Потрошитель.

Когда Мэтью умывался и чистил зубы перед звонком к ужину, он вспомнил, как Том Браун сказал, что Джонси купил у него навесной замок и запорную пластину, потому что кто-то украл пиломатериалы из его мастерской.

Как, черт возьми, с таким псом, как Потрошитель, кто-то осмелился прокрасться на территорию Джонси и выкрасть материалы? Возможно, Джонси запирают собаку на ночь? И все же, учитывая перспективу появления Потрошителя в этих лесах, только дурак рискнул бы что-то воровать из дома Джонси.

Так зачем же Джонси на самом деле купил замок и пластину?

Мэтью знал две причины, по которым может понадобиться вешать на дверь замок. Чтобы кого-то не впускать или чтобы кого-то не выпустить. Размышляя об этом, Мэтью вспомнил, как Друцилла Джонси несла корзину с едой в амбар, который она открыла с помощью ключа.

Кто находился внутри амбара?

Покинув Клеггов, Мэтью некоторое время бродил по поместью кругами, обдумывая задачу, которая была по-своему безумной. Однако он знал, что ее необходимо выполнить как можно скорее. По дороге он продолжал перекатывать пальцами четыре зуба в кармане.

В сгущающихся сумерках Мэтью стоял на краю утеса, наблюдая за тем, как волны накатывают на камни. В тот момент он принял решение.

Он разыскал Илая Бейнса. Тот ухаживал за растениями в теплице. Когда Мэтью объяснил, что он хочет сделать, Бейнс вытаращился на него, разинув рот, и не мог ничего ответить.

— Вы ведь хорошо знаете местность, не так ли? — спросил Мэтью.

— Да, сэр, я выполнял много работ в деревне. Но то, о чем вы спрашиваете, это ведь… нечестивая вещь, да?

— Возможно. Но в данном случае необходимая.

— Я не знаю, сэр. Не думаю, что я смогу это сделать.

— Илай, — доверительно обратился Мэтью, — многое зависит от вас. Если вы не можете или не хотите этого делать, просто принесите то, что необходимо, и я сделаю всю работу сам. Я поговорю с Уиксом, чтобы он впустил вас в их комнаты. Думаю… в час. У вас есть карманные часы?

— У меня есть свечные часы.

— В час ночи, — подчеркнул Мэтью. — Принесите инструменты, а потом уходите, если хотите. Но инструменты нужно принести.

Таков был его разговор с Бейнсом. Теперь оставалось еще одно — безусловно, трудное — дело: выполнить эту нечестивую миссию.

Мэтью подготовился. Ему требовалось собраться с силами и сохранить хорошую мину при плохой игре. Ему придется сидеть за одним столом с Харрисом Тракстоном. Это обещало быть непростой задачей.

Сегодня он пришел к выводу — к единственному выводу, который имел хоть какой-то смысл, — что Харрис Тракстон и был тем «деревенским парнем», от которого забеременела Нора Суэйн. Хижина, вероятно, была их местом для свиданий и служила им укрытием на протяжении нескольких месяцев — пока не умерла Мэри. Соломенный тюфяк в углу при необходимости мог бы сойти за кровать. А куда еще Харрис мог бы водить эту девушку?

Он убил ее, потому что она забеременела? Ребенок вполне мог стать проблемой.

Мэтью подумал, что Харрис, возможно, гораздо больше зависим от денег Симоны, чем пытается показать, и поэтому, если Симона узнала бы о его изменах, это стало бы для него катастрофой.

Голос Форбса в голове Мэтью зазвучал слишком явно.

За несколько дней до несчастного случая Мэри отправилась прогуляться в деревню. Когда она вернулась, она была, я бы сказал, встревожена. В мрачном настроении. Но она не стала говорить мне, почему. Она сказала, что ей нужно кое-что обдумать, но не поделилась мыслями. Но, как я уже сказал, сейчас это не имеет значения.

Нет, — подумал Мэтью. — Это не имеет значения сейчас. Но в тот день, во время той конкретной прогулки — имело, потому что Мэри видела, как Харрис и Нора входили вместе в ту хижину или выходили из нее? И она умерла, прежде чем успела рассказать мужу о том, что видела. Но вопрос вот в чем: говорила ли она об этом Харрису?

Имело ли это значение сейчас?

Одна вещь сейчас действительно имела огромное, жизненно важное значение. Тот факт, что труп Норы — каким бы зверски изуродованным он ни был, — пропал без вести. Как именно Харрис убил ее?

Вся эта кровь, зубы и ошметки плоти… Ножу такое не по силам. Что тогда могло стать орудием убийства? Топор? Твердый край лопаты?

