Был под трактиром винный погребок,
Где для пьянчужек сыщется глоток;
На полке там, обшарпанной и низкой,
Стояли бренди и прозрачный виски.
Натура у обоих горяча,
И вот они заспорили, ворча;
Перчатку бросил галл нетерпеливый,
Шотландец поднял с миною спесивой.
Ты создан, чтобы скрашивать досуг
Селян тупых, носильщиков и слуг;
Безродный, недостоин задарма ты
Вдыхать моей бутыли ароматы.
Меня везли к монаршему двору —
Дарить веселье, отгонять хандру;
За мной, во время званого обеда,
Вели дворяне мудрые беседы;
Святой отец для подкрепленья сил
Меня в укромном шкапчике хранил.
А что за участь я обрел в итоге?
Стою в углу безрадостной берлоги,
Где вонью пропитался мой сургуч,
Куда не проникает солнца луч!
Ты мне обрыд, то хвастаясь, то ноя!
Да, наступило времечко иное;
Прекрасных дам ты радовал уста,
Выходит, век твой прожит не спуста.
Вот мне беда! Сегодня за изжогой
Ни лэрд нейдет сюда, ни смерд убогой;
Они, как титулованная знать,
Боятся спьяну дурачьем предстать.
Но скоро нам отыщется работа:
Не окрыляет пиво патриота,
И никогда трудящийся народ
Игристое вино не изберет;
Не забывай, что нет добра без худа,
И мы с тобой поднимемся отсюда.
Убожество! На княжеском столе
Я золотом светился в хрустале,
И мне вовек не надобно собрата,
Которого хлебают из ушата;
Да кто тебя, шотландского, не пей —
По языку и крови ты плебей;
Такому сброду пальца не подам я,
Противна мне твоя порода хамья.
Не странно, что поклонники твои
Сегодня пьют из ключевой струи,
И скоро здесь не сыщешь дуралея,
Кто б, от питья заморского хмелея,
За новшествами гнался, безголов —
Ни ассамблей, ни опер, ни балов.
Пора тебе домой! Ступай туда ты
В котомке голоспинного солдата;
Из-за тебя он ходит неглиже —
Давно рубаха пропита уже,
А там любого, кто имеет уши,
Корми враньем — они поверят чуши,
Хотя и здесь в фаворе всякий бред:
«В отечестве своем пророка нет».
Возьми меня! Мое отменно зелье,
Вселяет в души радость и веселье,
Но здешний я, и в этом весь конфуз!
Не турок я, не фрязин, не француз,
И лэрдов много, брезгающих мною,
Кто пьет тебя, не стоя за ценою,
Покуда до пылинки не пропьет
Полученный с издольщиков доход;
Те с горя подаются за моря
Иль стонут, кровососов костеря.
Да, им по вкусу сладость винограда,
Зато я не стригу мужичье стадо,
А тот из них, кто твой глотает яд,
Как нищий бродит, бос и голозад;
И у хозяйки для любимой дочки
И сыра нет, и масла ни брусочка;
Корова, что кормила бедняка,
Исчезла — нет ни капли молока;
Бугай, и тот был, в довершенье к бедам,
На мясо продан за коровой следом.
У девы заберет банкир-бандит
Приданое, но девство пощадит;
С тобой она последнего лишится,
И от насмешек мучиться девице;
Из-за тебя у люда на обед
Ни курицы, ни окорока нет;
Не будет встречи дружеской в трактире —
Долги народ таскает, словно гири,
Подсчитывая жалкие гроши
На пропитанье тела и души.
Похоже, что от нищего поэта
Тебе досталась ахинея эта;
Не то политик, мелкий клеветник,
В тебя недавно окунал язык!
Живи и радуй, булькая в баклаге,
Чердак поэта, хижину трудяги,
А я в бокале тонкого стекла
Украшу вид господского стола.
Да, я в поэтах разжигаю пламя,
И песни их несутся над полями,
Мной вдохновленный Аллана мотив
Звучал, и слух и души усладив;
О, как ни пой бурливая криница,
Подобных лэ не может повториться;
Не высвистят их птицы никогда
Для юноши, пасущего стада.
Но вот идет трактирщика супруга;
Довольно нам охаивать друга друга,
Послушаем ее, умерив пыл:
Пускай решит, кто в споре победил.
Мне дела нет до ваших глупых споров,
Уставшей от акцизов и поборов;
Когда кругом полно чиновных рож,
Придется экономить, хошь не хошь.
Заморский бренди нам не по карману,
Но если только чуточку шафрану
Добавит к виски ловкая рука —
Получится коньяк для бедняка.
Вот так слуга шагает, как вельможа,
Напяливши хозяйскую одежу;
Когда же в трех шагах от наглеца
Мелькнут черты знакомого лица,
Он, позабыв про барские ухватки,
С бульвара удирает без оглядки.