Эти изменения привели к появлению индустрии услуг, состоящей из юристов, консультантов и системных инженеров, которые стали движущей силой глобализации и ее главными бенефициарами. Эти люди внедряли и управляли аутсорсингом и офшорингом бизнес-процессов и производства. Соответствующий эффект заключается в том, что данные теперь вытесняют кирпичи и раствор, иногда приводя известные компании к краху, в то время как другие высвобождают прибыль, которая в противном случае была бы заперта в людях, собственности и процессах. Таким образом, индустрия профессиональных услуг помогла поддержать конкурентоспособность устоявшихся отраслей, чьи бизнес-модели были разрушены усилиями виртуальных классов. В сочетании с низкой стоимостью рабочей силы, промышленной реформой, вступлением во Всемирную торговую организацию и осторожным использованием соглашений о свободной торговле Китай оказался в особенно выгодном положении, чтобы воспользоваться изменениями в западной деловой практике. Это привело к процессу экономического перераспределения в пользу Китая, который в настоящее время меняет геополитику начала XXI века. Эти геополитические изменения могут привести к расколу или, в случае Китая, к отсоединению от остальной части интернета (Inkster 2020). Независимо от того, произойдет ли это, эти изменения резко показали бессилие Запада перед лицом китайских мер безопасности в Гонконге в 2019 и 2020 годах.

Неравномерное воздействие цифровизации и глобализации по-разному отразилось на различных слоях общества. Это усугубилось после краха банковской системы в 2008 году, который выявил и подчеркнул, что некоторые слои общества эксплуатировались больше, чем другие. В течение десятилетия после финансового краха также стало более очевидно, насколько сильно глобализировались цепочки поставок. Местные сообщества осознают, что теперь они находятся в зависимости от решений, принимаемых в отдаленных уголках мира. В то же время правительства, соучаствующие в либерализации экономического порядка, изо всех сил стараются продемонстрировать хоть какую-то отзывчивость к проблемам своих граждан. В США и ряде европейских стран жесткая финансовая экономия, последовавшая за финансовым крахом 2008 года, подтолкнула левые политические партии влево. Однако этого оказалось недостаточно, чтобы вновь привлечь и мобилизовать электорат, который, по мнению некоторых, был предан политической элитой как минимум с середины 1990-х годов (Lasch 1996). В отличие от левых, политики-популисты оказались более успешными в захвате общественного воображения. Дональд Трамп, например, мастерски использовал Twitter, чтобы подчеркнуть лицемерие политической элиты, напрямую связываясь со своей аудиторией и укрепляя свою электоральную базу, говоря о социальных, культурных и экономических разногласиях. Эта новая форма политического дискурса отодвинула на второй план политику и факты, а вместо этого переосмыслила политику истеблишмента с точки зрения корыстных интересов и либеральных элит, не имеющих отношения к власти.

Изменившееся отношение общества к труду сделало людей уязвимыми для экономической и политической эксплуатации. События 11 сентября, GWOT, финансовый крах 2008 года, Исламское государство (ИГ), российский и китайский реваншизм, а теперь и COVID-19 - все они представляют собой серию каскадных геополитических и геоэкономических событий, которые стали возможными и усилились благодаря новым технологиям. Правительственные бюрократии пытаются приспособиться к изменениям, предвещаемым цифровизацией. Вооруженные силы построены для войны двадцатого века, хотя их разрушают те же силы, которые влияют на бизнес и все остальное общество. В то же время смартфон позволяет людям участвовать в работе и конфликтах таким образом, который раньше был немыслим.

Отсутствие у нас основы для осмысления этих изменений становится очевидным, когда мы смотрим на социальные сети. Созданные для того, чтобы удерживать цифровых индивидуумов, создавая жажду просмотров и лайков, социальные медиа сглаживают нашу оценку политического насилия, деконтекстуализируя его от непосредственных социальных обстоятельств и переосмысливая его через глобальное онлайн-сообщество единомышленников. Например, теракт, совершенный ливийским джихадистом в июне 2020 года в Форбери Гарденс в Рединге (Англия), нанес глубокую травму семьям погибших и всем присутствовавшим. Три человека погибли и еще трое получили серьезные ранения. Несмотря на то что они сами могли стать жертвами нападавшего, люди снимали происходящее на свои смартфоны и выкладывали ролики на YouTube. Хотя видеозаписи нападений были впоследствии удалены с YouTube, это массовое свидетельство насилия было усилено на ряде социальных медиаплатформ. Политика радикализировалась таким образом, чтобы использовать тревоги и недовольства, выраженные в социальных сетях.

