На другое утро, такое же пасмурное, что и накануне, мы с тетушкой Августой поднимались по отлогому склону к кладбищу. На лавчонке висело объявление: «Deuil en 24 heures» [99]; из кабаньей туши, вывешенной перед дверью мясной лавки, капала кровь, и записка, приколотая к морде кабана, призывала: «Retenez vos morceaux pour jeudi» [100], но моей душе четверг ничего не говорил, да и тетушкиной не многим больше.

— «Праздник цветочка» [101], — прочла она, заглянув в требник, который взяла с собой для столь подходящего случая, — но тогда при чем тут кабан? Еще есть праздник Святого Фомы из Херефорда, умер он в изгнании в Орвието, но, по-моему, даже англичане про такого не слыхали.

На воротах Верхнего города была прибита мемориальная доска в память погибших героев Сопротивления.

— Погибшие в действующей армии автоматически становятся героями, так же как погибшие за веру становятся мучениками, — проговорила тетушка. — Да взять хотя бы этого святого Фому. На мой взгляд, ему просто повезло, что он умер в Орвието, а не в Херефорде. Уютное цивилизованное местечко даже сейчас, и климат там несравненно лучше, и превосходный ресторан на улице Гарибальди.

— Вы действительно исповедуете католичество? — с интересом спросил я.

Тетушка ответила с готовностью и очень серьезно:

— Да, дорогой, только я верю не во все, во что верят католики.

Разыскать могилу отца на этом громадном сером кладбище было все равно что найти частный дом без номера в Камден-таун. Сюда доносился снизу шум поездов, лабиринт могил обволакивало дымом из труб Верхнего города. Какой-то человек, вышедший из домика, тоже напоминавшего склеп, вызвался проводить нас. Я принес с собой венок из живых цветов, хотя тетушка сочла мой поступок несколько экстравагантным.

— Они будут бросаться в глаза, — заметила она. — Французы имеют обыкновение вспоминать о покойниках раз в году, в День поминовения усопших. Опрятно и удобно, как причастие на Пасху.

И в самом деле я увидел очень мало цветов, даже иммортелей, среди всех ангелов и херувимов, мало их было около бюста лысого мужчины, похожего на лицейского профессора, и на громадной могиле, где в соответствии с надписью покоилось «Семейство Флажолетт». На глаза мне попалась эпитафия, написанная по-английски: «В память о моем любящем сыне Эдварде Роудзе Робинсоне, умершем в Бомбее, где и похоронен», однако ничего английского в его пирамиде не было. Уж наверное мой отец предпочел бы английское кладбище с замшелыми камнями, полустертыми надписями и цитатами из благочестивых стихов этим черным блестящим плитам, положенным на века, неподвластным никакому разрушительному воздействию булоньской погоды, с одинаковыми надписями, точно копии одной газеты: «A la memoire…», «Ici repose le corps…» [102]. И на всем этом бездушном кладбище, кажется, не было никого, кроме нас да тщедушной пожилой особы в черном, стоявшей склонив голову в конце длинного прохода, словно одинокая посетительница провинциального музея.

— Je me suis trompe [103], — сказал наш провожатый и круто повернул назад, к могиле, возле которой стояла пожилая особа, по всей видимости погруженная в молитву.

— Что за чудеса! Тут еще кто-то скорбит… — проговорила тетушка Августа. И в самом деле, на мраморной плите лежал венок вдвое больше моего, сплетенный из тепличных цветов вдвое дороже моих. Я положил свой венок рядышком. Надпись оказалась частично прикрытой, только конец торчал, будто восклицание: «…чард Пуллинг» и дата «октября 2, 1923».

Пожилая особа взглянула на нас с изумлением.

— Qui etes-vous? [104] — вопросила она.

Произношение было не совсем французским, и моя тетушка с той же прямотой парировала по-английски:

— А вы кто?

— Мисс Патерсон, — отвечала она с робким вызовом.

— Какое отношение к вам имеет эта могила? — продолжала свой допрос тетушка.

— Я прихожу сюда в этот день уже больше сорока лет и никого из вас никогда не видела.

— У вас есть какие-то права на эту могилу?

