Настал великий день, предвестник многих благ!

При кликах радости свершится этот брак,

Мир меж парфянами и нами знаменуя.

Он распрей тягостных рассеет мглу ночную,

Освободит сестру парфянского царя,

И мира прочного нам заблестит заря.

Сирийцев и парфян война уже не давит.

Царица наконец сегодня нам объявит,

Кто из царевичей, державных близнецов,

По праву старшинства взойдет на трон отцов,

Кому назначено венчанное господство.

Узнаем от нее мы тайну первородства,

И станет к вечеру — так решено судьбой —

Один властителем и подданным другой.

О, как достойна, брат, царица восхищенья!

Подумай: все простив, оглохнув к зову мщенья,

Она сопернице готовит трон, смирясь!

Пред той, кого сама затаптывала в грязь,

Пред Родогуною, униженной рабыней,

Ей гордую главу склонить придется ныне,

Затем что пленницу супругой назовет

Царевич-первенец, кого держава ждет.

Должно быть, ты права, но расскажи сначала

О том, что Сирию так долго омрачало.

Меня здесь не было, сестра, с тех давних пор,

Как в день несчастливый великий Никанор

С победной высоты пал в бездну униженья:

Преследуя парфян, разбитых им в сраженье,

Он к ним же в плен попал. Мятеж тогда разжег

Злокозненный Трифон, коварен и жесток.

Он жаждал трон занять, пока в плену владыка,

И преуспел — почти. Забыть ли, Лаоника,

Что половиною страны он овладел?

Царица, сетуя на горестный удел,

Страшась предательства порою этой смутной,

За жизнь царевичей дрожала поминутно:

Над беззащитными, казалось, меч навис.

Но тут ей удалось отправить их в Мемфис,

Где брат ее царил^{81}. Я жил там с ними вместе.

Разноречивые к нам приходили вести

О тех событиях, что потрясали вас,

И ложь от истины не отличал наш глаз.

В боях четырежды изменником разбиты,

Мы лишь у этих стен могли искать защиты.

Трифон нас осадил, и, в довершенье бед,

Разнесся слух, что царь покинул этот свет,

Что умер он в плену. Народ, утратя разум,

Противоборствовал царицыным приказам,

И требовали все — пусть в новый вступит брак.

Что было делать ей? Теснит снаружи враг,

Внутри опоры нет. Пришлось душой смириться.

Брат Никанора стал избранником царицы.

Сначала Антиох во всем удачлив был:

Он в яростном бою мятежников разбил

И те, осаду сняв, стремительно бежали —

Теперь уже они за жизнь свою дрожали.

Трифон в сраженье пал, царь выиграл борьбу

И, все завоевав, всем изменил судьбу.

Своим племянникам вернуть престол наследный

Он прежде обещал, но, путь свершив победный,

Как бы забыл о том, и горестная мать

Не смела сыновей на родину призвать.

Семь мирных лет прошло, и, полон духом бранным,

Замыслил Антиох отмщение парфянам

За то, что Никанор погиб у них в плену,

И снова с Парфией он развязал войну.

Сирийские войска вошли в ее пределы,

Подобно молниям, разили насмерть стрелы,

И подвигам царя мы потеряли счет…

Я после доскажу — царевич к нам идет,

Оставлю вас вдвоем.

Не убегай в испуге:

Вы оба мне нужны для дружеской услуги.

Я потерял покой. Решенья близок срок,

Душа полна надежд, душа полна тревог.

Узнает этот день, сияющий и юный,

Владеть ли мне венцом и вместе — Родогуной,

Изведать ли восторг, в унынье ль прозябать:

О том всей Сирии сегодня скажет мать.

По воле случая, слепой, капризной воле,

Я выиграть могу, лишь брата обездоля,

А мы с начальных лет так дружны и близки,

Что нет блаженства мне во тьме его тоски.

Я больше обрету, решившись на утрату:

Трон искусительный пусть достается брату,

А Родогуна мне. Я буду счастлив с ней,

Всех тронов на земле царевна мне милей,

Величья шаткого ее любовь дороже.

Брат будет царствовать, он старше иль моложе,

И не нарушится вовеки наш покой

Его обидою или моей тоской.

Ступай же, Тимаген, к Селевку с порученьем,

Скажи, что за нее плачу я отлученьем

От права старшинства. Поярче распиши,

Как дивен царский сан, как сладок для души:

Да позабудет брат от радости великой,

Чем он мне жертвует, чтоб стать моим владыкой.

Царевну разыщи, вступи с ней в разговор,

Зажги участием ее небесный взор,

Скажи, что мне венец, быть может, уготован,

Но взором к ней одной я навсегда прикован;

Пусть за него лилась мужей славнейших кровь,

Его отвергну я в надежде на любовь.

