Брайтон был первым настоящим путешествием, которое я совершил в обществе моей тетушки и которое, как оказалось, стало весьма причудливым прологом грядущих событий.

Мы приехали ранним вечером, так как решили переночевать в гостинице. Меня удивил размер тетушкиного багажа, состоящего из небольшого чемоданчика белой кожи для косметики и туалетных принадлежностей, baise en ville [15], как выражалась тетушка.

Что касается меня, то я плохо себе представляю, как можно уехать хотя бы на сутки без довольно тяжелого чемодана. Я чувствую себя неуютно, если у меня нет с собой второго костюма, чтобы переодеться, и пары туфель к нему. Мне всегда необходимо иметь в запасе свежую рубашку, смену белья, чистые носки, и, кроме того, принимая во внимание капризы нашего английского климата, я предпочитаю захватить на всякий случай еще и шерстяной свитер.

Взглянув на мой чемодан, тетушка объявила:

— Придется брать такси. А я-то надеялась, что мы прогуляемся пешком.

Я заранее заказал номера в «Королевском Альбионе», так как тетушке хотелось быть поближе к Дворцовому Молу и Олд-Стину. Она сказала мне — думаю, совершенно безосновательно, — что Олд-Стин назван так в честь порочного маркиза из «Ярмарки тщеславия». «Мне нравится находиться в самом центре этой чертовщины, — заявила она. — И автобусы отсюда черт знает куда идут». Она говорила так, будто конечные пункты их следования были не Льюис и Петчем, не Литлгемптон и Шорэм [16], а в лучшем случае Содом и Гоморра. Очевидно, она впервые приехала в Брайтон совсем еще юной, полной надежд, которые, боюсь, отчасти осуществились.

Я мечтал о ванне, стакане хереса и тихом уютном обеде в гриль-баре. Я думал, мы рано ляжем, чтобы хорошенько выспаться и отдохнуть перед утренней прогулкой по набережной и прилегающим улочкам, которая потребует от нас большой затраты физических сил, но тетушка взбунтовалась.

— Мы не будем обедать раньше чем через два часа, — сказала она. — Прежде всего я хочу, чтобы ты познакомился с Хэтти, если она еще жива.

— Кто такая Хэтти?

— Мы когда-то работали с ней вместе с человеком по имени Карран.

— Сколько лет назад это было?

— Лет сорок, а то и больше.

— Тогда вряд ли…

— Но я-то ведь здесь, — сказала она тоном, не допускающим возражений. — К тому же в позапрошлом году я получила от нее рождественскую открытку.

Вечер был свинцово-серый, в спину нам задувал ветер со стороны Кемп-Тауна. Вода прибывала, и волны, откатываясь, ворошили и шлифовали гальку. Экс-президент Нкрума смотрел на нас с витрины мастерской, где изготовляли восковые фигуры. На нем был серый френч со стоячим воротником. Тетушка задержалась перед витриной и, как мне показалось, с некоторой грустью смотрела на экс-президента.

— Интересно, где сейчас Вордсворт, — сказала она.

— Думаю, скоро объявится.

— А я очень в этом сомневаюсь, — сказала тетушка и добавила: — Дорогой Генри, в моем возрасте уже не ждешь, что связь продлится долго, ты только представь себе, какой сложной была бы моя жизнь, если бы я поддерживала отношения со всеми мужчинами, которых я знала близко. Одни умерли, некоторых я сама оставила, некоторые покинули меня. И если все они были бы здесь со мной, нам пришлось бы снять целое крыло в «Королевском Альбионе». Я была очень привязана в Вордсворту, пока он был со мной, но чувства мои теперь уже не так горячи, как прежде. Я вполне могу смириться с его отсутствием, хотя сегодня вечером мне без него немного грустно. В постели его трюки ни с чем не сравнимы.

Ветер сорвал с меня шляпу и швырнул о фонарный столб. Я был так потрясен ее вульгарной откровенностью, что не успел поймать шляпу, а тетушка хохотала, совсем как молоденькая. Когда я вернулся со шляпой, на ходу стряхивая с нее пыль, тетя Августа все еще стояла перед витриной с восковыми фигурами.

— Это бессмертие своего рода, — сказала она.

— Что именно?

— Я не имею в виду эту брайтонскую мастерскую, их изделия — дешевка. Я говорю о музее мадам Тюссо [17] где выставлены Криппин [18] и королева [19].

