Ты не найдешь в этой трагедии приманок, обеспечивающих успех театральным произведениям такого рода: здесь нет ни объяснений в любви, ни буйства страстей, ни пышных описаний, ни велеречивых рассказов. Однако пьеса моя не совсем уже разочаровала публику, а имена ее прославленных героев, величие их побуждений и новизна кое-каких выведенных мною характеров восполнили отсутствие названных выше прикрас. Сюжет прост, но охватывает столько общеизвестных событий, изменять которые можно лишь в той мере, в какой это оправдано непреложной необходимостью подчинить их правилам жанра, что мне пришлось быть особенно строгим к себе в смысле места и времени. Так как история не давала мне материала для женских образов, я вынужден был дать волю фантазии и вывел в трагедии двух героинь, равно не противоречащих исторической правде, коей я придерживался. Первая из них — лицо подлинное: это первая жена Помпея, с которой он развелся, чтоб породниться с Суллой, став мужем падчерицы его Эмилии. Развод Помпея подтвержден всеми его жизнеописателями, но ни один из них не сообщает, что´ стало потом с этой несчастною, которая именуется Антистией у всех них, за исключением некоего испанца, епископа Жеронского:{149} он называет ее Аристией, и я предпочел его версию — она благозвучнее. Молчание историков насчет этой женщины дало мне полную возможность измыслить для нее убежище, и я решил, что будет всего правдоподобней, если она найдет его у врагов своих обидчиков; это тем более убедительно, что позволяет добиться сильного сценического эффекта: она доставляет Серторию письма римских государственных мужей, которые Перпенна передал впоследствии Помпею, поступившему с ними так же, как он поступает у меня. Другая женщина — целиком плод моего вымысла, вдохновленного тем не менее самой историей. Последняя сообщает нам, что лузитаны{150} призвали Сертория из Африки, дабы он возглавил их борьбу против сулланцев, но мы не знаем, была у лузитан республика или монархия. Таким образом, ничто не препятствовало мне наделить их царицей, и, чтобы как можно больше возвысить ее, я сделал эту женщину наследницей Вириата{151} (чье имя она и носит), величайшего из мужей, которых Испания сумела противопоставить римлянам, и последнего, если не считать Сертория, кто оказал им сопротивление в иберийских провинциях. На самом деле царем он не был, но властью обладал поистине царской, и все те преторы и консулы, которых Рим слал против него и которых он столь часто громил, питали к нему такое уважение, что заключали с ним мирные договоры как с суверенным государем и законным противником. Умер Вириат за шестьдесят восемь лет до гибели того, о ком я пишу, так что измышленная мною царица вполне может быть его правнучкой или праправнучкой. Разбит он был консулом Квинтом Сервилием, а не Брутом{152}, как утверждает у меня эта монархиня: положившись на вышеназванного испанского епископа, я, к сожалению, повторил его ошибку. Ее легко исправить, изменив несколько слов в единственном стихе, где говорится о победителе Вириата и который должен звучать так:
Взошла Сервилия счастливая звезда.
Я, разумеется, знаю, что Сулла, так часто поминаемый в трагедии, умер за шесть лет до Сертория;{153} но автор, добиваясь единства действия, волен при нужде ускорять события; следовательно, то, что заняло целых шесть лет, я вправе уложить в шесть дней, а то и в шесть часов, если только это не совсем уж невероятно. Вот почему, отнюдь не противореча своим же словам, я вполне могу допустить, что смерть Суллы совпадает по времени с убийством Сертория и происходит уже после того, как Аркас отбыл из Рима с вестью об отречении диктатора от власти. Скажу больше: драматургу следует, конечно, строго соблюдать хронологическую последовательность; однако при условии, что действующие лица знакомы друг с другом и связаны общими интересами, мы отнюдь не обязаны считаться с точной датой их смерти. Сулла умер раньше, чем убили Сертория, но вполне мог пережить его, и зритель, обладающий обычно лишь поверхностным знанием истории, редко бывает оскорблен такой натяжкой, не выходящей за пределы правдоподобия. Это не значит, что я склонен возводить подобную вольность в общее правило, без каких бы то ни было ограничений. Смерть Суллы, например, нисколько не отразилась на положении Сертория в Испании и так мало повлияла на его судьбу, что, читая жизнеописание этого героя у Плутарха, мы не в силах установить, кто же из двоих скончался первым, если только не почерпнули соответствующих сведений в других источниках. Другое дело — события, приводящие к гибели государств, разгрому борющихся партий, изменению хода истории, как, скажем, смерть Помпея: автор, у которого она предшествовала бы убийству Цезаря, неизбежно навлек бы на себя негодование публики. К тому же я вынужден был несколько приукрасить и оправдать войну, которую Помпей, равно как иные римские деятели, продолжал вести против Сертория и после того, как добровольное отречение и смерть тирана позволили, хотя бы по видимости, возродить республику. Это в самом деле нелегко объяснить. Можно не сомневаться, что стремление к самовластию, привитое римлянам Суллой, не умерло вместе с ним и что Помпей, а также многие другие, кто втайне помышлял занять место диктатора, боялись, как бы Серторий не стал для них серьезной преградой — то ли в силу его неизменной любви к родине, то ли по причине его громкой славы и талантов, которые заставили бы римлян отдать ему предпочтение в случае, если бы потрясенное в своих основах государство оказалось не в состоянии обходиться без единого владыки. Не желая принижать Помпея тайным и ревнивым честолюбием, семена которого распустились впоследствии столь пышным цветом и которое, вероятно, было истинной причиной войны в Испании, я счел уместным продлить жизнь Суллы и объяснить несправедливость происходящего крайностями его диктатуры. Это дало мне также возможность поведать, к чему приводит горячая любовь Помпея к Аристии, с которой он, вне сомнения, сошелся бы снова, если бы не страшился тирана, чье ненавистное, хотя и прославленное имя придает особый вес рассуждениям о политике, составляющим душу моей трагедии.
Конечно, Помпею несколько изменяет обязательное для полководца благоразумие, когда он, положась на слово Сертория, едет для переговоров в город, где глава враждебной партии является полным хозяином; но доверие смельчака к смельчаку, римлянина к римлянину дает ему известные основания не опасаться ловушки со стороны столь великого человека. Он — и здесь я не могу не согласиться с критиками — мало заботится у меня о своей безопасности, но мне не удалось бы сохранить единство места без этого намеренного промаха, в котором повинен не мой недосмотр, а слишком стеснительное правило. Если же на твой взгляд, читатель, этот промах нельзя извинить даже тем, что Помпею не терпится увидеть жену, все еще страстно любимую им, и он боится, как бы, не зная его намерений, она не нашла себе другого мужа, ты все равно отпустишь мне мой грех за наслаждение, доставленное тебе сценой переговоров, которая, по мнению многих знатнейших и умнейших людей при дворе, одна стоит всей пьесы. Снисходительность твою не осудит и сам Аристотель, дозволяющий иногда показывать на сцене вещи, противоречащие здравому смыслу{154}, коль скоро есть надежда, что они будут благосклонно приняты публикой и, способствуя успеху представления, оправдают подобную благосклонность.