Мистер Энтвисл задумчиво смотрел на доктора Ларраби. Жизненный опыт научил его мысленно давать оценку людям. Нередко ему приходилось действовать в трудных ситуациях или заниматься щекотливыми делами. Он стал настоящим мастером, когда следовало выбрать наиболее правильный подход. Как же наилучшим образом подойти к доктору Ларраби в этом трудном деле... так чтобы доктор не счел, что брошена тень на его профессиональную компетентность?

Откровенность, подумал мистер Энтвисл, или, по крайней мере, частичная откровенность. Признаться, что подозрения родились на основании случайно высказанного предположения недалекой женщины, было опрометчиво. Ведь доктор Ларраби не знал Кору. Мистер Энтвисл откашлялся и смело принялся за дело:

– Я хочу посоветоваться с вами по очень деликатному вопросу. Возможно, вы обидитесь, но я искренне надеюсь, что этого не случится. Я знаю, что вы разумный человек. Уверен, что и на самое абсурдное предположение лучше всего было бы дать разумный ответ – а не отвергать его с ходу. Дело касается моего клиента, покойного мистера Абернети. Спрошу прямо: вы совершенно уверены, что он умер по естественным причинам?

Цветущее добродушное лицо доктора Ларраби выразило глубочайшее изумление.

– Какого черта... Само собой, по естественным. Ведь я выдал свидетельство о смерти, не так ли? Если бы я не был абсолютно уверен...

– Конечно, конечно, – прервал его мистер Энтвисл. – Уверяю вас, что я и не предполагал ничего другого. Но я был бы рад иметь ваше твердое заверение в виду, э... распространяющихся слухов.

– Слухов? Каких слухов?

– Трудно сказать, как они возникают, – ответил мистер Энтвисл. – Но лично я считаю, что их необходимо пресечь, и по возможности авторитетно.

– Абернети был больной человек. Он страдал от болезни, которая привела бы к роковому исходу самое меньшее, я бы сказал, через два года, а возможно, и на много раньше. Смерть сына ослабила его волю к жизни и сопротивляемость организма. Признаюсь, я не ожидал столь быстрого конца, но прецедентов в этом смысле сколько угодно. Любой врач, который точно предсказывает, когда именно умрет его пациент или сколько он проживет, просто шарлатан. Индивидуальный фактор не поддается точному учету. Слабый человек проявляет вдруг неожиданную силу сопротивления, а сильный погибает.

– Я все это понимаю и не сомневаюсь в вашем диагнозе. Мистер Абернети был, хотя это и звучит несколько мелодраматично, обречен. Я спрашиваю вас только об одном: возможно ли, чтобы человек, знающий или подозревающий свою обреченность, сократил по собственной воле время ожидания смерти или что кто-то сделал это за него?

Доктор Ларраби нахмурился:

– Вы имеете в виду самоубийство? Абернети был не из таких.

– Понимаю. Можете вы заверить меня, говоря медицинским языком, что подобное предположение абсолютно невозможно?

Доктор поерзал в кресле.

– Я бы не воспользовался словом «невозможно». После смерти сына жизнь для Абернети утратила былую привлекательность. Я считаю, что самоубийство было бы маловероятным, но назвать его невозможным не рискну.

– Вы судите с психологической точки зрения, а я, когда говорил о медицинской точке зрения, имел в виду следующее: делают ли обстоятельства его смерти невозможным такое предположение?

– Нет, нет, этого я сказать не могу. Он умер во сне, это случается часто. Не было никаких оснований предполагать самоубийство и никаких свидетельств подобного умонастроения. Если требовать вскрытия всякий раз, когда серьезно больной человек умирает во сне...

Лицо доктора побагровело.

– Конечно, конечно, – поспешил, согласиться мистер Энтвисл. – Но если бы были такие доказательства, о которых вы не знали? Если, например, он что-нибудь сказал кому-нибудь?

– Что-нибудь, свидетельствующее о том, что он подумывает о самоубийстве? А он такое говорил? Должен сказать, это меня удивляет.

– Но если бы это было так – это чисто гипотетическое предположение, – можете ли вы исключить такую возможность?

Доктор Ларраби раздумчиво сказал:

– Нет, нет, этого сделать я не могу, но я был бы очень удивлен.

Энтвисл поспешил развить достигнутый успех.

– Тогда, если мы предположим, повторяю, чисто гипотетически, что смерть его не была вызвана естественными причинами, что могло вызвать ее? Я имею в виду медицинские препараты.

– Их могло быть несколько. Напрашивается мысль о каком-нибудь наркотике. Следов цианоза на трупе не было, да и поза была совершенно спокойной.

– Принимал он какие-либо снотворные?