Что-то в манере незнакомки действовало тетушке на нервы, может быть ее робкая воинственность, ибо тетушка не выносила никакой слабохарактерности, даже скрытой.

Загнанная в угол, противница дала отпор.

— Первый раз слышу, что надо иметь право ходить на могилу.

— За могилу, как и за дом, кто-то платит.

— А если дом уже сорок лет стоит заброшенный, я думаю, даже посторонний…

— Кто вы такая? — повторила тетушка.

— Я уже сказала. Мисс Патерсон.

— Вы знали моего зятя?

— Вашего зятя? — воскликнула незнакомка. Она перевела взгляд на венок, потом на меня, потом на тетушку.

— А это, уважаемая, сын Ричарда Пуллинга.

— Семья. — Она произнесла это слово с испугом, как будто оно означало «враги».

— Так что, вы понимаете, — продолжала тетушка, — мы-то имеем определенные права.

Я не мог понять, отчего тетушка взяла такой резкий тон, и счел нужным вмешаться.

— С вашей стороны очень любезно приносить на могилу моего отца цветы. Вероятно, вам кажется странным, что я ни разу здесь не побывал…

— Это очень характерно для всех вас, — отозвалась мисс Патерсон, — для всех вас. Ваша мать даже не приехала на похороны. Была только я одна. Я и консьерж гостиницы. Добрый человек. — На глаза ей навернулись слезы. — Был дождливый, очень дождливый день, и консьерж взял с собой большой зонтик…

— Значит, вы знали моего отца. Вы были здесь, когда…

— Он тихо-тихо умер у меня на руках. — Мисс Патерсон имела обыкновение повторять слова, как будто она привыкла читать вслух детям.

— Очень холодно, — прервала нас тетушка. — Генри, венок ты уже положил, я возвращаюсь в гостиницу. Здесь не место для долгих бесед.

Она повернулась и пошла прочь; она словно признала свое поражение и теперь старалась отступить со всем возможным высокомерием, как какой-нибудь дог, который поворачивается спиной к беснующейся в дальнем углу жалкой шавке, делая вид, что просто не хочет размениваться по мелочам.

— Я должен проводить тетушку, — сказал я мисс Патерсон. — Не согласитесь ли вы зайти к нам сегодня вечером на чашку чаю? Я был совсем маленьким, когда умер отец, и, в сущности, не знал его. Мне бы следовало приехать сюда раньше, но, видите ли, мне казалось, что нынче никого не волнуют такие вещи.

— Я знаю, я старомодна, — сказала мисс Патерсон, — очень-очень старомодна.

— Но все-таки вы выпьете с нами чаю? В Мерис.

— Я приду, — испуганно, но с достоинством отвечала она. — Только скажите вашей тетушке… она вам тетушка?.. не надо на меня обижаться. Он умер так давно. Несправедливо ревновать ко мне, ведь мне до сих пор так больно, так больно.

Я в точности передал тетушке поручение мисс Патерсон, и тетя очень удивилась.

— Она в самом деле думает, что я ревную? Насколько я помню, я приревновала один раз в жизни Каррана, и этот случай навсегда отбил у меня охоту ревновать. Ты же знаешь, я не ревновала даже мсье Дамбреза…

— Вы можете передо мной не оправдываться, тетя Августа.

— Оправдываться? Нет, так низко я еще не пала. Просто я пытаюсь объяснить характер моих чувств, вот и все. Эта женщина и ее горе, по-моему, несовместимы. Не наливают хорошее вино в кофейную чашку. Она меня раздражает. И подумать только, именно она была возле твоего отца, когда он умирал.

— Очевидно, при этом еще был врач.

— Он бы не умер, не будь она такой курицей. Я в этом убеждена. Твоего отца всегда надо было встряхнуть как следует, чтобы привести в действие. Вся беда была в его внешности. Ричард был невероятно хорош собой. Ему не требовалось делать никаких усилий, чтобы покорить женщину. И он был слишком ленив, чтобы под конец оказать сопротивление. Будь с ним тогда я, уж он бы жил по сей день.

— По сей день?

— А что? Он был бы не намного старше мистера Висконти.

— Все-таки, тетя Августа, будьте с ней полюбезнее.

— Буду приторна, как патока, — пообещала она.