Твой брат сюда идет, и ты, научен страстью,

Искуснее, чем я, прельстишь Селевка властью.

Немею, трепещу, в глазах мутится свет…

О, как он будет прав, когда мне скажет — «Нет!»

Могу ли высказать, что душу мне туманит?

Обиден твой вопрос: он нашу дружбу ранит.

Она-то, милый брат, — предмет моих тревог.

В равенстве жили мы — вот в чем ее залог,

Ее прекрасная, надежная опора.

Она нарушится — увы! — и очень скоро:

Один утратит все, другой все обретет,

И заколеблется вернейший наш оплот,

Стыда и зависти не выдержав обузы,

И братской нежности — как знать? — ослабнут узы.

С рождения, Селевк, едины мы во всем;

Я тоже думаю всечасно об одном

И, кажется, нашел целительное средство…

Есть у меня оно: державное наследство,

Все, чем пленяет власть, тебе я уступлю.

Отныне ты мой царь. Но, Антиох, молю:

Отдай царевну мне в отплату за державу.

Ты будешь властвовать спокойно и по праву,

И зависть никогда мне сердце не смутит,

И никогда твой сон не потревожит стыд.

Мы дружбу сохраним, своей довольны частью,

Я — Родогуною, ты — безраздельной властью.

Увы!

Но чем, скажи, раздел мой нехорош?

Свое желание разделом ты зовешь,

Мечтая, трон отдав, присвоить клад бесценный,

Клад, что дороже мне сокровищ всей вселенной.

Как! Родогуна?..

Да. Они все подтвердят.

Так ценишь ты ее?

Ты меньше ценишь, брат?

Сирийский трон отдам, чтобы назвать своею!

Все троны Азии за обладанье ею!

Ты любишь?..

Любим мы равно и ты и я.

Об этом боль души, об этом скорбь моя.

Я втайне уповал — мечтаешь ты о власти,

И сердцу твоему другие чужды страсти,

Но к трону холоден, к почету не ревнив,

Ты сделал выбор свой, меня опередив.

Несчастный Антиох!

О, как судьба сурова!

Я уничтожил бы соперника другого!

Как много нежности таится в слове «брат»!..

Всех уничтожил бы, но для меня ты — свят.

Мне братская приязнь сегодня горше казни.

Чему ж уступим мы? Любви или приязни?

Любви, Селевк, любви — она всего сильней,

А наша дружба — что ж, прольем слезу над ней.

Высокий дух легко пожертвует державой

И увенчается за это вечной славой,

Но кто, покорствуя, отдаст свою любовь,

Тот жалкий человек, в нем ледяная кровь.

Утратив гордый дух в безумном ослепленье,

Царевне оба мы наносим оскорбленье:

Посмели мы забыть, в огне любви горя,

Что стать она должна супругою царя.

Не знаю, кто из нас в порфиру облачится,

Но знаю: ей пристал высокий сан царицы,

А мы, безумные, в мечтах о ней одной,

Хотим, чтоб подданный ее назвал женой!

Так примем же венец. Равно великодушно

И властью пренебречь, и власть принять послушно,

Коль честолюбие лежит у ног любви.

Жестоким, горестным наш жребий назови,

Но с ним, с незыблемым, не будем спорить втуне,

Дабы достался трон прекрасной Родогуне.

Но так же важно, брат, чтоб в грозный этот день

И дружбу, как любовь, не омрачила тень.

Ты помнишь, почему пожрало Фивы пламя

И в Трое кровь текла багряными ручьями?^{82}

Грозит сейчас и нам та самая беда,

Что знаменитые сгубила города,

Что стольких в Греции и в Азии скосила.

Какая в ревности неистовая сила!

Обоих трон влечет — заветная мечта,

Одна и та же нас пленяет красота:

В одном погибель Фив, в другой погибель Трои.

Царевной и венцом владеть не могут двое,

Неразделим, един владыка и супруг,

И право старшинства, пустейший этот звук,

На слове матери основанное право —

В нем сладость одному, другому в нем отрава.

Для обойденного такой раздел таит

Исток угрюмых дум, язвительных обид.

Захочет он восстать — и на кого? На брата.

Подумай, чем для нас грядущее чревато.

Так закалим сердца, чтобы враждебный рок

На рознь и ненависть обоих не обрек!

От взора женского наш взор да не ослепнет,

Наперекор судьбе пусть наша дружба крепнет,

Оглохнем к зависти, забудем боль утрат,

И братским счастием да будет счастлив брат:

Что было пагубой для древних Фив и Трои,

То нас объединит, надежность уз утроя.

