Великий князь Александр Михайлович, которого еще в Грузии, наместником которой был его отец, – называли Сандро, был дядей, шурином и ровесником царя Николая II, и также считался его приятелем. Он женился на в. к. Ксении, стал отцом шестерых сыновей и дочери Ирины, которая вышла замуж за красавца князя Феликса Юсупова. Обаятельный аристократ и веселый мудрый человек, моряк, адмирал и основатель российской военной авиации, нам он интересен тем, что последний предреволюционный год провел в Киеве. Многое из ниже приведенного взято из его «Воспоминаний». Довольно большие цитаты из этого произведения оправданы тем, что в них описывается предреволюционный Киев. Во время войны Александра Михайловича назначили руководить военной авиацией.

В своем дневнике о нашем городе он пишет: «Наступил 1916 год. Я перенес мой штаб в Киев и готовился оказывать содействие главнокомандующему Юго-Западным фронтом генералу Брусилову в его проектировавшемся наступлении против австрийцев. Императрица Мария Федоровна приехала в Киев к своей младшей дочери в. к. Ольге Александровне, которая с 1915 г. стояла во главе организованного ею в Киеве госпиталя. Вырвавшись из атмосферы Петербурга в строгую военную обстановку Киева, императрица чувствовала себя хорошо. Каждое воскресенье мы встречались втроем в ее киевском дворце – старинном доме на правом берегу Днепра. После завтрака, когда все посторонние уходили, мы обычно оставались в ее будуаре, обсуждая события истекшей недели. Нас было трое – мать, сестра и шурин императора. Мы вспоминали его не только, как родственники, но и как верноподданные».

Находясь в Киеве и на фронте, великий князь ощущал разительный контраст настроения там и в Петрограде. «Можно было сказать, что в нашем тылу произойдет восстание именно в тот момент, когда армия будет готова нанести врагу решительный удар. Я испытывал страшное раздражение. Я горел желанием отправиться в Ставку и заставить Ники тем или иным способом встряхнуться. Если государь сам не мог восстановить порядок в тылу, он должен был поручить это какому-нибудь надежному человеку с диктаторскими полномочиями. И я ездил в Ставку. Был там даже пять раз. И с каждым разом Ники казался мне все более и более озабоченным и все менее и менее слушал моих советов, да и вообще чьих-то ни было. Восторг по поводу успехов Брусилова мало-помалу утихал, а взамен на фронт приходили из столицы все более неутешительные вести. Верховный главнокомандующий пятнадцатимиллионной армией сидел бледный и молчаливый в своей Ставке, переведенной ранней осенью в Могилев. Докладывая государю об успехах авиации, я замечал, что он только и думал о том, когда же закончу доклад, и оставлю его в покое, наедине со своими думами. Когда я переменил тему разговора и затронул политическую жизнь в С. – Петербурге, в его глазах появилось недоверие и холодность. За всю нашу сорокаоднолетнюю дружбу я еще никогда не видел у него такого взгляда.

–  Ты, кажется, больше не доверяешь своим друзьям, Ники? – спросил я его полушутливо.

–  Я никому не доверяю, кроме жены, – ответил он холодно, смотря мимо меня в окно. А потом, как будто испугавшись собственной откровенности, добавил с прежним дружелюбием, – Останешься со мной на завтрак, Сандро? Расскажешь новости о маме и Ольге.

Я остался на завтрак, который был подан в саду, прилегавшем к канцелярии Ставки. Беседа была натянутой. Присутствовавшие главным образом интересовались живыми репликами 12-летнего цесаревича, приехавшего в гости к отцу в Могилев. После завтрака я отправился к своему брату в. к. Сергею Михайловичу, генерал-инспектору артиллерии и имел с ним беседу. По сравнению с Сергеем Михайловичем мой брат Николай Михайлович был оптимистом! Последний, по крайней мере, предлагал лекарства и верил в реформы. Настроение Сергея выражало отсутствие всякой надежды. Находясь в непосредственной близости от государя, Сергей видел, как приближается катастрофа.

–  Не трать время, Сандро, пытаясь открыть царю глаза. Возвращайся к своей работе, и моли Бога, чтобы у нас не произошло революции еще в течение года. Армия находится в прекрасном состоянии. Артиллерия, снабжение, технические войска – все готово для решительного наступления весной 1917 года. На этот раз мы разобьем немцев и австрийцев, если, конечно, тыл не свяжет свободу наших действий. Немцы могут быть спасены только в том случае, если спровоцируют у нас революцию в тылу. Они это прекрасно знают и стремятся добиться своего, во что бы то ни стало. Если государь будет поступать и впредь так, как он делал до сих пор, то мы не сможем долго противостоять революции».

Подробности убийства Распутина широко известны, но как эту весть восприняли в Киеве, лучше всего, расскажет Александр Михайлович, тем более, что одним из участников покушения был его зять Феликс Юсупов. «17 декабря рано утром мой адъютант вошел в столовую с широкой улыбкой на лице:

–  Ваше императорское высочество, сказал он торжествующе, Распутин убит прошлой ночью в доме вашего зятя, князя Феликса Юсупова.