И я могу подтвердить, что в этот вечер она действительно старалась подавлять раздражение, какое вызывали у нее ужимки мисс Патерсон, а у нее их было еще много, помимо привычки повторять слова. У нее, к примеру, дергалась правая нога (в первый момент я решил, что тетушка ее пнула), а когда она глубоко задумывалась и надолго умолкала, то начинала постукивать зубами, как будто пробовала новые протезы. Мы пили чай в номере у тетушки, поскольку в этом миниатюрном небоскребе, стоявшем между двумя точно такими же близнецами, не было подобающей гостиной.

— Вам придется извинить нас, — сказала тетушка, — тут подают только индийский «Липтон».

— О, я люблю «Липтон», — запротестовала мисс Патерсон, — если позволите, один малюсенький-премалюсенький кусочек сахару.

— Вы ехали через Кале? — спросила тетушка, изо всех сил поддерживая светскую беседу. — Мы вчера именно так и приехали. Или вы ехали паромом?

— Нет-нет, — ответила мисс Патерсон. — Видите ли, я здесь живу. И жила здесь всегда, то есть со смерти Ричарда. — Она метнула на меня испуганный взгляд. — Я хотела сказать, мистера Пуллинга.

— Даже во время войны? — с сомнением осведомилась тетушка. Ей, я чувствовал, очень хотелось обнаружить хоть какой-то изъян в кристальной чистоте мисс Патерсон, хоть мельчайшую погрешность против правды.

— Это было время тяжелых лишений, — проговорила мисс Патерсон. — Быть может, бомбардировки казались мне не такими страшными оттого, что мне приходилось заботиться о детях.

— О детях? — воскликнула тетушка. — Неужели у Ричарда…

— Ах, нет, нет, нет, — прервала мисс Патерсон, — я говорила о детях, которых я учила. Я преподавала английский в лицее.

— И немцы вас не интернировали?

— Здешние жители очень хорошо ко мне отнеслись. Меня оберегали. Мэр выдал мне удостоверение личности. — Мисс Патерсон брыкнула ногой. — После войны меня даже наградили медалью.

— За преподавание английского? — с недоверием переспросила тетушка.

— И за все прочее. — Мисс Патерсон откинулась на спинку стула и застучала зубами. Мысли ее витали где-то далеко.

— Расскажите о моем отце, — попросил я. — Что привело его в Булонь?

— Он хотел устроить мне каникулы. Его беспокоило мое здоровье. Он считал, что мне будет полезно подышать морским воздухом. — Тетушка забренчала ложечкой, и я испугался, что терпение ее вот-вот лопнет. — Речь шла всего лишь об однодневной поездке, понимаете? Как и вы, мы тоже приплыли в Кале пароходом, он хотел показать мне, откуда взялись всем известные граждане Кале [105]. Там мы сели в автобус и приехали сюда — поглядеть на колонну Наполеона, он только что прочитал биографию Наполеона, написанную сэром Вальтером Скоттом. И тут мы обнаружили, что обратного парохода в тот же день из Булони нет.

— Надо полагать, для него это было неожиданностью?

Саркастичность вопроса не укрылась от меня, но осталась незамеченной мисс Патерсон.

— Да, — ответила она, — он ругал себя за непредусмотрительность. Но, к счастью, в маленькой-премаленькой гостинице в Верхнем городе на площади рядом с мэрией нашлись две опрятные комнаты.

— Надо думать, смежные, — вставила тетушка. Я не понимал причин ее ядовитости.

— Да, — ответила мисс Патерсон, — потому что я боялась.

— Чего?

— Я никогда раньше не бывала за границей. Мистер Пуллинг тоже, мне пришлось переводить ему.

— Значит, вы знаете французский.

— Я изучала его по методу Берлица [106].

— Не удивляйтесь нашим расспросам, мисс Патерсон, — сказал я. — Дело в том, что я не знаком с подробностями смерти отца. Моя мать никогда не говорила об этом. Она всегда обрывала меня, когда я начинал задавать вопросы. Она мне сказала, что он умер во время деловой поездки, и я почему-то вообразил, будто он умер в Вулверхемптоне — он часто туда ездил.

