О сентябрьских событиях 1911 года в Киеве за столетие столько написано и так много рассказано, что уже трудно отличить, где правда, а где вымысел. Могу заверить – гениями не рождаются, а умирают. Последующий материал дается по воспоминаниям современников.

По свидетельству предводителя Киевского губернского дворянства Ф. Н. Безака, который довольно часто проводил вечера в Царском дворце на склонах Днепра за долгими беседами с вдовствующей императрицей, она говорила: «Государю было очень неприятно вспоминать, что он, под влиянием придворных кругов, начиная с апреля 1911 г. потерял то исключительное доверие, которое испытывал к Столыпину в течение пяти лет пребывания у рычагов власти. Уже после его смерти император перечитывал стенографические отчеты Государственного совета в связи с законопроектом о Юго-Западном крае. Тут ему стало ясно, что многие сановники, выступая против Столыпина, вели подрывную деятельность против государства и ее народа. Николай II считал, что выстрел Богрова лишил его того человека, самого верного подданного и патриота России, к тому же дальновидного дипломата и мудрого руководителя». Мария Федоровна впоследствии неоднократно отмечала, как ее сын и во время войны вспоминал Петра Аркадьевича, приговаривая, что среди министров так и не нашлось человека, который мог бы хоть частично заменить Столыпина.

Революционно настроенные курсистки. Худ. И. М. Прянишников, кон. XIX в.

И даже во время последней их встречи в Могилеве царь грустно произнес: «Столыпин никогда бы не допустил наделать столько глупостей, как те, которых он приблизил к себе».

П. А. Столыпин выехал в Киев и 27 августа 1911 года поселился в генерал-губернаторском доме. Вызывал министров, обсуждал подготовку нового народного представительства. Принимал депутации, отдельных лиц. Пропуск был свободным для всех категорий посетителей, хотя охранному отделению было известно о подготавливаемом покушении. По приезду он отправляет письмо супруге: «Дорогой мой ангел. Всю дорогу я думал о тебе. В вагоне было страшно душно. В Вильно прицепили вагон с Кассо и Саблером. В Киев прибыли в час ночи. Несмотря на отмену официальной встречи, на вокзале, кроме властей собрали дворянство и земство всех трех губерний. Сегодня с утра меня запрягли: утром митрополичий молебен в соборе о благополучном прибытии Их Величеств, затем освящение музея им. св. Алексея, затем прием земских депутаций, которые приехали приветствовать царя… Тягостны многочисленные обеды и завтраки. Целую крепко и нежно, как люблю».

Видимо, Петр Аркадьевич не счел нужным тревожить жену сообщением о досадных обстоятельствах пребывания царя и его в Киеве. П. Курлов, который находился в непосредственном подчинении министру внутренних дел Столыпину, решил обойти своего шефа, передал царю доклад об усилении мер по охране августейшей семьи. Николай ІІ, обычно педантичный в этих вопросах, почему-то без визы Петра Аркадьевича эти предложения утвердил. По традиции охрану императора вне Петербурга на себя принимал местный генерал-губернатор, в Киеве – Ф. Ф. Трепов. Он взбесился, узнав, что это взял на себя Курлов как начальник жандармов.

29 августа Николай ІІ с супругой, детьми, вдовствующей императрицей, с многочисленной свитой прибыли на киевский вокзал, торжественно украшенный по этому случаю. Погода была прекрасной. Родной брат моей бабушки Владимир Добжанский – основной кинооператор-хроникер, снимавший все события до 1919 года, запечатлел и этот визит императорской семьи. Хотя существует мнение, будто бы император оттеснял премьер-министра, но в хронике моего дяди мы видим их вместе. Петр Аркадьевич стоит по правую сторону вблизи царя во время прохождения почетного караула 29 августа. Позднее, в тот же день, они идут все вместе по Киево-Печерской лавре – царская семья и Петр Аркадьевич. Знаменательно то, что император и великий реформатор во время молебна на могиле Василия Кочубея и Ивана Искры стояли как раз на том месте, где через несколько дней будет похоронен Столыпин.

