Неожиданно для себя он стал вдруг пытаться удержать в памяти ужасные образы восковых монстров, от которых только что мечтал отделаться, потому что они стали уступать место чему-то еще более жуткому. Помимо воли воображение его начало рисовать еще неведомые ему химерические чудовища, населяя ими самые темные углы зала, и эти бесформенные, мерзкие, ублюдочные порождения странным образом растекались, струились и ползли к нему, как к добыче, загоняемой в ловушку. Черный Тсатхоггуа переливал сам себя из жабоподобной готической горгульи в длиннейшую змеевидную кишку с тысячами рудиментарных ножек, и весь тянущийся, как резина, расправлял в сумраке чудовищные свои крылья, словно грозя прильнуть к непрошеному соглядатаю и задушить его… Джонс обхватил себя руками, чтобы удержаться от крика. Он чувствовал, что возвращается к давно забытым кошмарным видениям детства, и заставил себя использовать весь свой зрелый разум, чтобы не допустить эти фантомы в сознание. И это, как он обнаружил, возымело свое действие — настолько, чтобы он осмелился снова включить фонарик. И, как бы ни были страшны восковые фигуры в реальности, они не навевали сейчас такого ужаса, какой струился от них в кромешной тьме.

Но и этого было недостаточно. Даже при свете фонаря Джонс не мог отделаться от впечатления, будто один из краев холщовой занавески, скрывавшей монструозную экспозицию «Только для взрослых», еле заметно, как бы украдкой, подрагивает. Он знал, что находится там, и затрепетал от ужаса. Воображение подсказало ему очертания легендарного Йог-Сотота — то была лишь груда радужных шаров, но она всегда поражала посетителей музея своей зловещей многозначительностью. Что знаменовала собой эта проклятая косная масса, тянущаяся к нему и бьющаяся на своем пути о зыбкую преграду? Правее небольшая выпуклость на холсте обозначала острый рог Гнопх-Кеха, властного мифического существа из гренландских льдов, передвигающегося, по преданию, то на двух, то на четырех, то на шести ногах. Желая изгнать все эти страхи из головы, Джонс решительно направился к самой жуткой части зала с включенным фонариком. Действительно, ни одно из его подозрений не имело под собой никакой почвы. И все же — разве и сейчас еще не шевелились, медленно и коварно, длинные лицевые щупальца великого Ктулху? Он знал и ранее, что они способны легко изгибаться, но не сознавал того, что даже слабого тока воздуха, вызванного его приближением, было достаточно, чтобы заставить их шевелиться.

Вернувшись на место, он закрыл глаза, дав волю симметричным световым искоркам под веками творить худшее из того, на что они были способны. Далекие часы отбили один удар. Неужели всего лишь час ночи? Он направил луч фонарика на циферблат и убедился, что так оно и есть. Действительно, дождаться утра будет нелегко. Роджерс спустится сюда к восьми, немного раньше Орабоны. Где-то в другой части подвала, видимо, горел свет, но ни единый его луч не достигал сюда. Все окна здесь заложены кирпичом, и только три узкие щели выходили во двор. Да, он нашел себе недурное занятьице, нечего сказать!

Теперь слух его, очевидно, оказался полностью во власти галлюцинаций — он мог бы поклясться, что слышит чью-то крадущуюся тяжкую поступь в рабочей комнате, за запертой на ключ дверью. Ну какое ему дело до той невыставленной восковой штуки, которую Роджерс именовал «Он»? Она пагубна по сути своей, она привела своего творца к безумию, и даже фотография ее способна нагнать страху. Впрочем, ее еще не было в рабочей комнате; наверняка, она помещалась за той запертой на висячий замок тяжелой дверью. И шаги в соседней комнате, конечно, были игрой воображения.

Но, похоже, кто-то уже поворачивает ключ в замке. Включив фонарик, он не увидел ничего, кроме старой шестифиленчатой двери в прежнем ее положении. Он снова попытался, закрыв глаза, спокойно погрузиться во мрак, но сейчас же последовала мучительная иллюзия негромкого скрипа — но на сей раз не гильотины. Кто-то медленно, осторожно открывал дверь, ведущую в рабочую комнату. Он удержал себя от крика. Довольно вскрикнуть раз, и он пропал. Теперь слышалось нечто вроде мягкого шарканья чьих-то ног по полу, и этот звук медленно приближался к нему. Нужно хранить самообладание. Разве не так он поступил, когда казалось, что те ужасные, шарообразные глыбы пытаются приблизиться к нему? Шарканье, крадучись, подступало к нему все ближе, и его решимости настал предел. Он не закричал, но просто вытолкнул из себя вызывающий оклик:

— Кто здесь? Кто ты? Что тебе нужно?

Ответа не последовало, но шарканье все приближалось. Джонс не знал, чего он больше боялся — включить фонарик или оставаться в темноте, в то время, как нечто неизвестное все ближе подкрадывалось к нему. То, что происходило в эти мгновения, резко отличалось от уже пережитых ужасов. Пальцы его и горло спазматически сжимались. Молчать дальше было невозможно, а мучительное ожидание во мраке начинало становиться самым невыносимым из всех других вероятных состояний. Он снова вскрикнул истерически: «Остановись! Кто здесь!», одновременно дав вспыхнуть все проявляющим лучам фонарика. Но тут же, парализованный тем, что пришлось увидеть перед собой, выронил из рук фонарик и издал несколько пронзительных воплей.