Мы, верные любви, над ревностью смеясь,

Вовек не разорвем родства и дружбы связь,

И более того: со жребием не споря,

Усладу обретем в тлетворной чаше горя.

И хватит сил у нас на это?

Погоди:

Довольно и того, что сердце из груди

Исторгнуть я готов, чтобы оно молчало

И слово разума властительно звучало.

Я тем же чувством, брат, исполнен и согрет.

Хранить его всегда дадим себе обет,

Чтоб отвели удар от дружбы нашей боги

В суровые часы смятенья и тревоги.

Ты прав. Попросим их о том, чтобы вражда

Не проползла змеей меж нами никогда.

Великий будет царь у Сирии счастливой!

Что диво для тебя, то для меня не диво.

Я знал, что выстоять у них достанет сил,

Их верность предвкушал и с ними скорбь делил.

Но свой рассказ, сестра, продолжи, сделай милость.

Начну тогда с того, на чем остановилась.

Так вот, на Парфию напала наша рать.

Верх то противникам, то нам случалось брать,

Победа реяла над ними и над нами,

Касаясь их и нас могучими крылами,

Но после многих битв избрала вражий стан

И стал бы Антиох добычею парфян,

Когда б, израненный и на краю могилы,

Властитель не собрал слабеющие силы

И не убил себя бестрепетной рукой,

Позора избежав, погибнув как герой.

Еще один удар постиг царицу вскоре,

Еще мучительней и нестерпимей горе.

Не умер Никанор. Слух оказался лжив,

Что он погиб в плену; он здравствует, он жив

И, тяжко оскорблен замужеством царицы,

Задумав отомстить, сбирается жениться^{83},

На узы брачные сменяет груз оков:

С ним сочетать сестру парфянский царь готов.

Царевна, что теперь любима сыновьями,

И в их родителе зажгла когда-то пламя!

Царицыным гонцам не внемлет Никанор,

Не хочет изменить суровый приговор,

И оправдания и просьбы отвергая:

Прощенья нет жене, когда мила другая.

Он жаждет уязвить царицу побольней,

Твердит, что новый брак он заключит при ней,

Что сам сорвет венец с ее главы постылой,

Дабы украсить им чело парфянки милой.

Подвигнула ли месть его на этот шаг?

Иль думал укрепить свой с Родогуной брак,

Чтобы сирийский трон по праву мог достаться

Тем детям, что у них когда-нибудь родятся?

Решась у сыновей отнять наследный трон,

Парфянку взяв с собой, он, гневом ослеплен,

Повел на Сирию враждебные отряды,

И те, ликуя, шли, добыче легкой рады.

Увидев между тем, что он неумолим,

Что надо жертвовать собою или им,

Царица отреклась навек от Никанора.

Он боле ей не муж, а на расправу скорый,

Неправый судия. В ней справедливый гнев

Пожаром запылал, любовь преодолев.

Засаду хитрую противнику устроя,

Она бестрепетно сражалась в гуще боя.

Под натиском таким враги бежали вспять.

Был Никанор убит. Что мне еще сказать?

Царица с ним сама, по слухам, рассчиталась.

И вот соперница в добычу ей досталась!

Не будь меня вблизи, поверь мне, Тимаген,

Невыносим бы стал для Родогуны плен.

Как было сладостно ее терзать царице

И воздавать за все вдвойне, втройне, сторицей!

Одно я слышала: «Унизь и не жалей».

Но только на словах я подчинялась ей.

Меж тем парфянский царь, пылая гневом ярым,

Обрушился на нас и, смятая ударом,

Бежала наша рать, и мы побеждены,

И мира у него просить принуждены.

Кичась победою и нашим униженьем,

Не стал бы царь внимать смиренным предложеньям,

Но опасался он за жизнь своей сестры.

Сегодня видишь ты развязку той игры.

Царица сыновьям отправила посланье:

Пусть возвращаются. У ней одно желанье —

Отдать наследнику венец и царский трон.

Светило повое взошло на небосклон:

Явилась ко двору царевна из темницы.

Парфянин поспешил меж тем в свои границы —

К ним подошли в те дни армянские войска^{84}.

Он больше нам не враг, меж нами связь крепка,

Ждет Родогуну трон, но, к счастью иль к несчастью,

Царевичи равно к ней воспылали страстью.

Едва увидели царевну в первый раз —

Слепой бы увидал, что ей сдались тотчас.

Они соперники, их скорби не измерить,

Но оба доблестны, и в них нельзя не верить.

К ней, к их возлюбленной, ты ныне так близка…

Кто Родогуне мил, не ведаю пока.

Не доверяешь мне? Ты осторожна стала.