Программа описываемого визита императора была насыщена – тут проводилось всё – от инспекции Юго-Западного края до открытия памятника Александру ІІ. Что ни день, то мероприятия, – посещения учебных заведений, собора, монастырей, парады кадетов… Атмосферу трагического дня подробно воспроизводит очевидец, киевский гражданский губернатор А. Ф. Гирс: «Утро 1 сентября было особенно хорошим, солнце на безоблачном небе светило ярко, но в воздухе чувствовался осенний живительный холодок. В восьмом часу утра я отправился к дворцу, чтобы быть при отъезде Государя на маневры. После проводов Государя ко мне подошел начальник киевского охранного отделения полковник Кулябко и обратился со следующими словами: „Сегодня предстоит тяжелый день; ночью прибыла в Киев женщина, на которую боевой дружиной возложено провести террористический акт в Киеве; жертвой намечен, по-видимому, Председатель Совета Министров, но не исключается и попытка цареубийства, а также покушения на министра народного просвещения Кассо. Рано утром я доложил обо всем генерал-губернатору, который уехал с Государем на маневры. Генерал Трепов заходил к П. А. Столыпину и просил его быть осторожным. Я остался в городе, чтобы разыскать и задержать террористку, а генерал Курлов и полковник Спиридович тоже уехали с Государем. Мы условились, что полковник Кулябко вышлет за Председателем Совета Министров закрытый автомобиль, чтобы в 5 час. дня отвести его в Печерск на ипподром, где должен был происходить в Высочайшем присутствии смотр потешных. Кулябко передаст шоферу маршрут, чтобы доставить министра туда и обратно кружным путем. По приезде П. А. Столыпина к трибуне я встречу его внизу и провожу в ложу возле царской, назначенную для Председателя Совета Министров и лиц свиты. Вокруг Кулябко незаметно расположит охрану. Кулябко просил провести министра так, чтобы он не останавливался на лестнице и в узких местах прохода. Я спросил Кулябко, что он предполагает делать, если обнаружить и арестовать террористку не удастся. На это он ответил, что вблизи Государя и министров он будет держать своего агента-осведомителя, знающего террористку в лицо. По данному этим агентом указанию она будет немедленно схвачена. До крайности встревоженный всем услышанным, я поехал в Печерск на ипподром. Поднимаясь по Институтской улице, я увидел шедшего мне навстречу П. А. Столыпина. Несмотря на сделанное ему предостережение, он вышел около 11 утра из дома начальника края, в котором жил. Я повернул на соседнюю улицу, незаметно вышел из экипажа и пошел за министром по противоположному тротуару, но П.А. скоро скрылся в подъезде Государственного банка, где жил министр финансов Коковцев.

Перед трибунами ипподрома выстроились в шахматном порядке учащиеся школ. Яркое солнце освещало их рубашки, белевшие на темном фоне деревьев. Я встретил Столыпина на условленном месте. Выйдя из автомобиля, он стал подниматься по лестнице, но знакомые задерживали его, и я видел обеспокоенное лицо Кулябки, который делал мне знаки скорее проходить. Мы шли мимо лож, занятых дамами. Петр Аркадьевич имел вид крайне утомленный. „Скажите, – начал он беседу со мной, – кому принадлежит распоряжение о воспрещении учащимся-евреям участвовать 30 августа, наравне с другими, в шпалерах во время шествия Государя с крестным ходом к месту открытия памятника?“ Я ответил, что это распоряжение было сделано попечителем Киевского учебного округа Зиловым, который мотивировал его тем, что процессия имела церковный характер. Он исключил всех не христиан, т. е. евреев и магометан. Министр спросил: „Отчего вы не доложили об этом мне или начальнику края?“ Я ответил, что в Киеве находился министр народного просвещения, от которого зависело отменить распоряжение попечителя округа. П. А. Столыпин возразил: „Министр народного просвещения тоже не знал. Произошло то, что Государь узнал о случившемся раньше меня. Его Величество крайне этим недоволен. Подобные распоряжения, которые будут приняты, как обида, нанесенная еврейской части населения, нелепы и вредны. Они вызывают в детях национальную рознь и раздражение, что недопустимо, а их последствия ложатся на голову Монарха“.

Во время этих слов я услышал, как возле меня что-то щелкнуло, я повернул голову и увидел фотографа, сделавшего снимок со Столыпина. Возле фотографического аппарата стоял человек в штатском сюртуке с резкими чертами лица, смотревший в упор на министра. Я подумал сначала, что это помощник фотографа, но сам фотограф с аппаратом ушел, а он продолжал стоять на том же месте. Заметив находящегося рядом Кулябко, я понял, что этот человек был агентом охранного отделения, и с этого момента он не возбуждал во мне беспокойства.