–  В доме Феликса? Вы уверены?

–  Так точно. Полагаю, что вы должны испытывать большое удовлетворение по этому поводу, так как князь Феликс убил Распутина собственноручно, и его соучастником был великий князь Дмитрий Павлович.

Невольно мои мысли обратились к моей дочери Ирине, которая жила в Крыму с родителями мужа. Адъютант удивился моей сдержанности. Он рассказывал, что жители Киева поздравляют друг друга на улице и восторгаются мужеством Феликса. Этого следовало ожидать. Я сам радовался тому, что Распутина нет более в живых, но в этом деле возникало два опасения. Как отнесется к убийству Распутина императрица и в какой мере будет ответственна царская фамилия, за преступление, совершенное при участии двух ее сочленов?

Я нашел вдовствующую императрицу еще в спальне, и первый сообщил ей об убийстве Распутина.

–  Нет? Нет! – вскочила она.

Когда она слышала что-нибудь тревожное – она всегда выражала свой страх и опасения этим полувопросительным, полувосклицательным: „Нет?!!“

На новость она отреагировала так же, как и я.

–  Слава Богу, Распутин убран с дороги, но нас ожидают теперь еще большие несчастья.

Мысль о том, что муж ее внучки и племянник обагрили руки кровью, причинила ей большие страдания. Как императрица она сочувствовала, а как христианка была против пролития крови, какие бы благородные побуждения ни двигали преступниками. Мы решили просить Ники разрешить нам приехать в Петербург. Вскоре из Царского Села пришел утвердительный ответ – Ники покинул Ставку рано утром и поспешил к своей жене. Прибыв в Петроград, я был совершенно подавлен царившей в нем сгущенной атмосферой обычных слухов и мерзких сплетен, к которым присоединилось злорадное ликование по поводу убийства Распутина и стремление прославлять Феликса и Дмитрия Павловича. Оба „национальных героя“ признались мне, что принимали участие в убийстве, но отказались, однако, открыть мне имя главного убийцы. Позднее я понял, что этим они хотели прикрыть Пуришкевича, сделавшего последний смертельный выстрел. (…)

На следующий день я уехал в Киев с Феликсом и Ириной, которая, узнав о происшедшем, приехала в Петроград из Крыма. Находясь в их вагоне, я узнал во всех подробностях кошмарные обстоятельства убийства. Я хотел тогда, как желаю этого и теперь, чтобы Феликс раскаялся в своем поступке и понял, что никакие громкие слова, никакое одобрение толпы не могут оправдать в душе истинного христианина этого преступления. По возвращении в Киев я отправил Ники пространное письмо, высказывая мое мнение о тех мерах, которые были необходимы, чтобы спасти армию и империю от надвигающейся революции. Мое 6-дневное пребывание в Петрограде не оставило во мне ни капли сомнения, что начало революции следует ожидать никак не позже весны».

Великий князь Александр Михайлович, дядя Николая II. Фотография 1910-х гг.

Александр Михайлович далее вспоминал: «Как бы мне хотелось позабыть этот проклятый февраль 1917 года! Каждый день мне приходилось встречаться с кем-либо из родственников или друзей, которых более уже не суждено было увидеть: брата Николая Михайловича, другого брата Георгия Михайловича, шурина Михаила Александровича, двоюродных братьев Павла Александровича и Дмитрия Константиновича и многих, многих других.

Брат Георгий Михайлович заехал в Киев по дороге в Ставку. С самого начала войны он занимал должность особоуполномоченного государя и имел задачу объезжать фронт и делать донесения об общем положении. Его наблюдения подтвердили самые худшие мои опасения. Армия и заговорщики были готовы разрушить империю. Я ушел с головой в работу и более не обращал ни на что внимания».

Когда в Киев дошли вести о столкновениях в Петрограде, встревоженный Александр Михайлович телеграфировал Николаю II с предложением прибыть в Ставку и поступить в полное его распоряжение. Одновременно с киевского телеграфа связался с братом Сергеем: «Его голос звучал очень озабоченно:

–  Дела в Петрограде обстоят все хуже и хуже, нервно сказал он. – Столкновения продолжаются, и можно с минуты на минуту ожидать, что войска перейдут на сторону мятежников.

–  Но что же делают части гвардейской кавалерии? Неужели и на них нельзя более положиться?

–  Каким-то странным и таинственным образом приказ об их отправке в Петроград отменен. Гвардейская кавалерия и не думала покидать фронт.

От Ники я получил ответ: „Благодарю. Когда ты будешь нужен, я сообщу. Привет. Ники“.