— Я бы предпочел, чтобы написали мой портрет.

— Но портрет не обойдешь со всех сторон, а у мадам Тюссо — я где-то об этом читала — они надевают на вас вашу же собственную одежду. Я бы охотно дала им голубое платье… Да что зря говорить… — сказала она со вздохом сожаления. — Вряд ли я когда-нибудь буду столь знаменитой. Тщетные мечты…

Она отошла от витрины, и я видел, что она слегка удручена.

— Преступники, королевы, политические деятели, — пробормотала она. — Любовь невысоко котируется, если, конечно, ты не Нелл Гвинн [20] или не новобрачная в ванне [21].

Мы подошли к двери бара «Звезда и подвязка», и тетушка предложила зайти туда и что-нибудь выпить. Все стены внутри пестрели надписями философского содержания: «Жизнь — улица, идущая в одном направлении, обратного пути нет»; «Брак — великий институт для тех, кто любит институты»; «Не пытайтесь убедить мышь в том, что черный кот приносит счастье». Помимо надписей там висели еще старые программы и фотографии. Я заказал для себя херес, а тетушке портвейн с коньяком. Отойдя от стойки, я увидел, что она внимательно рассматривает какую-то пожелтевшую фотографию: слон и две дрессированные собачки были сняты во время представления перед Дворцовым Молом. Перед ними стоял крупный мужчина — фрак, цилиндр, цепочка от карманных часов, — а рядом стройная молодая женщина в трико с хлыстом в руке.

— Это Карран, — сказала тетушка. — С этого начиналось. А это Хэтти. — Она указала на молодую женщину. — Какое это было время!

— Но вы ведь не работали в цирке, тетя Августа?

— Нет, конечно, но я случайно там оказалась в тот момент, когда слон наступил на ногу Каррану, и после этого мы стали близкими друзьями. Бедняга, он был вынужден лечь в больницу, а когда он оттуда вышел, цирк переехал в Уэймут без него. Хэтти тоже уехала, но она, правда, потом вернулась, после того, как мы все устроили.

— Устроили что?

— Я тебе все это как-нибудь потом расскажу, а сейчас мы должны найти Хэтти.

Тетушка залпом выпила свой портвейн с коньяком, и мы вышли на холод и ветер. Напротив бара был канцелярский магазин, где продавались юмористические открытки и куда направилась тетушка, чтобы навести справки. Металлическая карторама с открытками поворачивалась со скрежетом, словно ветряная мельница. Я заметил открытку с изображением бутылки пива Гиннеса и толстухи с аквалангом, парящей в воздухе вниз головой. Надпись гласила: «Днищем вверх!» На другой открытке пациент в больнице обращался к хирургу: «Я не просил делать мне обрезание, доктор!» Но тут появилась тетушка.

— Это здесь, — сказала она. — Я чувствую, что не ошиблась.

В окне соседнего дома между стеклом и тюлевой занавеской мы увидели объявление: «Чайная Хэтти. Столики только по предварительной записи». Возле двери были выставлены фотографии Мэрилин Монро, Фрэнка Синатры и герцога Эдинбургского, очевидно с автографами, хотя автограф герцога вызывал некоторое недоверие. На наш звонок вышла старая дама. На ней было черное вечернее платье и масса агатовых украшений, которые побрякивали, когда она двигалась.

— Слишком поздно, — сказала она недовольно.

— Хэтти! — сказала тетушка.

— Впуск прекращается ровно в шесть тридцать, если нет предварительной договоренности.

— Хэтти, я Августа.

— Августа!!

— Хэтти, ты нисколько не изменилась!

Но я вспомнил фотографию молоденькой девушки в трико с хлыстом в руке, скосившей глаза на Каррана, и решил, что время все же коснулось Хэтти, и в гораздо большей степени, чем показалось тетушке.

— Хэтти, это мой племянник Генри. Ты ведь знаешь про него?

Они обменялись взглядами, от которых мне стало не по себе. Почему я мог быть предметом их разговора в те далекие годы? Была ли посвящена Хэтти в тайну моего рождения?

— Заходите, заходите, пожалуйста. Оба заходите. Я только собиралась выпить чашечку чаю — непрофессиональную, — добавила, хихикнув, Хэтти.

— Сюда? — спросила тетушка, открывая дверь в комнату.

— Нет-нет, дорогая. Это для клиентов.

Я успел заметить на стене гравюру сэра Альма-Тадемы [22] — толпа высоких голых женщин в римской бане.