– Да, сламберил, весьма надежный и безобидный транквилизатор. Я выписывал ему по одной упаковке. Да и принимал он его не каждый вечер. Доза даже вдвое или втрое больше предписанной и то не могла бы оказаться смертельной. К тому же я помню, что после его смерти видел почти полный флакон на умывальнике.

– А что еще вы ему прописывали?

– Разные вещи: лекарства с маленьким содержанием морфия, которые он должен был принимать в случае приступов боли, микстуру для пищеварения, витамины в капсулах.

Мистер Энтвисл оживился.

– Витамины в капсулах? Помню, мне как-то тоже их прописывали. Маленькие круглые желатиновые капсулы?

– Да. Они содержат в себе адексолин.

– А можно ли подмешать что-нибудь в одну из таких капсул?

Доктор казался все более удивленным.

– Но, разумеется, никто и никогда... Послушайте, куда вы клоните?! Бог мой, вы предполагаете убийство?

– Я и сам не знаю, что я предполагаю. Просто спрашиваю, возможно ли это?

– Но какие же у вас доказательства, чтобы выдвигать подобное предположение?

– У меня нет доказательств, – устало ответил Энтвисл. – Мистер Абернети умер. Особа, с которой он говорил, также мертва. Все это только слухи, неопределенные, расплывчатые слухи, и я хочу пресечь их, если возможно. Если вы скажете мне, что никто ни в коем случае не мог отравить Абернети, я буду счастлив! Вы снимете огромную тяжесть с моей души, уверяю вас.

Ларраби встал и зашагал по комнате взад и вперед.

– Я не могу сказать вам этого, – ответил он наконец. – Конечно, кто угодно мог вскрыть капсулу и заменить содержимое, скажем, чистым никотином или десятком других веществ. Кто угодно мог подмешать что-нибудь в его еду или питье. Разве это не более вероятно?

– Возможно. Но, видите ли, в момент его смерти в доме были только слуги, но я не думаю, что это был кто-то из них, я даже уверен, что это не так. Поэтому я ищу, так сказать, какой-то препарат замедленного, так сказать, действия. Нет ли какого-либо препарата, которым можно было бы воспользоваться так, чтобы жертва умерла, например, спустя несколько недель?

– Соблазнительная идея, но, боюсь, совершенно несостоятельная, – сухо ответил врач. – Я знаю, Энтвисл, что вы разумный человек, но скажите: кто именно сделал такое предположение? Оно кажется мне просто абсурдным.

– А вам Абернети ничего не говорил? Не намекал, что кто-то из родных хочет устранить его?

Доктор с любопытством взглянул на Энтвисла.

– Нет, ничего подобного я от него не слышал. А вы совершенно уверены, Энтвисл, что кто-то не хочет привлечь к себе внимания? Ведь некоторые люди истерического склада внешне производят впечатление вполне разумных и нормальных.

– Хотел бы надеяться, что так оно и есть. Это вполне могло быть.

– Давайте разберемся. Кто-то, полагаю, это была женщина, утверждает, что Абернети сказал ей об этом.

Юрист, загнанный в угол, неохотно рассказал о высказываниях Коры на похоронах. Лицо доктора Ларраби прояснилось.

– Дорогой мой, я бы не стал обращать на это внимания! Женщины в определенном возрасте бывают совершенно неуправляемыми и безответственными и могут сказать все что угодно.

Энтвислу не очень понравился столь беспечный подход доктора к делу. Ведь ему самому приходилось встречаться со множеством истеричных, неуравновешенных женщин, мечтающих лишь о том, чтобы произвести впечатление.

– Возможно, вы правы, – сказал Энтвисл, поднимаясь. – К несчастью, мы не можем поговорить с ней на эту тему, так как ее самоё убили.

– Как убили? – Казалось, что доктор Ларраби усомнился в трезвости ума своего собеседника.

– Вы, возможно, читали в газетах. Миссис Ланскене в Беркшире.

– Конечно... Я и понятия не имел, что она родственница Абернети. – Доктор Ларраби выглядел искренне потрясенным.

Чувствуя, что отплатил доктору за его прежнее профессиональное высокомерие, Энтвисл вышел. Он, однако, сознавал, что беседа с врачом не рассеяла его собственных сомнений и подозрений.

II

В Эндерби юрист решил поговорить с Лэнскомбом и для начала поинтересовался планами дворецкого на будущее.

– Миссис Лео просила меня остаться здесь до продажи дома. Я буду очень рад услужить ей. – Он вздохнул. – Надеюсь, сэр, вы извините меня, если я скажу, что очень расстроен продажей дома. Ведь я столько лет пробыл здесь и видел, как выросли все молодые леди и джентльмены. Мне всегда думалось, что мистер Мортимер унаследует дом после своего отца и поселит здесь свою собственную семью. Было договорено, сэр, что, когда я уже не смогу продолжать работать, я переберусь в северную сторожку. Это такое милое местечко. Я заранее предвкушал, какие чистоту и порядок я там наведу. Теперь ничему этому не бывать.