Он был в ставке совершенно один. Единственный, кто мог дать ему совет – это мой брат Сергей Михайлович. Я вспомнил о генералах-изменниках, которые окружали государя, и почувствовал, что поеду в Ставку без разрешения. Помещение главного телеграфа, откуда я говорил с Сергеем, гудело, как потревоженный улей. Лица служащих, которые, конечно, все были врагами существующего строя, без слов говорили о том, что было недосказано Ставкой и газетами. Весь день я провел во дворце вдовствующей императрицы. Не нахожу слов, чтобы описать ее волнение и горе. Преданные императрице люди заходили к ней, чтобы сообщить о слухах и „непроверенных версиях“, о последних событиях в столице.

В шесть часов утра меня вызвали на главный телеграф для разговора с Сергеем по прямому проводу.

–  Ники выехал вчера в Петроград, но железнодорожные служащие, следуя приказу Особого комитета Государственной Думы, задержали императорский поезд на станции Дно и повернули его по направлению к Пскову. Он в поезде совершенно один. Его хочет видеть делегация членов Государственной думы, чтобы предъявить ультиматум. Петроградские войска присоединились к восставшим.

Он больше ничего не сказал и очень торопился.

Прошел еще один день невероятных слухов. Вдовствующая императрица, Ольга и я более не находили слов. Мы молча смотрели друг на друга. Я думал о судьбе империи, они – о своем сыне и брате.

Мой адъютант разбудил меня на рассвете. Он подал мне отпечатанный лист. Это был Манифест царя об отречении. Ники отказался расстаться с сыном и отрекся в пользу Михаила. Я сидел в постели и перечитывал этот документ. Вероятно, Ники потерял рассудок. С каких пор самодержец может отречься от данной ему Богом власти из-за того, что в столице недостаток хлеба и частичные беспорядки? Измена Петроградского гарнизона? Но ведь в его распоряжении находилась пятнадцатимиллионная армия. Все это, включая его поездку в Петроград, казалось тогда, в 1917 году, совершенно невероятным. И продолжает мне казаться невероятным сейчас, в 1931 году.

Я оделся и пошел к Марии Федоровне разбить ее сердце вестью об отречении сына. Потом мы заказали поезд в Ставку, так как получили известие, что Ники было дано „разрешение“ (!) вернуться в Ставку, чтобы проститься со своим штабом».

И снова Александр Михайлович в своих «Мемуарах» свидетельствует о последних днях в Киеве. «Я лично хотел остаться в Киеве, чтобы быть поближе к фронту. В моей душе не было чувства горечи к русскому народу. Я любил родину и рассчитывал принести ей пользу, будучи на фронте. Я пожертвовал десятью годами жизни для создания и развития нашей военной авиации, и мысль о прекращении привычной деятельности была для меня нестерпимой.

Первые две недели все шло благополучно. Мы ходили по улицам, смешавшись с толпой, и наблюдали грандиозные демонстрации, которые устраивались по случаю полученной свободы! Дни были заполнены бесконечными митингами, и многочисленные ораторы обещали мир, преуспевание и свободу. Было трудно понять, как это все произойдет, пока шла война, но, конечно, следовало считаться и с русской велеречивостью. Вначале население ко мне относилось весьма дружелюбно. Офицеры и солдаты отдавали мне при встрече честь, хотя отдание чести было отменено пресловутым „Приказом № 1“.

Все шло как будто прекрасно,…к концу марта германские агенты всецело овладели положением, как в столице, так и в провинции. Совершенно безразлично, получали ли большевистские главари какие-либо суммы от Людендорфа или ограничивались тем, что приняли приглашение германского правительства проехать через Германию в запломбированном вагоне. Ведь говорил же Ленин: „Я бы взял деньги на дело революции от самого дьявола“.

Странные сообщники – Ленин и Людендорф – не обманывались относительно друг друга. Они были готовы пройти часть пути к объединяющей их стремление цели. Генерал старался оставаться серьезным, думая о сумасбродстве этого „теоретика“ Ленина. Зато коммунист здорово посмеялся над Людендорфом двадцать месяцев спустя, когда революционная чернь в Берлине хотела повесить этого победителя при Тонненберге.

На знаменах, которые несли полные революционного энтузиазма манифестанты в Киеве, четкими буквами были написаны новые политические лозунги:

„Мы требуем немедленного мира!“

„Долой правительство капиталистов!“

„Нам нужен мир, а не проливы!“

„Мы требуем самостийной Украины!“…

По всей вероятности, некоторым из наших добрых друзей, тронутых нашим положением, удалось повлиять на Временное правительство, и в один прекрасный день к нам явился комиссар и передал приказ отправиться немедленно в Крым. Местный совет всецело одобрил этот план, так как считал, что „пребывание врагов народа так близко от германского фронта представляет собою большую опасность для революционной России“».

Брат Николая ІІ, Михаил Александрович, отказался от короны, которая принадлежала ему ровно одни сутки. Вследствие отречения Временное правительство распустило Думу. И страна фактически стала республикой без какого-либо законодательного органа. Его величество история позаботилась, чтобы 300-летняя история семьи Романовых на царском престоле началась с Михаила І и закончилась Михаилом ІІ.