…Всё! Пытку зелёным чаем не имеет смысла тянуть дольше. Тот, кто считает этот чай панацеей ото всех проблем, имеет право на это заблуждение. Но не секрет, — что однажды стало лекарством, не может превратиться в лакомство!

А то, что кажется опровержением, для нас таковым не является. Мы не участвуем в спорах, ибо мы не поборники чужих истин! Где бы они не находились, — в чае или в вине…

Мы не деревья…

Лес, пользуясь покровительством, либо, что вернее, — попустительством ночи, переступал с ноги на ногу. Нимало не желая привлекать к себе внимание, был, тем не менее, весьма заметен, ибо с непривычки топал явственно, неумело и неаккуратно от того, притом оставлял на снегу следы: то волчьей мерной пробежки, то лисьего хитрого хода, то заячьего переплетения. Стараясь скрыть свидетельства сего, лишённого обычая поступка, лес взывал к ветру рыданиями, похожими на волчий вой, дабы помог он ему, и стряхнув с эполет ветвей сугробы, прикрыл неумеренные, неуместные отпечатки его деяний.

Ветер не внял. Не отчего-то, а так просто. По заведённому не им обычаю, ветер был своеволен не более иных, и не было для него в тот час веских причин оказаться полезным, снизойти к мольбам леса.

Небеса же, свидетели его терзаний, впрочем, как и всех прочих, сжалились, да принялись заслонять лес от нескромных догадливых взоров, чем умели: то тканым подолом мелкого снега, то крупновязанной шалью рыхлого, то драгоценным палантином метели, а то и просто, без затей, — плотными грубыми холщовыми гардинами, через которые себя не увидать, не то провинившуюся перед собою лесную чащу.

Снег шёл густо, важно, заодно со следами засыпая любые неровности и углубления шагов леса, как многих его обитателей.

Начавшись однажды, снег не мог заставить себя остановиться, и через день, много — два, лес был связан по рукам и ногам. Он уже не только не мог идти, либо топтаться на месте, но теперь позабыл, как хотел этого когда-то, а потому не порывался боле, стоял, не прилагая усилий к тому, покорно ожидая своей, какой угодно участи. Холмы дебелых сугробов, вальяжно развалясь поверх, отдувались, и не в силах пожелать подняться и уйти, грузно скрипели в креслах дерев, угрожая угробить их в щепки, или по-крайней мере, ободрать все ветки вместе с корой.

Точно так ли гибнут и наши порывы. Подспудно мы желаем их осуществления, а после жалеем о них, несбывшихся, как о нерождённых детях, и изнемогая под наметёнными сугробами сочинённых наспех препон, покоряемся их напору. Хотя не должны. Не имеем права. Мы не деревья, хотя и их тоже — очень жаль.