С опозданием часа на полтора приехал Государь с детьми. П.А. встретил Государя внизу и прошел в ложу рядом с царской. Охранявшая министра охрана, в том числе и агент, стоявший у фотографического аппарата, сошла со своих мест и окружила Государя, его семью, министров и свиту. Смотр потешных прошел, и разъезд закончился около 8 часов вполне благополучно“».

Николай II и князь Борис на торжествах в Киеве

Вечером того же дня в Городском театре был назначен спектакль «Сказка о царе Салтане». Усиленные наряды полиции на улицах, тщательная охрана входов театра, предварительный осмотр его подвальных помещений, проверка билетов полицейскими чинами, казалось, исключали всякие неожиданности. В блиставшем огнями роскошном зале собралось лишь избранное общество. Не каждый генерал мог добиться входного билета. Лишь 36 мест партера были отданы в распоряжение генерала Курлова для чинов охраны.

В 9 часов прибывает Николай ІІ с двумя дочерьми – Ольгой и Татьяной. Рядом с ним наследник болгарского престола князь Борис, великие князья Андрей Владимирович и Сергей Михайлович. Столыпин занимает пятое место в первом ряду у левого прохода, недалеко от императорской ложи.

Во время второго антракта, когда зал опустел, стоящий у рампы Петр Аркадьевич беседовал с бароном В. Фредериксом, В. Сухомлиновым и графом И. Потоцким. Подошедшему В. Коковцеву Столыпин посетовал на скверное настроение, сказав при этом, что «чувствует себя целый день каким-то издерганным, разбитым» и на прощание сказал: «Как я вам завидую, что вы едете в Петербург! Возьмите меня с собой…» Через две минуты раздался выстрел, который круто изменил ход истории.

Дадим слово тому же Гирсу: «В театре громко говорили, и выстрел слышали немногие. Когда в зале раздались крики, то все взоры устремились на Столыпина, и на несколько секунд все смолкло. П.А. как будто не понял, что случилось. Он наклонил голову и посмотрел на свой белый сюртук, который с правой стороны под грудной клеткой уже заливался кровью. Медленными и уверенными движениями он положил на барьер фуражку и перчатки, расстегнул сюртук и, увидев жилет, густо пропитанный кровью, махнул рукой, как будто желая сказать: „Все кончено!“ Затем он грузно опустился в кресло и ясно и отчетливо, голосом, слышным всем, кто находился недалеко от него, произнес: „Счастлив умереть за царя!“ Увидев Государя вошедшего в ложу и ставшего впереди, он поднял руки, и стал делать знаки, чтобы Государь отошел. Но Государь не двигался и продолжал на том месте стоять, и Петр Аркадьевич, на виду у всех, благословил его широким крестом.

Преступник, сделав выстрел, бросился назад, руками расчищая себе путь, но ему загородили проход. Его стали бить. Полковник Спиридович, вышедший во время антракта по службе на улицу и прибежавший в театр, предотвратил едва не произошедший самосуд: он вынул шашку и, объявив, что преступник арестован, заставил всех отойти. Я все-таки вышел за убийцей в помещение, куда его повели. Он был в изодранном фраке, с оторванным воротничком на крахмальной рубашке, лицо в багрово-синих подтеках, изо рта шла кровь. „Каким образом вы прошли в театр?“ – спросил я его. В ответ он вынул из жилетного кармана билет. То было одно из кресел в 18-м ряду. Я взял план театра и против номера кресла нашел надпись: „Отправлено в распоряжение генерала Курлова для чиновников охраны“. В это время вошел Кулябко, прибежавший с улицы, где он старался задержать террористку по приметам, сообщенным его осведомителем. Кулябко сразу осунулся, лицо его стало желтым. Хриплым от волнения голосом, с ненавистью глядя на преступника, он произнес: „Это Богров, это он, мерзавец, нас морочил“. Всмотревшись в лицо убийцы, я признал в нем человека, который днем стоял у фотографа, и понял роль, сыгранную этим предателем».