Но вот она сама; расстаться нам пристало;

Ее грядущий сан повелевает мне

Тебя оставить с ней, сестра, наедине.

Неведомой беды я чувствую дыханье,

И стынет в жилах кровь, и никнет упованье.

Поговори со мной, тревогу разгони

Или терпение и мужество вдохни.

Откуда, госпожа, в столь славный день тревога?

Он, славный этот день, сулит мне слишком много,

И в щедрости судьбы дурной я вижу знак.

Меня не радует ни царский трон, ни брак,

И непривычная нашептывает робость —

Брак западню таит, а трон повергнет в пропасть.

Провижу в радости горючий ключ скорбей,

Оковы новые взамен былых цепей.

Боюсь, недоброе замыслила царица.

Но поклялась она с тобою примириться.

Вражду властителей лишь смерть одна уймет.

Их примиренье — ложь, лукавый изворот.

Царице я страшна, ей власть моя опасна,

Мне ж страшен этот страх и, знаю, не напрасно.

Пусть я себя смирю, скрепясь и сердце сжав,

От мести откажусь для блага двух держав,

Забуду прошлое, прощу позор плененья,

Но в этом мире есть такие оскорбленья,

Что оскорбитель мнит — их невозможно снесть,

И чудится ему безжалостная месть,

Протянутой руке поверить он не может,

Его снедает страх и подозренье гложет,

И оскорбленного стереть он должен в прах,

Чтоб сбросить этот гнет, осилить этот страх.

Вот что готовит мне царица.

Видят боги,

Смущают твой покой напрасные тревоги.

Зачем ревнивый гнев ты ставишь ей в упрек?

В ней ревность Никанор изменою разжег,

И, обезумевши, она его убила.

Соперница в любви, ты ей была постыла;

Добыча тайных мук и ярости слепой,

Она безжалостно глумилась над тобой.

Немалый нужен срок и повод важный нужен,

Чтобы порыв страстей был разумом остужен.

Подумай: много раз могла б сказать она,

Что нет прощенья мне, так велика вина

Тебя поддерживать, ослушавшись запрета,

Но госпожа моя, закрыв глаза на это

И милосердия, быть может, не чужда,

Добра и ласкова была со мной всегда.

Что было, то прошло. И вижу я и знаю —

Ты для нее сейчас как будто дочь родная.

Но если все-таки другое угляжу —

Клянусь, я в тот же миг тебя предупрежу:

Я предана тебе, ты знаешь, не для виду.

К тому же новый царь не даст тебя в обиду.

Кто б ни взошел на трон, она — царица-мать,

И сын ее речам не может не внимать.

Кто б ни взошел на трон, к тебе он полон страсти.

Чего ж страшишься ты? Какой ты ждешь напасти?

Мне брак с одним из них — тяжеле тяжких мук.

Ужель не по сердцу тебе такой супруг?

Равно одарены достоинствами братья,

И равную приязнь должна бы к ним питать я,

Но нет равенства тут: пусть оба хороши,

Один, всегда один избранник у души.

Есть чувство тайное, что сердце с сердцем вяжет,

И в мире нет прочней незримой этой пряжи;

Нам не дано постичь и объяснить его —

Двух любящих сердец сладчайшее родство.

Таков устав судьбы, и я не исключенье,

Не к двум, а к одному в душе моей влеченье.

Другой ему под стать по виду, по уму,

Но отвращение я чувствую к нему.

Как прихотлива ты, любовь, как непонятна!

Его супругом звать мне было бы приятно,

Но у него есть брат… Мучительный удел —

Быть разлученной с тем, кто сердцем завладел.

Готова приложить все силы, все старанья…

Нет, Лаоника, нет, вотще не жди признанья

И к опрометчивым не понуждай словам:

Кто предназначен мне, тому судьбу отдам.

Пусть нелюбимому достанусь во владенье —

Печаль не проскользнет в глазах и легкой тенью.

Стенания любви священный долг уймет,

И место милого супруг в душе займет,

Да не дерзнет сказать мой самый лютый ворог,

Что не его люблю, не он один мне дорог.

Скрываешь от меня? Боишься говорить?

Я от самой себя хотела б это скрыть.

И все же от меня скрываешься напрасно:

Я поняла давно, давно мне стало ясно,

Что любишь…

Замолчи! Прихлынет кровь к щекам

И, поймана тобой, свою любовь предам.

Не смей же вырывать невольных показаний,

Я не прощу тебе насильственных признаний.

Но слишком тягостен мне этот разговор:

Случайные слова, красноречивый взор, —

И угадаешь ты… Беседу прерываю,

Но помни: на тебя я твердо уповаю.

Мое спокойствие теперь в твоих руках.

Поверь, служу тебе за совесть, не за страх.