— Как вы познакомились с моим зятем? — спросила тетушка Августа. — Можно вам налить еще?

— Да, будьте добры. Некрепкого, если вас не затруднит. Мы познакомились на верхнем этаже сорок девятого автобуса.

Рука тетушки, державшая кусок сахару, повисла в воздухе.

— Сорок девятого автобуса?

— Да, видите ли, я слышала, как он брал билет, но, когда мы подъезжали к нужной ему остановке, он крепко спал, так что мне пришлось разбудить его, но все равно он опоздал. Остановка была по требованию. Он был мне очень благодарен и доехал со мной до ратуши в Челси. Я тогда жила в цокольном этаже на Оукли-стрит, и он проводил меня до самого дома. Я помню все так ясно, так ясно, как будто это было вчера. У нас нашлось много общего. — Нога ее снова дернулась.

— Это меня удивляет, — заметила тетушка.

— Ах! Сколько мы в тот день разговаривали!

— О чем же?

— Главным образом о сэре Вальтере Скотте. Я читала «Мармион», и больше почти ничего, но он знал все, что написал сэр Вальтер. Он читал наизусть… У него была чудесная память на стихи. — И она прошептала словно про себя:

— Так, значит, все и началось, — нетерпеливо прервала тетушка. — А теперь злодей покоится в Булони.

Мисс Патерсон съежилась на стуле и энергично брыкнула ногой.

— Ничего не началось — в том смысле, какой вкладываете вы, — отпарировала она. — Ночью я услышала, как он постучал в дверь и позвал: «Долли! Куколка моя!»

— Куколка! [107] — повторила тетушка с таким отвращением, будто это была какая-то непристойность.

— Да. Так он называл меня. Мое полное имя Дороти.

— Вы, конечно, заперли дверь изнутри.

— И не подумала. Я ему полностью доверяла. Я крикнула: «Войдите!» Я знала, что он не стал бы будить меня по пустякам.

— Ну, я бы не назвала это пустяками, — заметила тетушка. — Продолжайте же.

Но мысли мисс Патерсон снова блуждали далеко, она стучала зубами не переставая. Перед ее взором возникло нечто, чего мы видеть не могли, глаза ее увлажнились. Я взял ее за локоть и сказал:

— Мисс Патерсон, не рассказывайте об этом, если вам это причиняет боль. — Я рассердился на тетушку: лицо ее было жестким, будто вычеканенное на монете.

Мисс Патерсон перевела на меня взгляд, и я увидел, как она постепенно возвращается из своего далека.

— Он вошел, — продолжала она, — прошептал «Долли! Куколка моя!» и упал. Я опустилась рядом на пол, положила его бедную-бедную голову к себе на колени, и больше он уже не сказал ни слова. Так я и не узнала, зачем он пришел и что хотел сказать мне.

— Можно догадаться зачем, — вставила тетушка.

И снова мисс Патерсон слегка отпрянула назад, как змея, а затем нанесла ответный удар. Грустное это было зрелище: две старые женщины препирались из-за того, что случилось давным-давно.

— Надеюсь, что вы правы, — проговорила мисс Патерсон. — Я отлично понимаю, на что вы намекаете, и надеюсь, что вы правы. Я согласилась бы на все, о чем бы он меня ни попросил, без всяких колебаний и сожалений. Я больше никогда никого не любила.

— Да и его-то вы едва ли успели полюбить, — заметила тетушка, — у вас не было такой возможности.

— А вот тут вы очень-очень ошибаетесь. Вероятно, вы просто не знаете, что значит любить. Я полюбила его с той минуты, как он сошел у ратуши в Челси, и люблю до сих пор. Когда он умер, я сделала для него все, что требовалось, все — больше некому было позаботиться о бедняжке: жена не захотела приехать. Пришлось производить вскрытие, и она написала в муниципалитет, прося похоронить его в Булони — она не пожелала забрать его бедное-бедное изуродованное тело. Только мы с консьержем…

— Вы удивительно постоянны, — проговорила тетушка, и замечание ее отнюдь не прозвучало как похвала.

— Никто меня больше так не называл — Долли, — добавила мисс Патерсон, — но во время войны, когда мне пришлось скрывать свое настоящее имя, я позволила называть меня Poupee [108].