То, что подкрадывалось к нему во тьме, было гигантское черное существо — полуобезьяна, полунасекомое. Шкура его складками покрывала тело, а морщинистая, с мертвыми глазами, голова-рудимент раскачивалась, как у пьяного, из стороны в сторону. Передние его лапы с широко раздвинутыми когтями были протянуты вперед, а туловище напряжено в убийственно злонамеренной готовности в резком контрасте с полнейшим отсутствием какого-либо выражения на том, что можно было бы назвать лицом этого существа. Когда раздались вопли и вслед за тем мгновенно воцарилась темнота, оно рванулось вперед и в один миг распластало тело своей жертвы на полу. Сопротивления оказано не было, так как непрошеный свидетель ночных ужасов оказался в глубоком обмороке.

Но, очевидно, обморок длился не более момента, потому что сознание вернулось к жертве, когда неведомое существо, все еще неуклюже, по-обезьяньи волокло ее сквозь мрак. Что заставило Джонса полностью очнуться — это звуки, производимые чудовищем. То был человеческий голос, и голос этот был знаком ему. Только одно живое существо могло произносить хриплые, лихорадочные восклицания, являвшие собой гимн вновь открытому чудовищному божеству.

— Йе! Йе! — завывало оно. — Я иду, о Ран-Тегот, я иду к тебе с пищей. Ты долго ждал и питался скудно, но теперь получишь обещанное. Оно больше того, что ты ждал, это не Орабона, но одна из тех тварей рангом повыше, что сомневались в тебе. Ты произведешь его в ничто, ты выпьешь его кровь вместе с его сомнениями и тем самым сделаешься сильным. А потом он будет показан другим людям как свидетельство твоей славы… О Ран-Тегот, бесконечно великий и непобедимый, я твой раб и твой Верховный Жрец! Ты голоден, и я дам тебе пищу. Я прочел твои знаки и повел тебя к могуществу. Я буду питать тебя кровью, а ты меня — своей мощью… Ие! Шуб-Ниггурат! Священный Козел с Легионом младых!..

В единый миг все страхи ночи спали с Джонса как сброшенный за ненадобностью плащ. Он снова был хозяин своему рассудку, ибо знал, что ему грозит совершенно земная, материальная опасность. Ему противостояло не страшилище из легенд, но опасный безумец. То был Роджерс, наряженный в чудовищное одеяние, сотворенное по его собственному безумному замыслу и к моменту ужасного жертвоприношения в честь сатанинского божества выделанное из воска. Теперь было ясно, что он вошел в рабочую комнату через заднюю дверь, надел свою ужасающую личину и перешел в зал, чтобы схватить умело завлеченную в ловушку и уже сломленную ужасом жертву. Он очень силен, и если оказывать ему сопротивление, то действовать надо стремительно. Джонс решил использовать уверенность безумца, что жертва не скоро очнется, и напасть на него неожиданно, когда хватка немного ослабнет. Чутье подсказало ему, что вот сейчас противник переступает порог рабочей комнаты, погружаясь в ее чернильную тьму.

С энергией, приданной ему смертельным страхом, Джонс совершил мощный неожиданный рывок из полулежачего положения, в котором его тащили по полу. В единый миг он высвободился из рук ошеломленного маньяка, а следующим ловким броском во тьму попытался схватить его за горло, но оно оказалось странным образом чем-то прикрытым. Завязалась отчаянная схватка не на жизнь, а на смерть. Единственным верным шансом Джонса на спасение была его постоянная атлетическая тренированность — безумный его противник, свободный от любых условностей честной игры или приличий и даже от инстинкта самосохранения, являлся сейчас слепой машиной свирепого разрушения, столь же грозной, как волк или пантера.

Место жестокой схватки во тьме обозначали порой только гортанные вопли маньяка. Брызнула кровь, затрещала разрываемая ткань, и наконец Джонсу удалось нащупать истинное горло противника, с которого была сорвана его призрачная, страшная личина. Джонс не произносил ни слова, вкладывая каждую каплю энергии в защиту собственной жизни. Роджерс пинался, бодался, щипался, кусался, царапался — и все же порой находил в себе силы, чтобы хрипло пролаивать отрывистые фразы. Большую часть его восклицаний составляли слова ритуального жаргона, полные обращений к «Нему» или к Ран Теготу, а в переутомленном мозгу Джонса они звучали отголосками дьявольского рыканья и лая, доносящихся откуда-то из бесконечных пространств. В смертельной схватке они катались по полу, опрокидывая скамьи, ударяясь о стены и кирпичное основание плавильной печи. До самого конца Джонс не мог быть уверен в собственном спасении, но все же настал момент, когда чаша весов перевесила в его сторону. Удар коленом в грудь Роджерсу сделал свое дело, сразу стало легче бороться, а минуту спустя он уже знал, что победил.