Тем временем в поднявшейся суматохе Столыпина подняли на руки, понесли в фойе и уложили на диван. Профессора Г. Рейн и Н. Оболонский сделали первую перевязку. Зал наполнился встревоженной публикой, которая в сопровождении оркестра взволнованно спела «Боже, царя храни» и «Спаси, Господи, люди твоя»… Профессура признала рану очень опасной и решили в карете скорой помощи везти его в клинику Маковского на Малой Владимирской. Тут, меня, киевлянина, уже не одно десятилетие волнует вопрос. А почему именно в клинику Маковского? Она ведь иного направления – глазная, да и расположена подальше, чем универсальная клиника Университета. А анатомический театр, где сейчас Музей медицины, еще ближе, каких-то 500 м. К тому же нужно было иметь в виду, что к этим двум, постоянно дежурящим, медицинским учреждениям идет ровная без ухабов дорога. А вот к клинике Маковского шла крутая, с булыжным покрытием улица. По воспоминаниям К. Паустовского, ее крыли соломой, чтобы стук колес извозчиков не беспокоил раненого премьера. Не злой ли тут умысел?! Такого же мнения и Н. С. Михалков, который при личной встрече со мной сетовал, что раненного, истекающего кровью, нужно было нести на руках, а не трясти в карете по булыжной мостовой!

Доставленный вскоре в клинику, Столыпин был поначалу «в полном здравии, видимо, сильно страдал, но сдерживал стоны и казался бодрым. После первого осмотра врачи нашли положение скверным: говорили, что, возможно, пробита печень, если только пуля, ударившая в крест, не изменила траектории. Операцию по извлечению пули решили отложить до утра». Петр Аркадьевич дал согласие отправить телеграмму супруге в Колноберже.

2 сентября. В этот день, в 12 часов, в Михайловском соборе духовенство вместе со съехавшимися в Киев земскими представителями и петербургскими чиновниками отслужили молебен об исцелении. Примечательно, но никто из августейшей фамилии и свиты на молебне не был, так как они все 2 сентября уехали в Овруч Волынской губернии.

Посещение императором старинного города планировалось задолго. Николай ІІ, прекрасно понимая всю ответственность момента, не счел нужным отменить свое посещение Овруча, расположенного в 200 км от Киева. В прекрасно отреставрированном соборе св. Василия священники особенно старательно пели здравницу «болярину Петру Аркадьевичу».

Может быть, эти здравницы подействовали, но ненадолго. Утром в состоянии здоровья раненого наступает некоторое улучшение. 15 медицинских светил осматривают его: «…При настоящем течении болезни в оперативном вмешательстве надобности не встречаются».

В этот же день приезжает О. Б. Нейгардт – жена Петра Аркадьевича. Состояние больного ухудшается: он начинает бредить, стонать, временами теряя сознание. Клинику под вечер посещает Николай ІІ, но заплаканная Ольга Борисовна не пускает его к больному. Доктор Е. Боткин уверяет, что положение не столь критическое, но приехавший по настоянию врачей профессор Цейдлер склоняется к худшему и удаляет у Столыпина пулю. Он в полном сознании и, подозвав дежурившего при нем профессора, спросил: «Выживу ли я?»

5 сентября вечером началась агония. После несвязных бредовых слов Столыпин вдруг ясно сказал: «Зажгите электричество!» Всего несколько минут, и его не стало. Было 22 часа 12 мин.

Император проводил время в постоянных разъездах. Утром 6 сентября, возвратившись из Чернигова, Николай ІІ приехал в клинику проститься со Столыпиным. Вдова, сидевшая у изголовья, поднялась навстречу царю со словами, ставшими крылатыми: «Ваше Величество, Сусанины не перевелись еще на Руси». По воспоминаниям дочери: «Государь преклонил колени перед телом своего верного слуги, долго молился, и присутствующие слышали, как он много раз повторил слово „Прости“». Отслужили панихиду, после чего Николай ІІ вернулся во дворец и в тот же день отправился на отдых в Ливадию. Покидая Киев, император решил разрядить напряженную обстановку, и на имя киевского генерал-губернатора Ф. Ф. Трепова послал:

«Высочайший Рескрипт.

Федор Федорович! Оказанный Нам в дни Нашего пребывания в древнем стольном городе Киеве и других посещенных нами местностей Юго-Западного края радушный прием всех слоев населения глубоко тронул меня и Государыню Императрицу.

