Бесконечная ажурная кисея неба медленно сползает наземь.

Сне-го-пад…

Косуля, откинув слегка его плотный полог, высовывается, словно в окошко, подогнув уголок занавески, вглядывается в глаза пристально, взыскует правды, думает громко:

— Ты чего тут?

— А нечто неможно? — Дерзко ответствую я.

— Смотря чего для. — Слегка витиевато упорствует косуля.

— Ды-к… Пройтись. Побеспокою?

— Ещё как! Разве больше негде, кроме, как здесь?!

— Так лес же! Воздух! Грибы!

— Грибы, так-то, не для вас посажены, а воздух… — Негодует косуля. — Тут живут, вообще-то, если ты не знал. Любят, ссорятся, дети растут, старики горбятся, всё, как у вас, у людей. Мы ж к вам в дома не стучимся, по кухням в грязных сапогах не топчемся, угощений не требуем.

— Вообще-то, случается… — Смущённо возражаю я.

— Ты про птиц в зиму или про мышей?

— Ну…. — Я задумываюсь в нерешительности, но косуля торопится расставить всё по местам:

— Не станешь прикармливать синиц, они найдут себе, где столоваться, но тебе ж самому то по нраву, когда зависимы от тебя те вольные птахи, и что, сними ты их с довольствия, погибнут. А касаемо мышей… тут ты, братец, сам виноват. Не зевай, следи за домом и порядком в нём, и будет тебе заместо мышиного проса — чистота и паутина по углам.

В изумлении глядел я на косулю, не понимая, в самом ли деле тот разговор или почудился.

Фыркнув недовольно, так что просыпался чуб снега со лба, лесная козочка не спеша, с достоинством развернулась, дозволила полюбоваться отороченными белым мехом шароварами, и прыгнула в самую гущу снегопада, где потерялась, совершенно слившись с ним. Ещё одно совершенное творение природы. Так радостно глядеть на любое из них. До слёз.