Бедную девушку забили до смерти, а ведь обещали ей, что отвезут ее в Бостон, позаботятся о ней, и там она родит ребенка. Она взяла с собой свои цветные карандаши, чтобы скрасить время в поездке. Возможно, она нарисовала что-то, пока ждала в хижине, и Харрис сжег улики в камине, а карандаши бросил туда же, в огонь.

Мэтью провел рукой по лбу. Ему нужно было взять себя в руки, чтобы встретиться с этим человеком за ужином, и, если он хоть на йоту покажет свое изменившееся отношение, хитроумный убийца заметит это. Наверняка Харрис может почувствовать это мгновенно.

Если он взял лопату у Бейнса, чтобы убить Нору Суэйн, то что насчет других пропавших предметов? Шестифутовый измерительный стержень, моток толстой бечевки и джутовые мешки — что с ними? Воспользовался ли Харрис лопатой, чтобы похоронить Нору, когда сделал свое грязное дело? Может, потом именно он попросил кого-то из Бостона написать ее отцу? Кого он попросил? Добровольного соучастника или человека, который понятия не имел о преступлении?

Еще кое-что не давало Мэтью покоя. Амбар Йейтса Джонси с навесным замком и запорная пластина, которую купили тринадцатого сентября. Харрис купил собственный набор для хижины пятнадцатого числа. Очевидно, он убил Нору — скорее всего, ранним вечером или ночью пятнадцатого сентября, и в его распоряжении уже было все необходимое, чтобы запереть место преступления.

Но для чего ему понадобилась бечевка и мешки? Если Нора была уже мертва — а, видит Бог, невозможно выжить, потеряв столько крови, — ему не понадобилась бы бечевка, чтобы связать ее. Возможно, на соломенном настиле было какое-то одеяло или покрывало, в которое он мог завернуть труп, чтобы вытащить его наружу — вот, почему на крыльце и ступеньках не было крови.

У меня с Харрисом неоконченное дело. Передай ему, что за ним должок за ту ситуацию, и Друцилла уже выходит на тропу войны! — сказал пьяный Йейтс Джонси в таверне «Красная Клешня».

Грузная Друцилла, отпирающая свой амбар ключом и держащая в руках корзину с едой…

Та ситуация.

Что это могла быть за ситуация?

Мэтью решил, что подготовился настолько, насколько это вообще возможно. Он взял свой фонарь и, выходя из комнаты, заметил Харриса — тоже с фонарем в руке — спускающимся по лестнице справа от него. Мэтью неподвижно стоял в дверях с бешено колотящимся сердцем, пока Харрис не скрылся из виду, и лишь после этого воспользовался возможностью, на которую надеялся.

Он прошел по коридору и тихо постучал в дверь, за которой лежала Симона Тракстон.

— Кто там? — раздался слабый и подрагивающий голос.

— Мэтью Корбетт, мэм. Могу я войти?

После паузы последовало еще более слабое и неуверенное: «Да».

Мэтью вошел.

Она лежала на своей койке, укрытая несколькими одеялами, опираясь на гору подушек. Лицо женщины было повернуто к огню в камине. Рядом с ней на маленьком столике, на котором также стояли чайник и чашка, горел двойной канделябр со свечами, а на полу лежала стопка книг и, похоже, набор для вышивания. Рядом, в нескольких футах от койки Симоны, стояла еще одна койка — видимо, ей пользовался Харрис. Также в комнате стояло одно кожаное кресло.

Мэтью закрыл за собой дверь. Когда он подошел к женщине, у него сложилось впечатление, что прежде она была очень красива. Однако теперь ее кожа была желтоватой, щеки ввалились, темно-карие глаза запали, а вокруг них скопились морщинки реальной или воображаемой боли. Она подняла свои тонкие бледные руки, чтобы прикоснуться к своим длинным волосам, будто пытаясь предстать в лучшем виде перед посетившим ее джентльменом. Из этого мало что вышло.

— Добрый вечер, — поздоровался Мэтью, встав в изножье ее койки.

Она кивнула. Ее глаза сузились, как будто ей было сложно разглядеть его.

— Вы — тот молодой человек, которого нанял Харрис. Из Нью-Йорка.

Это было утверждение, а не вопрос, но Мэтью все же кивнул.

— Верно.

— Вы здесь, чтобы засвидетельствовать безумие Форбса, — сказала она. — Бедняга. Я помню, когда он был живым и здоровым. И Мэри… она была настоящим сокровищем. Жизнь может быть ужасно жестокой, вам так не кажется?

— К сожалению, это так.

— Я хорошо знаю, насколько это верно. Упокой Господь душу моего дорогого отца. Кажется, все это произошло только вчера, но на самом деле прошла вечность. Вы понимаете?

— Да.