— А вот, дорогая, и моя берложка, — сказала Хэтти, отворив другую дверь. Комната была небольшая, вся заставленная вещами, и мне показалось, что почти все было накрыто сверху розовато-лиловыми шалями с бахромой — стол, спинки стульев, полочка над камином; шаль свешивалась даже с поясного портрета крупного мужчины, в котором я узнал мистера Каррана.

— Преп, — сказала, взглянув на портрет, тетушка Августа.

— Преп, — повторила Хэтти, и обе они рассмеялись какой-то шутке, им одним ведомой.

— Это сокращение от «преподобный», — пояснила мне тетушка, — но это мы просто придумали. Помнишь, Хэтти, как мы объясняли это полиции? Его карточка до сих пор висит на стене в «Звезде и подвязке».

— Я там сто лет не была, — сказала Хэтти. — Покончила с крепкими напитками.

— И ты там тоже есть, и слон. Ты не помнишь, как звали слона?

Хэтти достала еще две чашки из посудного шкафчика — на него тоже была наброшена шаль с бахромой.

— Помню, что это было не избитое имя, вроде Джумбо. Что-то классическое. Боже, что делается с памятью в нашем возрасте, Августа!

— Цезарь?

— Нет, не Цезарь. Возьмите сахару, мистер…

— Зови его Генри, Хэтти.

— Один кусочек, — сказал я.

— О боже, боже, какая у меня была когда-то память.

— Вода кипит, дорогая.

Возле спиртовки с кипящим чайником стоял большой чайник для заварки. Хэтти налила чаю в чашки.

— Ой, простите, совсем забыла про ситечко.

— Ну и бог с ним, Хэтти.

— Все из-за клиентов. Им я никогда не процеживаю чай, поэтому забываю делать это для себя.

На столе стояла тарелка с имбирным печеньем. Я взял одно для приличия.

— С Олд-Стин, — сказала мне тетушка. — Старая добрая лавка. Такого имбирного печенья нигде нет.

— Они сделали нынче там игорное бюро, — сказала Хэтти. — Плутон, милочка? Не был ли он Плутон?

— Нет, не Плутон, это я точно знаю. Мне кажется, имя на букву «Т».

— На «Т» ничего классического в голову не приходит.

— Это имя было дано не просто так — оно было с чем-то связано.

— Безусловно.

— С чем-то историческим.

— Скорее всего.

— А ты помнишь собак? Они там тоже на фотографии.

— Ведь это они навели Каррана на мысль…

— Преп, — снова повторила тетушка, и они дружно рассмеялись общим воспоминаниям.

Мне вдруг стало тоскливо от своей несопричастности, и я взял еще одно печенье.

— Мальчик, оказывается, сластена, — заметила Хэтти.

— Подумать только, эта лавчонка на Олд-Стин пережила две войны.

— Мы тоже, — сказала Хэтти. — Но нас не превратили при этом в игорное бюро.

— Нас сокрушить может только атомная бомба, — сказала тетушка.

Я решил, что мне пора принять участие в разговоре.

— Ситуация на Ближнем Востоке очень тревожная, — сказал я, — судя по тому, что сегодня пишет «Гардиан».

— Кто их разберет, — ответила Хэтти, и обе они с тетушкой погрузились в свои думы. Тетушка достала из чашки чаинку, положила ее сверху на руку и прихлопнула другой рукой. Чаинка прилепилась к вене, окруженной просом, как называла старческие пятнышки моя мать.

— Пристал, никак не избавиться. Одна надежда, что он высокий и интересный мужчина.

— Это не новый знакомый, — поправила ее Хэтти. — Это воспоминание о ком-то ушедшем, но таком, которого ты все еще забыть не можешь.

— Живой или мертвый?

— Может быть и то, и другое. Зависит от того, насколько крепкая чаинка.

— Если он жив, тогда это может быть бедняжечка Вордсворт.

— Вордсворт умер, дорогая, притом много лет назад.

— Это не тот Вордсворт. Мой Вордсворт крепкий, как дерево. Я все думаю, кто бы это мог быть из покойников?

— Может, бедняжечка Карран?

— Он не идет у меня из головы с той минуты, как я приехала в Брайтон.

— Ты не будешь возражать, дорогая, если я сделаю чашечку настоящего профессионального чая тебе и твоему другу?

— Племяннику, — на сей раз тетушка поправила ее. — Да, это будет забавно.