– Сожалею, Лэнскомб. Имение должно быть продано как единое целое, но с вашим наследством...

– О, я вовсе не жалуюсь, сэр. Я очень тронут щедростью мистера Абернети. Моя замужняя племянница просила меня поселиться вместе с ее семьей, но, видите ли, это совсем не то, что остаться жить в поместье.

– Знаю, – вздохнул Энтвисл. – Этот новый мир суров к нам, старикам. Жаль, что я так редко виделся с моим старым другом перед его кончиной. Как он выглядел в последние месяцы?

– Ну, сэр, он был сам не свой после смерти мистера Мортимера.

– Да, это горе сломило его. К тому же он был больным человеком, а у больных часто бывают странные фантазии. Насколько я понял, в последние дни жизни этим грешил и мистер Абернети. Быть может, он иногда говорил о каких-то врагах, о том, что кто-то хочет причинить ему вред? Скажем, подмешать отраву в кушанье?

Старый Лэнскомб казался удивленным и шокированным.

– Не могу припомнить ничего такого, сэр.

Мистер Энтвисл внимательно посмотрел на него.

– Вы преданный слуга, Лэнскомб, я знаю. Но если у мистера Абернети и бывали такие причуды, то ведь в этом нет ничего особенного... просто, э-э... признак болезненного состояния.

– Вот как, сэр? Могу только сказать, что мистер Абернети никогда не говорил ничего подобного мне или в моем присутствии.

Юрист понял, что лучше сменить тему.

– Перед смертью ваш хозяин пригласил к себе погостить кое-кого из родственников. Насколько мне известно, племянника и двух племянниц с мужьями. Доставили ему удовольствие эти визиты? Или он был разочарован?

Глаза Лэнскомба приобрели отчужденное выражение, спина чопорно выпрямилась.

– Мне об этом ничего не известно, сэр.

– А я думаю, вы кое-что знаете, – мягко возразил собеседник. – Вы хотите сказать, что не ваше дело распространяться о подобных вещах. Но бывают случаи, когда приходится нарушать принятые правила. Я был одним из самых старинных друзей вашего хозяина и очень любил его. Вы тоже. Поэтому я спрашиваю вас не как дворецкого, а как человека.

Лэнскомб помолчал мгновение, потом осведомился своим бесцветным голосом:

– Что-нибудь не так, сэр?

– Сам не знаю. Надеюсь, что нет. А вам не казалось, будто что-то неладно?

– Разве только после похорон, сэр. Я не могу точно сказать, в чем, собственно, дело. Но миссис Лео и миссис Тимоти, обе они были вроде бы не в своей тарелке, когда все остальные разъехались.

– Вам известно содержание завещания?

– Да, сэр. Миссис Лео подумала, что мне, пожалуй, это будет интересно. Позволю себе сказать, сэр, что, на мой взгляд, завещание очень справедливое.

– Безусловно. Но, я думаю, это не то завещание, которое мистер Абернети хотел составить сразу после смерти сына. Не ответите ли вы теперь на мой вопрос?

– Это ведь только мое личное мнение, сэр, вы понимаете...

– Само собой разумеется. И что же?..

– Хозяин, сэр, был очень разочарован после визита мистера Джорджа. Мне кажется, он надеялся, что мистер Джордж похож на мистера Мортимера. Но мистер Джордж, с позволения сказать, оказался совсем не того склада. Супруга мисс Лауры, матери мистера Джорджа, всегда считали неподходящей для нее парой, и, я боюсь, мистер Джордж пошел в него. Потом приезжали барышни со своими мужьями. Мисс Сьюзен сразу пришлась хозяину по душе, такая красивая и бойкая молодая женщина, но вот, по-моему, муж ее мистеру Абернети не понравился. Леди сейчас выбирают себе странных супругов, сэр.

– А другая пара?

– О них я мало что могу сказать. Очень приятные молодые люди и на вид такие симпатичные. Мне кажется, хозяин был рад видеть их здесь. Вот только... мне думается, он всегда избегал тех, кто выступает в театрах... Как-то он сказал мне: «Не могу понять, почему теперь всех тянет на сцену. Дурацкое занятие. Лишает людей остатков здравого смысла. И, уж во всяком случае, отражается на морали, нарушает чувство меры». Конечно, он прямо не имел в виду...

– Да, да, я понимаю. Ну а после этих визитов мистер Абернети ездил сам, сначала к брату, а потом к своей сестре миссис Ланскене, не так ли?

