— Гляди-ка, камни дорожки исписали улитки перламутровыми мелками. И линии все неровные, неловкие, то шире, то тоньше. Ну, это ничего, к школе набьют руку, научатся, как мы, бывало, — и буквы чтоб ровные, и чертить в тетради поля прямо так, без линейки. А кто и окружность рисовал без козьей ножки!

— Это что ещё за ножка?

— Циркуль такой был, для школьников, надевался на карандаш или ручку. Упрёшься в листочек иголочкой, что у него на ножке и крути, сколь надо. Бывало, такими окружностями всю тетрадку изрисовывали — загляденье. Ну и раскрашивали после, красиво выходило.

— Какие глупости…

— У каждого поколения они свои, как и у всякого — свой дар.

— И много было у вас даровитых?

— В классе-то? Хватало. Один в уме перемножал четырёхзначные числа, другой, улыбаясь лёгкости, с которой умел распутывать переплетения вычислений, исписывал листок черновика четырежды, а после, если хватало урока, ещё и пару раз наискось.

— Как это? Так не бывает. Не получится!

— Отчего же! Сперва сверху вниз, потом перевернёт листок и опять сверху вниз, по написанному, и с левого боку, и с правого…

— Да там же после ничего было не разобрать!

— Кому как. Ему понятно, а в тетрадке начисто у него уж давно всё написано. Талант!

Покуда дождь отбивал чечётку босыми пятками по мокрой траве, как каблуками по паркету, я вспомнил ещё и про то, как случалось, на переменке, — стукнет кто дробно по полу, раз, да ещё раз, а ему в ответ с другого конца — таким же боем. И топают уж после навстречу друг другу: руки в пояс, влажные чубы лапшинками прилипли ко лбу, русые хохолки топорщатся на затылке, словно гребешки молодых петушков, и пыль из половиц с застрявшей меж ними краской скачет кверху.

Ребята тогда бросали свои дела, расступались, теснясь к стенам, глядели — кто кого перетопает, а там подтягивались и учителя, стояли, зажав подмышкой указку с классным журналом и улыбались… Здорово было!

— Как в кино…

— Как в жизни!..