Аналогичным образом, когда в ноябре 2019 года на Лондонском мосту столичная полиция застрелила человека, прикрепившего к телу фальшивую бомбу, один из прохожих записал инцидент и выложил запись стрельбы в Twitter. Хотя мотивы, действующие лица и географические места были разными, публикация материала в социальных сетях изменила интерпретацию этих актов насилия. Социальные сети открыли зрелище нападения и полицейской стрельбы для международной аудитории. Весь мир мог видеть, что происходит в Британии. Сразу же эти изображения стали восприниматься в глобальном, а не только в местном контексте. Это позволило отделить изображения от обстоятельств терактов. В случае с терактом на Лондонском мосту нападавший намеренно прикрепил к себе фальшивую бомбу, пытаясь дать понять, что совершает теракт. Однако намеренный акт ношения фальшивой бомбы также указывал на то, что нападавший хотел спровоцировать полицию на стрельбу. Это означало, что террорист знал полицейские протоколы применения огнестрельного оружия и мог использовать эти знания, чтобы заманить офицеров огнестрельного оружия в мученическую смерть, подав ложный сигнал. Таким образом, нападавший уже обращался к своей политической базе, даже понимая, что отталкивает от себя законопослушных британских граждан. Если вы смотрели эти события и были наивны в отношении британской политики после 11 сентября, то самой очевидной особенностью этих видео было то, что людей убивали. Разница между действиями государства и террориста была нивелирована. Новые зрители получили возможность смотреть, перематывать, скачивать, перераспределять и обсуждать значение этих актов насилия. Все это происходило способами, не подвластными государству, и открывало возможности для дискуссий с аудиторией далеко за пределами Великобритании.

Взаимодействие между подключенными технологиями и необычными актами политического насилия создало новые возможности и вызовы для вооруженных сил. С военной точки зрения, мобильные подключенные устройства революционизируют способы организации вооруженных сил для ведения боевых действий. Облачные, сетевые и портативные цифровые системы формируют представление о том, как вооруженные силы продумывают шаги, необходимые для того, чтобы пройти путь от сбора информации о цели до принятия решения и сброса бомбы. Эта "цепочка убийств" (Brose 2020) стала открытой для автоматизации, роботизации и применения искусственного интеллекта (ИИ). В то же время некоторые представляют себе военный Интернет вещей (MIOT) (см. Приложение), где военные датчики выступают в качестве узлов для сбора данных и, таким образом, средств, с помощью которых можно быстро идентифицировать цели. Такие системы способны исключить людей из процесса сбора и анализа данных, а в сочетании с доставкой боеприпасов с помощью дистанционного транспорта - ускорить процесс поражения противника вооруженными силами.

Если бы все это можно было воплотить в жизнь, то вооруженные силы могли бы полностью переосмыслить ведение войны и создать условия, при которых они больше не будут зависеть от содержания крупных технологических платформ. Такие организации, как Министерство обороны США (DoD), собирают огромные объемы данных. Как отмечает Эрик Шмидт, системы искусственного интеллекта, которые могли бы помочь разобраться в этих данных, невозможно заставить работать без доступа к коммерческим облачным вычислениям в масштабах предприятия. Это неизбежно означает привлечение опыта частного сектора для предоставления аналитических данных, которые понадобятся вооруженным силам, учитывая их стремление переосмыслить цепь поражения. Согласно этому направлению, MIOT представляет собой возможность сократить общую площадь присутствия вооруженных сил за счет отказа от ненужных платформ. Как и в коммерческом бизнесе, это предполагает, что внедрение интеллектуальных устройств приведет крупные профессиональные армии к переосмыслению своих ролей. Если это так, то подобно тому, как онлайн-шопинг помогает сделать торговый центр устаревшим, военные должны либо смириться с перспективой значительных структурных изменений, либо с возможностью поражения в войне (McFate 2019).

