Мы общались с Иосифом Давыдовичем в течение 55 лет. Так вот главное качество его было — делание добра. Казалось, что ему было дело до каждой проблемы своих друзей, своих родных, своих товарищей по работе, своей команды. Как он успевал, откуда брал нравственные силы? Будучи уже больным, уезжал куда-то из Москвы, возвращался с гастролей, чтобы сжигать себя для других, раскрывать крылья, пытаясь прикрыть собой слабых, а иногда и беззащитных. Это поразительно!

Я бы не хотел быть пафосным и излишне поэтичным, метафоричным. Скажу просто, что я всегда и всюду видел его веселым, оптимистичным, жизнеутверждающим, любящим жизнь, и жизнь ему отвечала тем же. Он любил свою жену, детей, внуков. Есть песня «Я люблю тебя, жизнь», которую он пел, — это не просто слова. Он не мог не протянуть руку, когда нужна была помощь, он не мог не подставить плечо, когда нужно было опереться. Он не мог не приехать, не поздравить, не помочь всем людям, которые нуждались в поддержке. Я помню множество потрясающих историй, которые происходили просто на моих глазах.

А как он говорил тосты, как пел на всех праздниках, юбилеях, именинах, где его просили! С тем же удовольствием, энергетикой, наслаждением, что и на сцене.

Кобзон пел очень часто на нашей премии «Ника». Помню, была одна из первых церемоний в Доме кино, когда ничего еще не было отлажено, когда мы не имели каких-либо серьезных декораций, световых спецэффектов, когда все делалось на живую нитку. И вот Кобзона пригласили, чтобы он вручил премию. Он вышел, сказал какие-то очень хорошие, светлые слова, передал статуэтку Ники. А его просят: «Пожалуйста, спойте одну или несколько песен». Конечно, о чем говорить!

И вот он спел песню. И вторую. Браво! Спел третью. Я стоял в кулисах, делал, как обезьяна, какие-то движения, знаки. Потом четвертую… Не хотите ли еще? Да! В тот вечер Кобзон спел девять песен. На десятой песне, когда он опять спросил, не хотите ли еще, я стал чуть ли не вытаскивать его за ноги со сцены. Зал орет — а-а-а! Он нарушил распорядок, сценарий. Но это было счастье, потому что от него шла такая позитивная энергия добра и волна высокой культуры, музыкальной и человеческой. Это была чистая радость.

Рекордов Иосифом поставлено много. Вот, например, один из его юбилеев, по-моему, это было шестидесятилетие, в концертном зале «Россия», где сейчас находится парк Зарядье. Пришло двенадцать тысяч человек, зал полный. Он пел один, не так, как сейчас выходят на сцену коллеги, друзья юбиляра, поздравляют. Он пел, пел. Весь репертуар. А он у него бесконечный, тысячи песен. И он пел, пел. В час ночи закрывали метро. И часть зрителей ушла, чтобы успеть. Остались только те, у которых есть машины и возможность поймать такси, и те, кто уйти не может, — главный режиссер театра, друзья.

Нас осталось человек четыреста-пятьсот. «Ну что, ребята, устали?» Он пел, а устали мы. «Хотите, чтобы еще спел?» Зал: «Да, еще», — слабыми такими голосами, увядшими, тихими. До полтретьего ночи он пел, не переставая. И полтретьего ушел. Я всегда об этом рассказываю, потому что его никто не заставлял тогда петь. Ему это было нужно. Когда душа поет, он наслаждается тем, что может со своей песней летать и парить над залом.

Он был обязательный до безумия человек. Скажу об одном примере, хотя их все знают множество. Я снимал на «Азербайджанфильме» свой знаменитый фильм «Не бойся, я с тобой». И нужна была песня. Мы единодушно решили еще в Баку, что это будет песня Кобзона, героическая, для главного героя. Нужно было срочно ее записывать, потому что уже шел монтажный период. А там нельзя было петь под фонограмму. Короче, мы полетели в Москву. Прилетели рано утром. И сразу пошли к нему домой. А было часов шесть или семь утра. Он вставал рано.