Наше светлое настроение омрачено злодейским покушением в Моем присутствии на верного слугу Моего, доблестного исполнителя своего долга, Председателя Совета Министров. Но доходящее до Нас со всех сторон выражение искреннего возмущения по поводу совершенного злодеяния убеждает Нас в том, что все благомыслящее население Киева, как и прочих посещаемых Нами местностей, преисполненное одного желания – встретить своего Монарха, испытывает вместе с Нами чувства скорбного негодования.

В памяти Нашей неизгладимо сохранится навсегда выраженная Нам любовь к Родине и Престолу населения города Киева и представителей края: дворянства, земства и крестьянства.

Представлявшаяся Мне депутация от шести Западных губерний, в коих ныне введено земское положение, убеждает Меня в том, что все слои населения, согласно указаниям Моим, направят силы и знания свои на пользу края и Нашей дорогой России.

Поручаю вам объявить всему населению Юго-Западного края и города Киева Мою и Государыни Императрицы искреннюю благодарность за оказанный Нам горячий прием.

НИКОЛАЙ».

Тут надо остановиться на очень важных обстоятельствах покушения – Богров был евреем. На второй день после покушения во взбудораженном Киеве готовился еврейский погром, предотвратить который власти были не в силах, поскольку войска ушли на парад и маневры, а полиции и жандармов было катастрофически мало. По распоряжению фактически вступившего в должность главы правительства В. Н. Коковцева три казачьих полка в спешном порядке вызвали обратно с маневров и они, вступив в город, «заняли Подол и все части города, заселенные сплошь евреями», которые затемно стали готовиться к бегству и штурмовали вокзал.

Когда вскрыли завещание Петра Аркадьевича, составленное задолго до смерти, то в первых строках значилось: «Я хочу быть похороненным там, где меня убьют…». По одной из версий, он высказал свое пожелание жене устно: «Похороните меня, Оля, в Киеве, – в этом городе хорошо лежать». Место вечного упокоения избрано в Киево-Печерской лавре, возле могил Кочубея и Искры. Здесь напрашивается историческая параллель: Искру и Кочубея казнили по указу не разобравшегося в их верноподданстве Петра I, а Столыпина убили при попустительстве Николая II. 8 сентября, в соответствии с волей покойного и монарха, в сопровождении множества людей тело П. А. Столыпина было доставлено в Киево-Печерскую лавру и после отпевания похоронено возле Трапезной церкви. На могилу положили плиту из прекрасного полированного гранита, к которой прикрепили бронзовую доску с традиционной надписью, поставили массивный каменный крест.

Николай ІІ поддержал всеобщее мнение о необходимости поставить памятник Столыпину в Киеве. Пожелание царя было уважено, и в три дня только в одном Киеве была собрана сумма, которая могла покрыть расходы на памятник, – так драгоценна для всех была память о Петре Аркадьевиче. Местом установки памятника стала площадь (сейчас Майдан Незалежности) перед Городской думой. Скульптор Э. Ксименес с энтузиазмом взялся за выполнение работы, и 1 сентября 1912 года памятник был торжественно открыт. П. А. Столыпин был изображен стоящим на думской трибуне и произносящим слова, ставшие пророческими: «Вам нужны великие потрясения – нам нужна великая Россия!» У подножия статуи государственного деятеля символические фигуры богатыря – «Мощь» и женщины в русской одежде – «Печаль». На фронтальной стороне памятника также слова «Петру Аркадьевичу СТОЛЫПИНУ – русские люди». На других сторонах фразы реформатора: «Не запугаете!» и «Твердо верю, что затеплившийся на западе России свет русской национальной идеи не погаснет и скоро озарит всю Россию».

В последнее время у некоторой части населения сложилось ошибочное представление о том, как тот или иной исторический персонаж относился к украинцам. Мое мнение следующее и оно неизменно: если государственный деятель будет делить своих подданных по национальному признаку – он недостоин этого поста! Все граждане каждой страны, вне зависимости от социального или религиозного статуса – равны перед правителями! Столыпин всеми силами стремился создать мощное нерушимое государство, где всё население обладало бы равными правами и возможностями. Его реформы усилили империю! Мой большой друг, лауреат Шевченковской премии Мыкола Шудря, как-то мне сказал, что благодаря Столыпину Украина получила множество сельских собственников, которые повысили благосостояние всех украинских земель. Это те многочисленные «кулаки», которых уничтожила репрессивная сталинская государственная машина, вызвав в целых губерниях голодомор!