— Я поставлю еще чайник. Чаинки должны быть свежие. Для профессиональных целей я беру «Лапсан сучон», а обычно пью цейлонский — «Лапсан» дает большие чаинки, по ним хорошо гадать.

Когда она вернулась, сполоснув заварной чайник и наши чашки, тетушка сказала:

— Хэтти, позволь нам расплатиться.

— Даже слышать об этом не хочу после всего, что было пройдено вместе с тобой.

— И с препом, — сказала тетушка, и они вновь захихикали.

Хэтти заварила чай крутым кипятком.

— Я не даю чаю перестояться, листья гораздо лучше говорят, когда они свежие, — сказала Хэтти. Она наполнила наши чашки. — Ну а теперь, дорогая, слей чай в эту миску.

— Вспомнила! — воскликнула тетушка. — Ганнибал.

— Какой Ганнибал?

— Слон, который наступил на ногу Каррану.

— Кажется, ты права, дорогая.

— Я глядела на чаинки, и вдруг меня осенило.

— Я не раз замечала это свойство чайного листа — возвращать прошлое. Смотришь на листья, и к тебе возвращается твое прошлое.

— Ганнибала, думаю, уже тоже нет в живых?

— Как знать, дорогая, слоны долго живут, — сказала Хэтти. Она взяла тетушкину чашку и принялась внимательно изучать ее содержимое. — Любопытно, очень любопытно, — пробормотала она.

— Хорошее или плохое? — спросила тетушка.

— Всего понемножку.

— Тогда расскажи про хорошее.

— Тебе предстоит много путешествовать вместе с каким-то человеком. Ты поедешь за океан. И тебя ждет масса приключений.

— С мужчинами?

— Этого, дорогая, листья, к сожалению, не говорят, но, зная тебя, я бы не удивилась. Не раз твоей жизни и свободе будет грозить опасность.

— Но удастся ее избежать?

— Вижу нож, а может, это шприц.

— Или нечто похожее? Ты, конечно, понимаешь, Хэтти, о чем я говорю?

— В твоей жизни есть тайна.

— Это не новость.

— Много суеты, какие-то перемещения, поездки туда-сюда. Не могу обрадовать тебя, Августа, в конце жизни не вижу покоя. Какой-то крест. Может, ты ударишься в религию. А может, речь идет о каких-то плутнях?

— Я всегда интересовалась религией, — заявила тетушка, — еще со времен Каррана.

— Конечно, это может быть и птица, скажем стервятник. Держись подальше от пустынь. — Хэтти тяжело вздохнула. — Теперь мне все это не так легко дается, как прежде. Я ужасно устаю от незнакомых людей.

— И все-таки, дорогая, хотя бы взгляни на чашку Генри, прошу тебя, взгляни лишь разок.

Хэтти вылила мой чай и стала смотреть на дно чашки.

— С мужчинами сложнее, — сказала она. — У них так много занятий, каких женщинам и не понять, и это мешает толкованию. У меня как-то был клиент, который сказал, что он кромкострогалыцик. Я так и не знаю, что это значит. Вы случайно не гробовщик?

— Нет.

— Тут какой-то предмет, напоминающий урну. Взгляните сами. Слева от ручки. Это совсем недавнее прошлое.

— Это, может быть, и есть урна, — сказал я, поглядев в чашку.

— Вам тоже предстоит много путешествий.

— Это не очень правдоподобно. Я всю жизнь был скорее домоседом. Для меня поездка в Брайтон — целое приключение.

— Но в будущем вам предстоят путешествия. Поездка за океан. С подругой.

— Наверное, со мной, — сказала тетя Августа.

— Возможно. Листья не лгут. Какая-то круглая штука, похожа на мишень. В вашей жизни тоже есть тайна.

— Я о ней только что узнал.

— Я вижу впереди у вас тоже много суеты и перемещений. Как в чашке у Августы.

— Это уже совсем невероятно, — сказал я. — Я веду очень размеренную жизнь. Бридж раз в неделю в клубе консерваторов. И конечно же, сад. Георгины.

— Мишень может означать цветок, — согласилась Хэтти. — Простите меня, но я устала. Боюсь, что гадание было не на высоте.

— Все было необыкновенно интересно, — сказал я из вежливости. — Хотя, откровенно говоря, я не очень-то склонен верить таким вещам.

— Возьмите-ка еще печенья, — сказала Хэтти.