– Насчет этого мне ничего не известно, сэр. Он как-то лишь обмолвился при мне, что собирается к мистеру Тимоти, а после куда-то в Сент-Мэри... запамятовал, как дальше.

– Так, так. Не припомните ли, что он говорил об этих поездках по возвращении?

Лэнскомб задумался.

– Прямо даже не знаю, что сказать... Он был доволен, что снова дома. Сказал, помню, что поездки и ночевки в чужих домах утомляют его. Вообще-то хозяин имел привычку говорить сам с собою вслух, не обращая на меня внимания, если я был рядом. Это и неудивительно: ведь он так привык ко мне.

– И доверял вам.

– Но я очень смутно помню его слова. Что-то насчет того, что он не знает, куда кто-то подевал свои деньги. Полагаю, это о мистере Тимоти. А потом он говорил, что, дескать, «женщина может быть дурой в девяноста девяти случаях и оказаться удивительно умной в сотом». Потом добавил: «Только сверстникам можно выложить все, что у тебя на душе. Они не подумают, как молодежь, что ты просто фантазируешь». И еще, но я не знаю, в какой связи: «Не очень-то красиво подстраивать людям ловушки, но, право, не вижу, что я еще могу сделать». По-моему, сэр, он имел в виду помощника садовника: у нас как раз в то время начали пропадать персики из оранжереи.

Однако мистер Энтвисл не считал, что Ричард Абернети имел в виду помощника садовника. Задав еще пару вопросов, он отпустил Лэнскомба и начал анализировать то, что узнал. Кое-что явно наводило на размышления. Безусловно, когда Ричард говорил о женской глупости и уме, он думал не о своей невестке Мод, а о сестре Коре. И это ей он рассказал о своих «фантазиях». Кроме того, он упоминал о ловушке. Ловушке для кого?

III

Мистер Энтвисл долго ломал голову над тем, что именно он скажет Элен. Наконец он решил быть с нею совершенно откровенным и посвятить во все. Сначала он поблагодарил ее за то, что она разобралась в вещах Ричарда и еще кое-что сделала в доме. Дом был выставлен на продажу, и уже появилась пара возможных покупателей, которые вскоре должны приехать и осмотреть его.

– Частные покупатели? – спросила Элен.

– К сожалению, нет. Христианская Ассоциация молодых людей, какой-то молодежный клуб и Фонд Джефферсона, который ищет место для размещения своих коллекций.

– Похоже, жить в доме не будут, ведь сейчас это непрактично.

– Я буду вам благодарен, Элен, если вы сможете побыть здесь еще немного. Видите ли, один мой друг, некий Эркюль Пуаро...

Элен перебила его:

– Эркюль Пуаро? Значит, вы думаете...

– Вы знаете о нем?

– Да. Одни мои друзья... но я думала, он давным-давно умер.

– Да нет, живехонек, хотя, разумеется, не молод.

Лицо его собеседницы стало бледным и напряженным. Она с усилием выговорила:

– Значит, вы думаете, Кора была права и Ричарда убили?

Тут мистер Энтвисл отвел душу и рассказал ей все, радуясь возможности доверить свои мысли и опасения человеку с таким ясным и спокойным умом, как у Элен. Когда он закончил, она сказала:

– Все это должно бы казаться просто фантастикой, но не кажется. В тот вечер, после похорон, Мод и я не могли не думать об этом. Твердили себе, что Кора дурочка, и все же тревожились и нервничали. А потом Кору убили, и я все пыталась внушить себе, что это лишь совпадение. Может, так оно и есть. Если бы только знать наверняка! Как все сложно...

– Да. Но Пуаро человек весьма оригинальный и в чем-то почти гений. Он прекрасно понимает, что нам нужна уверенность в том, что дело не стоит выеденного яйца.

– А если это не так?

– Что заставляет вас думать таким образом? – отрывисто спросил ее собеседник.

– Сама не знаю. Просто чувствую неладное. Не только слова Коры. Что-то еще в тот момент показалось мне странным.

– Странным? В каком смысле?

– Не знаю, это какое-то смутное ощущение, не больше.

– Связано оно с кем-то из присутствовавших в комнате?

– Да, похоже. Но я не могу сказать, кто или что это было... Я знаю, это звучит просто глупо...

– Вовсе нет. Ваши наблюдения чрезвычайно интересны. Вы умная женщина, Элен. Если что-то заметили, значит, что-то действительно было.

– Да, но я не могу вспомнить, что именно. Чем больше я думаю...

– Не надо думать. Это плохой способ вспомнить что-либо. Со временем все вспомнится само собой. И тогда сообщите мне немедленно.

– Хорошо, – послушно ответила Элен.