Бьет колокол к вечерне однотонный,

Стекает стадо медленно с холма,

Покинул поле пахарь утомленный —

И двое нас осталось — я и тьма…

Туманный мрак окрестность поглощает,

Торжественным покоем мир объят —

И только жук с жужжаньем пролетает,

Да колокольцы сонные гремят.

И лишь сова из древнего жилища,

Вотще ища управы у луны

На вторгшегося ночью на кладбище,

Посетует средь мертвой тишины.

Стоит окрест безмолвие такое,

Что на душу нисходит благодать,

И о блаженстве вечного покоя

Не устают надгробия шептать.

Здесь вязы кряжисты и тисы древни,

Укрыты дерном холмики земли,

Где в тесных кельях праотцы деревни

Себе навек пристанище нашли.

Ни утреннего ветра дуновенье,

Ни ласточка, вспорхнувшая с гнезда,

Ни петуха заливистое пенье

Их не пробудят больше никогда.

С работы в дом они не возвратятся,

Жена не разожжет для них очаг,

И дети к ним не выбегут ласкаться,

Ища любви в отеческих очах.

Серпу покорно уступала нива,

На пашне плуг пластам повелевал;

Как борозду вели они счастливо!

Как лес под их ударами стенал!

Пусть честолюбье не глядит брезгливо

На скромный жребий и полезный труд,

И пусть гордыня не вершит спесиво

Над ними свой несправедливый суд.

На меч, на древний род и на отличья,

На золото — напрасно уповать!

Достигший королевского величья —

И тот не сможет гроба миновать!

Надменные, не презирайте слепо

Тех, чьи надгробья скромны и малы,

Кому не ставят мраморного склепа,

Где выбиты почившему хвалы.

Иль памятник и амфора резная

Способны нам утрату возместить?

И разве в силах надпись гробовая

Глухое ухо смерти улестить?

Быть может, под плитою сей без славы

Истлело сердце, рвавшееся в бой,

А может, длань, достойная державы

Иль прикасанья к лире золотой.

Но Книга Знаний им не отворила

Накопленных сокровищ тайники,

А нищета порывы их гасила

И зажимала помыслы в тиски.

Вот так в морях жемчужины блистают,

Но этот свет не разрывает тьму;

И так цветы свой нектар изливают,

Не подарив ни капли никому!

Быть может, сельский Хэмпден несогбенный

Под вязами обрел последний кров,

Иль Кромвель, кровию необагренный,

Иль Мильтон, не оставивший стихов.

Приказывать сановному собранью,

Вступать, шутя, в смертельную борьбу,

Щедроты рассыпать бездумной дланью,

В глазах страны читать свою судьбу —

Им не дал Бог; но мерою одною

Отмерив добродетель и порок,

Он запретил глумиться над нуждою,

Плести интриг предательский клубок,

Таить нарыв во тьме души растленной,

Забыв, что значат совесть, стыд и срам,

И подле трона роскоши надменной

Курить священной музы фимиам.

Вдали толпы, безумьем одержимой,

Их здравый смысл от крайностей берег —

В юдоли сей стопой неутомимой

Брели они тишайшей из дорог.

Над прахом их свершиться поруганью

Нехитрые надгробья не дают,

А вирши, призывая к состраданью,

Пролить слезу прохожего зовут.

Неграмотная муза, как умела,

Оставила печальную печать —

Их лета, имена напечатлела

И притчу, как пристало умирать.

Кто, уходя навеки в жизнь иную,

Сей мир прекрасный кинуть не жалел?

Кто не тянул минуту роковую,

Когда назад в последний раз глядел?

Душа взывает, чтоб чело склонили,

Чтоб слезы пролились у наших ног!

Живая плоть еще кричит в могиле,

И теплится во прахе уголек!

И ты, заступник сих гробов забвенных,

Умрешь в свой час, и, может быть, к тебе

Придет питомец дум уединенных

И грустно спросит о твоей судьбе.

Седой старик, быть может, так ответит:

«Я помню, как по утренней росе

На холм он поднимался на рассвете,

Чтоб увидать зарю во всей красе.

Как у реки под искривленным буком

За часом час в молчании сидел,

К полуденным прислушивался звукам

И на воду бегущую глядел.

Как на опушке, с думою глубокой,

Когда, окончив труд, мы шли домой,

Внимал он песне птицы одинокой

И долго на закат глядел с тоской.

Как в роще той со взглядом воспаленным

Метался и губами шевелил —

Один, как перст, с душой опустошенной

Он опускался на землю без сил.

Но день настал — на холм он не поднялся

Полюбоваться юною зарей;

Настал другой — но он не появлялся

Ни в розе, ни в лесу, ни над рекой.

На третий день услышали селяне,

Как колокол по мертвому звонит…

Ты грамотный — прочти, вон там в бурьяне

Под каменной плитою он лежит».

«Спит юноша под этою плитою,

Навек покинув мир страстей и нужд.

Был Музе мил он лирою простою

И тихой меланхолии не чужд.

Душою был он щедрым и прекрасным —

И у Небес награду заслужил:

Он отдал слезы — все, что мог! — несчастным;

Все, что хотел он — друга — получил.

Теперь ступай, не стой над этим прахом —

Нам не дано прощать и осуждать;

Его душа с надеждою и страхом

Суда Господня будет ожидать».