— Боже праведный, зачем вам понадобился псевдоним?

— Времена были тревожные, — ответила мисс Патерсон и принялась искать перчатки.

Меня возмутило поведение тетушки по отношению к мисс Патерсон, и в моей душе все еще горел медленный огонь глухого гнева, когда мы во второй, и последний, раз отправились обедать на безлюдный вокзал. Веселые, истрепанные морем рыбачьи суденышки лежали на пирсе, и у каждого на борту были краской выведены благочестивые изречения вроде «Dieu benit la Famille» [109] и «Dieu a Bien Fait» [110]; я задавал себе вопрос — большая ли помощь от этих девизов, когда на Канале бушует шторм. В воздухе стоял все тот же запах мазута и рыбы, и так же подходил никому не нужный поезд из Лиона, а в ресторане у стойки торчал тот же ворчливый англичанин с тем же спутником и тем же псом, и из-за них ресторан казался еще более пустым, как будто других посетителей тут не бывало.

— Ты очень молчалив, Генри, — произнесла тетушка.

— Мне есть над чем подумать.

— Тебя совершенно очаровала эта несчастная замухрышка, — упрекнула меня тетя.

— Меня растрогала встреча с той, которая любила моего отца.

— Его любили многие женщины.

— Я имею в виду — любила его по-настоящему.

— Это сентиментальное существо? Да она не знает, что такое любить.

— А вы знаете? — Я дал волю своему гневу.

— Думаю, у меня больше опыта в этом отношении, чем у тебя, — невозмутимо, с рассчитанной жестокостью отпарировала тетя Августа.

Мне нечего было возразить: я даже не ответил на последнее письмо мисс Кин. Тетушка сидела напротив меня за своей тарелкой с удовлетворенным видом. Прежде чем приняться за камбалу, она съела полагавшиеся к ней креветки — одну за другой, ей нравилось каждое блюдо в отдельности, и она никуда не спешила.

Возможно, она и в самом деле имела право презирать мисс Патерсон. Я подумал о Карране, мсье Дамбрезе, мистере Висконти — они жили в моем воображении, будучи сотворены и поселены там ею; даже бедный дядя Джо, ползущий к уборной. Она была животворной личностью. К жизни пробудилась даже мисс Патерсон под действием жестоких тетушкиных вопросов. Заговори вдруг тетушка с кем-нибудь обо мне, и легко вообразить, какой вышел бы рассказ из моих георгинов, из моих нелепых нежных чувств к Тули и моего беспорочного прошлого, — даже я ожил бы до какой-то степени, и нарисованный ею образ, несомненно, был бы куда ярче меня подлинного. Бессмысленно было сетовать на тетушкину жестокость. В одной книге про Чарлза Диккенса я прочитал, что автор не должен испытывать привязанности к своим персонажам, он должен обращаться с ними без всякой жалости. В основе акта созидания, оказывается, всегда лежит крайний эгоизм. Поэтому-то жена и любовница Диккенса должны были страдать для того, чтобы он мог создавать свои романы и наживать состояние. Состояние банковского служащего хотя бы не в такой мере запятнано себялюбием. Моя профессия не принадлежит к числу разрушительных. Банковский управляющий не оставляет позади себя шлейфа из страдальцев. Где-то теперь Карран? И цел ли Вордсворт?

— Рассказывала я тебе, — вдруг спросила тетушка, — про человека по имени Чарлз Поттифер? Он на свой лад цеплялся за мертвеца с той же страстью, что и твоя мисс Патерсон. Только в его случае мертвецом был он сам.

— Только не сегодня, — взмолился я. — На сегодня хватит истории смерти моего отца.

— И она неплохо ее рассказала, — снисходительно одобрила тетушка. — Хотя на ее месте я бы рассказала ее во сто крат лучше. Но я тебя предупреждаю: когда-нибудь ты пожалеешь, что отказался выслушать мою историю.

— Какую? — спросил я, думая по-прежнему об отце.

— Историю Чарлза Поттифера, разумеется.

— В другой раз, тетушка Августа.

— Напрасно ты так самонадеянно веришь в наличие другого раза, — возразила тетушка и так громко потребовала счет, что собака у стойки залаяла.