Едва способный владеть своим телом, Джонс все же поднялся на ноги и побрел вдоль стены, ища выключатель — ибо фонарик его был утерян вместе с большей частью одежды. Пошатываясь от слабости, он волок за собой бессильное тело противника из боязни, что тот очнется и снова совершит неожиданное нападение. Найдя распределительный щиток, он долго шарил рукой, пока не нащупал нужный рубильник. Затем, когда оказавшаяся в диком беспорядке комната озарилась внезапным сиянием, он связал Роджерса всеми веревками и ремнями, какие только сумел найти. Личина недавнего приятеля — или то, что еще осталось от нее, — по-видимому, была сфабрикована из поразительно странного вида кожи. Какая-то тайная сила заставляла плоть Джонса трепетать, когда он касался ее, и от нее, казалось, исходил чуждый, недобрый запах. Под личиной, в собственной одежде Роджерса отыскалось кольцо с ключами, и его-то измученный победитель в первую очередь и схватил — как решающий все пропуск в свободу. Все шторы на щелевидных оконцах были надежно закрыты, но он оставил их в том же положении.

Смыв кровавые следы битвы над раковиной, Джонс осмотрел развешанные на крюках причудливые одеяния и, выбрав менее экстравагантную и более подходящую к его фигуре одежду, облачился в нее. Подергав дверь, ведущую во двор, он обнаружил, что она заперта на внутреннюю щеколду, которую можно было открыть без ключа. И все же он держал кольцо с ключами при себе, чтобы можно было снова войти сюда, когда он вернется с медицинской помощью — ибо, по всей очевидности, первое, что сейчас следовало сделать, так это пригласить психиатра. В музее телефон отсутствовал, но делом нескольких минут было отыскать поблизости ночной ресторан или аптеку, где он мог бы оказаться. Джонс уже распахнул дверь, чтобы шагнуть за порог, когда пронесшийся через всю комнату поток грубой брани дал понять, что Роджерс — чьи видимые повреждения на теле ограничивались длинной и глубокой царапиной сверху вниз через левую щеку — пришел в сознание.

— Олух! — вопил он. — Отродье Нот-Йидика и испарение К’Тхуна! Щенок, воющий в водовороте Азатота! Ты, кто мог быть принесен в жертву и стать бессмертным, а теперь предающий Его и Его жреца! Берегись — ибо Оно страдает от голода! На твоем месте мог оказаться Орабона — этот проклятый предатель и пес, готовый восстать против меня и Его, но я предоставил право первенства тебе! А теперь вы оба берегитесь, потому что Оно, лишившись своего Жреца, перестает быть милосердным.

Йо! Йо! Отмщение за мной! Понимаешь ли ты, что тебе дано было стать бессмертным? Посмотри на эту печь! В ней огонь, готовый вспыхнуть, и воск в котле. Я поступил бы с тобой точно так, как с другими, тоже когда-то жившими на земле! Хей! Ты — кто клялся, что все мои фигуры из мертвого воска — мог бы сам превратиться в восковую фигуру! Печь всегда наготове!

Когда Оно насытилось бы тобой, и ты стал бы подобным тому псу, которого я показал тебе, я сделал бы твои сплющенные, испещренные ранами останки бессмертными! Это под силу моему воску. Тебе ведь говорили, что я — великий художник? Воск в каждую твою пору — воск на каждый квадратный дюйм твоего тела — Йо! Йо! И потом целый мир смотрел бы на твою пустую, искореженную оболочку и снова поражался бы моему искусству. Хей! А потом к тебе присоединился бы Орабона, а за ним и другие — ты ведь понимаешь, как сильно пополнилась бы вскоре моя восковая семья!

Пес — неужели ты все еще воображаешь, что это я сам сделал все эти фигуры? Почему ты никак не возьмешь себе в башку, что я только сохранил их? Ты ведь знаешь теперь места, где я побывал, и видел славные вещицы, которые я привез оттуда. Трус — ты никогда не посмел бы встретиться лицом к лицу с тем неуклюжим чудовищем, чью шкуру я надел, чтобы испугать тебя — тебе хватило бы только глянуть на него, только помыслить о нем, чтобы тут же испустить дух! Йо, йо! Оно, Великое Божество, лишенное пищи, ждет крови, дарующей ему жизнь!..

Роджерс, упираясь в стену, бился и извивался в своих ременных узлах.

— Послушай, Джонс, — снова заговорил он, — если я позволю тебе уйти отсюда живым, ты отпустишь меня? Его Верховный Жрец обязан позаботиться о Нем. Будет достаточно и одного Орабоны, чтобы поддерживать Его жизнь — а потом я сделаю останки этого подлеца бессмертными, чтобы мир всегда видел их. На его месте мог оказаться ты, но ты пренебрег этой высокой честью. Я не стану больше уговаривать тебя. Отпусти меня, и я поделюсь с тобой великой мощью, которой одарит меня Оно. Йо, йо! Велик Ран-Тегот! Отпусти меня! Отпусти меня! Оно мучается от голода там, внизу, за этой дверью, и если Оно умрет, Старые Боги никогда не вернутся на землю. Хей! Хей! Отпусти меня!..