В 1929 году Печерский монастырь первый раз закрыли. Надругательства над могилой начались не сразу, хотя обстановка способствовала этому. На территории Киево-Печерской лавры устроили заповедник и экскурсионно-туристическую базу, где велась активная пропаганда атеизма. В 1961 году, когда зима была на исходе и ярко светило солнце, на верхнюю территорию бывшего монастыря прибыла небольшая группа одетых «не по-нашему» людей и положила на могилу цветы. Это были приехавшие родственники Петра Аркадиевича. Не успели они выйти за ворота, как незамедлительно по указанию цветы переложили с могилы Столыпина на соседнее захоронение Искры и Кочубея. И пошла лавина звонков из разных вышестоящих инстанций. Руководство Киево-Печерского заповедника оттягивало развязку, требуя письменного распоряжения. По телефону, как было принято в то время, кричали, угрожали, но давать ответственный документ остерегались. Однажды заболел (скорее, сказался больным) директор заповедника. Воспользовавшись ситуацией, тогдашний министр культуры дал указание оставшемуся за старшего завхозу организации разрушить захоронение, что и сделали апрельской ночью 1961 года. Невероятно тяжелую надгробную плиту тащили по двору. Это было нелегко. Дело в том, что подворье было вымощено массивными булыжниками, скорее валунами, еще при Екатерине II. Поэтому не получалось, как предполагали, катить на катках надгробие и крест. Тянули волоком, и по пустынному подворью, отражаясь в оконных проемах, гулко отзывалось эхо. Даже сейчас можно увидеть сколы на гранях плиты, образованные при ударах, и следы применения ломов. В тот же день яму засыпали и аккуратно выложили перенесенными с другого места булыжниками. Асфальтом покрыли значительно позднее. Место захоронения ничем не обозначили. В заповеднике запретили упоминать имя Столыпина. Экскурсоводы спешили обойти стороной памятное место и зайти в музей атеизма, находившийся в Трапезной церкви. Говорить о Петре Аркадьевиче осмеливался только С. В. Грабарь. Он позволил как-то на планерке высказаться о необходимости возобновления захоронения, но это было встречено неодобрительно, даже с насмешками, хотя на дворе был уже конец «перестройки».

Памятник П. А. Столыпину у Городской думы. Открытка 1910-х гг.

В феврале 1989 года в Киеве открылась выставка И. С. Глазунова. Он не упустил возможности посетить могилу великого реформатора. Художнику подробно рассказали о разрушении могилы. Илью Сергеевича это очень взволновало. Он высказал пожелание найти надгробие и принять меры по восстановлению могилы.

Чутье подсказывало мне, что остатки мемориала где-то рядом. Захоронение снесли наспех, ночью, до прихода посетителей и сотрудников. Плита и могильный крест из тяжелых монолитных горных пород. Далеко их переместить не могли, поэтому они находятся на ближайшей свалке. Спрятав один раз, перепрятать возможности уже не было. Свои соображения я высказал Сергею Владимировичу, знавшего в Лавре всё досконально. Став на могиле Столыпина, Грабарь как бы покрутился вокруг оси, прикидывая, куда могли волочить тяжеленную могильную плиту. Таким местом оказался первый ярус Большой колокольни. Там могильная плита и крест, засыпанные мусором и тридцатилетней пылью, пролежали, дожидаясь нас. Илья Сергеевич обратился в еще существующий тогда ЦК КПУ и лично к первому секретарю. Тот, пользуясь полнотой власти, дал указание администрации Киево-Печерского историко-архитектурного заповедника вернуть надгробие на захоронение. Так что эту многотонную плиту вновь потащили на первоначальное место, а следом водрузили и каменный крест. Теперь мы видим могилу в полном порядке, с мемориальной бронзовой памятной доской и надписью. На ней всегда цветы.

В 1996 году в Париже я несколько часов провел с внуком великого реформатора Дмитрием Аркадьевичем Столыпиным. Он настоятельно просил ничего не менять на могиле его деда!