В сценариях конфликтов, не связанных с полномасштабной войной, логика МИОТ распространяется на само гражданское общество. В этом отношении гражданский Интернет вещей (IOT) (см. Приложение) или мобильные устройства, такие как смартфон, также могут быть использованы в качестве оружия. Как и МИОТ, эти устройства являются узлами в цепи поражения, но они также служат способом распространения дезинформации. Как средство сбора разведданных, смартфон позволяет отслеживать, с кем вы разговариваете, куда вы ходите, с кем встречаетесь, как путешествуете и что покупаете. То, что вы видите и изображаете на видео, снятом камерой вашего телефона, помогает определить цели, с которыми можно вести кинетическую борьбу или оказывать на них политическое влияние. Таким образом, смартфон становится вектором, определяющим концепцию будущего поля боя, формируя представление о доставке боеприпасов к целям, как Amazon доставляет посылки покупателям.

Совокупный эффект этих геополитических, геоэкономических и технологических изменений изменил понимание и ведение войны. Война и ее репрезентация превратились друг в друга. Умные устройства стали одновременно и способом репрезентации войны, и узлом ее практики. Средства массовой информации и оружие переплелись друг с другом. Информационные инфраструктуры, обеспечивающие производство и потребление данных, также позволяют нацеливаться на отдельных людей, что имеет больше общего с охотой на людей, чем с представлениями о войне как о поединке. Умные устройства открывают возможность, что поражение может быть нанесено так, что противник не будет знать, что он является мишенью. По большей части цепочка поражения скрыта, она становится заметной только в тот момент, когда боеприпасы поражают удаленные цели. Эта новая экология войны игнорирует государственные границы и юридические юрисдикции. Трансгрессия бинарных различий между внутренним и внешним государством была обычной чертой политического насилия на протяжении веков. Разница сегодня в том, что никто не может притворяться, что этих нарушений не происходит.

С появлением смартфонов война приобретает все более широкие масштабы. Теперь люди могут производить, публиковать и потреблять медиа на одном и том же устройстве. Это в корне нарушает контроль над официальным повествованием со стороны государственных менеджеров по коммуникациям, хотя и заменяет существующие новостные платформы и каналы. Теперь государство должно кооптировать компании, управляющие потоками данных, которые формируют опыт войны, или пытаться регулировать их таким образом, чтобы вынудить их передавать данные. В открытых обществах глобальные технологические компании оказываются в уникальном положении, способном влиять на решения национальных правительств, угрожая отменой услуг или инвестиций. Они могут заставить замолчать Дональда Трампа, который, будучи уходящим президентом США, был вынужден создать собственную платформу социальных сетей, чтобы вновь обрести голос. Аналогичным образом, столкнувшись с регулированием или налогообложением, компания Facebook пригрозила удалить новостной контент со своей австралийской платформы и заявила британскому правительству, что будет отзывать инвестиции из Великобритании. В противовес этому в более авторитарных государствах закон может быть просто переписан таким образом, чтобы заставить высокотехнологичные компании выбирать, где и как им работать. Однако в обоих случаях виртуальные классы стали ключом к разблокированию возможностей государства по восстановлению контроля над полями сражений XXI века. В то же время государству не хватает опыта и знаний, чтобы должным образом контролировать технологии, от которых оно теперь зависит.

То, как война переживается, записывается и понимается, радикально изменилось. Если раньше привилегированный доступ к полю боя имели только солдаты и внедренные журналисты, то теперь война повсюду, ее доносит до нас мощь смартфона и информационных инфраструктур, на которые он опирается. Следствием этого является то, что компании, которые являются посредниками в нашем взаимодействии с войной и миром, обладают феноменальной властью, чтобы формировать способ передачи и восприятия войны. Это создает разрыв между тем, для чего правительства и военные говорят о войне, и тем, как ее воспринимают другие. Это имеет очевидные последствия для того, как политическое насилие понимается теми, кто ему подвергается, и предполагает, что то, что делают профессионалы насилия и как это переживается, имеет последствия для оправдания силы.

Пытаясь тщательно изучить эти явления, данная книга деконструирует проблемы, которые ставит перед нами Радикальная война. В главе 1мы рассматриваем запутанное и непрозрачное проблемное пространство, возникающее в результате взаимодействия связанных технологий, человеческих участников и политики насилия. Наша цель - рассмотреть войну и ее репрезентацию в XXI веке и выявить некоторые из центральных вызовов, составляющих то, что мы называем новой экологией войны.

В главе 2 изложены аналитические инструменты, которые помогут осмыслить изменения, произошедшие благодаря появлению новой экологии войны. В этой главе дается определение того, что мы понимаем под иерархией насилия и участием в войне. Это поможет сориентировать читателей в том, какие последствия Радикальная война несет в себе по трем нашим организационным измерениям: данные, внимание и контроль.