Позвонили. Вышла Нелли, удивленная нашим визитом. Она пошла звать Иосю. Он вышел уже в халате через три минуты. Как будто сейчас не раннее утро, а середина дня. Услыхал о нашей просьбе. И вот что было удивительно: он ни одной секунды не отказывался, не кокетничал, не строил из себя — «ну, что вы, ребята, у меня столько дел сегодня», а у него всегда было много дел. И ведь он только приехал из Афганистана, буквально накануне вернулся. Он оделся. Мы поехали. Блестяще записал пять номеров. Они сейчас звучат в фильме, все живые, с его благородным голосом.

Я был потрясен даже не тем, как он согласился на запись, даже не тем, какой у него волшебный, бархатный с полутонами, с наполнением образа голос, и не тем, какие это были песни. Но тем, как он это делал. Совершенно так, как будто мальчишка из самодеятельности, который все делает с восторгом, которому тут все интересно…

Еще расскажу, как Иосиф был на свадьбе моей дочери. Она вышла замуж за англичанина, из серьезной семьи, потомка Кембриджей, лордов. И собралось больше 450 человек. Приехали девяносто человек из Великобритании, много лордов, пэров, министров… Все, кто о нашей дружбе знал, просили Иосифа спеть, и он, конечно, спел замечательно сам, потом дуэтом. И вот зовут жениха. Он вышел. И Иося спокойно ему сказал: «Джеймс, я хочу выпить за вашу любовь, за все, что в таких случаях говорят. Но я хочу, чтобы ты знал, наша Лолочка никогда не может быть разведенной, только вдовой. Запомни!» И это вот «только вдовой» осталось в истории.

И еще расскажу один случай. Я снимал фильм уже здесь, в Москве, «Парк советского периода». В основе — история про журналиста, который попадает в некий парк, в котором царит советская жизнь. Много спецэффектов, переходов во времени. И вот по сюжету фильма объявляют, что к нам приехал наш замечательный комсомольский певец. (Это был Кобзон.) Он, молодой, красивый, в плащ-палатке, поднялся на борт машины ГАЗ-61 и пел оттуда советские песни, которые мы все знаем. «Забота у нас такая…» и т. д. Это была такая машина времени. Он, действительно, пел на целине. А потом в восьмидесятых, в двухтысячных пел.

Кобзон прожил такую большую жизнь! Можно было еще ему жить долго-долго, он провел такую насыщенную жизнь, наполненную большим светом. Я говорю о нем как о родном человеке, в котором ощущал себя.

И однако Кобзон не был таким, как бы сказать, добрячком. Когда нужно было вступиться за правое дело, он был очень сильным. Он — настоящий мужчина, этого нельзя было у него отнять. Когда он видел несправедливость, то превращался в камень и сталь…

И последнее, о чем хотелось бы вспомнить. Маленький, но очень приятный факт на моем юбилее, несколько лет назад. Я вышел в фойе… А Иосиф говорил по телефону с кем-то. Вдруг слышу: «Да, Владимир Владимирович, да. Здесь мы, у Гусмана, у Юлия Гусмана юбилей. Вот поздравляем. Да, хорошо. Путин тебя лично поздравляет», — и протянул мне телефон. Пустяк, но это был торжественный момент — разговор с Президентом России! Понятно, что Кобзон с ним много раз разговаривал, понятно, что для него это не было так необычно, как для меня, но я знаю мало людей, которые бы протянули телефон, чтобы президент вас поздравил…

Когда уходит большой артист и певец, его самые лучшие песни, самые известные шлягеры, ставшие песнями всего народа, песни великого художника, для нас будут жить еще много-много лет. И это большое счастье, что с нами были и остаются голос, душа и крылья Кобзона.