— Вы не присядете ненадолго, чтобы составить мне компанию? Харрис говорит, что Уикс скоро принесет мне ужин, но… Пожалуйста, сэр, останьтесь. — Она указала на кресло. — Доктор Гэлбрейт обычно сидит там, — слабо улыбнулась Симона. — Он — еще одно сокровище. Без него… Вы, наверное, знаете, мне нездоровится.

Мэтью сел в кресло.

— Я сомневаюсь, что атмосфера этого места вам подходит. По правде говоря, я сомневаюсь, что она хоть кому-то подходит.

— Да, здесь ужасно, не так ли? Я мечтаю вернуться в Бостон, но боюсь поездки, хотя дорогу сюда вместе с Харрисом я выдержала. Но я бы не вынесла, если б меня оставили одну в доме. В Бостоне, я имею в виду. У нас есть слуги, но это не то же самое, что муж, который находится рядом. Жена нуждается во внимании супруга.

— Конечно, — согласился Мэтью. — Я так понимаю, ваш муж много раз приезжал сюда, как до несчастного случая с Мэри, так и после. Вы сопровождали его в большинстве поездок?

— Несколько раз. Не всегда. Он энергичный, мой Харрис. Я должна признать, что не могу за ним угнаться. Он всегда в движении, то тут, то там. Он напористый. Да, это было бы правильным словом. По правде говоря, он меня изматывает. Знаете, мой отец был похож на него. Человек дела, всегда в движении, всегда с планом, который нужно исполнять. Такова жизнь подобных людей, не так ли?

— Безусловно.

Симона попыталась приподняться на подушках. Мэтью встал, чтобы помочь ей, но она отмахнулась и устроилась сама, призывая молодого человека вернуться в кресло.

— Воистину, только настоящий мудрец мог научиться добывать огонь, — сказала она, глядя на языки пламени, помогавшие ей чувствовать тепло. — Мне всегда было интересно, кто бы это мог быть.

Мэтью понятия не имел, что на это ответить. Он решил сменить тему:

— У вас, кажется, весьма интересная семья, — сказал он.

Она не ответила, лишь продолжила смотреть на огонь. Пустота на ее лице заставила Мэтью опасаться, что она впадает в состояние лунатизма. Он уже хотел повторить свое изречение, однако Симона отвлеклась от очага, тяжело вздохнула и сказала:

— У меня печальная семья. В ней очень мало счастья.

— Любое дело или ремесло предъявляет жестокие требования. Уверен, вы знаете это по общению с вашим отцом.

— О, да. Но у нас впереди будет радостное событие после того, как все эти неприятности останутся в прошлом. Свадьба Найвена и Зои. Вы останетесь на свадьбу?

— А когда планируется церемония?

— Я не знаю, Харрис еще не сказал мне. — Симона бросила на него взгляд нетерпеливого щенка, которого дразнят мясной косточкой. — Как она выглядит?

— Зоя? — удивился Мэтью. — Вы с ней не встречались?

— Нет. Я спрашивала Харриса, но он лишь сказал, что она очень хорошенькая. Я так понимаю, она русская. Частично русская, насколько объяснил Харрис. Вроде бы, по материнской линии. Опишите мне ее, пожалуйста.

— Она действительно хороша собой. У нее темные глаза и рыжие волосы. Я бы сказал, огненно-рыжие.

— Хм… — неопределенно протянула Симона.

— Мы всего несколько раз разговаривали с ней, — продолжил Мэтью, — но она кажется…

— Это странно, — перебила его Симона.

— Простите?

— Странно, — повторила женщина. — Огненно-рыжая.

— Прошу прощения, почему это странно?

— Из-за пьесы. В доме Уинтропа. Ее показывали много раз по вечерам. Харрис пригласил меня сопровождать его на спектакль, и я именно так описала волосы актрисы. Огненно-рыжие.

Мэтью наклонился вперед, чувствуя, как у него на виске начинает пульсировать жилка.

— Кажется, я не понимаю, о чем вы говорите. Какую пьесу вы имеете в виду?

— Ту, что показывали в Доме Уинтропа. «Русская вдова». Актриса, которая играла в ней — я забыла ее имя — у нее были огненно-рыжие волосы, и я сказала об этом. Но у нее была небольшая роль. Она была служанкой главной героини. Я люблю эту пьесу. Мой отец тоже любил. Он водил меня на постановки в Лондоне.

— А, — покивал Мэтью. — Грандиозное развлечение! Но это же просто совпадение, не так ли? Скажите мне, за все время, что вы здесь находитесь, вы и правда никогда не видели Зою? Точнее, мисс Смит. Вы не сопровождали своего мужа, когда он ездил за ними в Бостон?

— О, нет. Иногда в этом путешествии я чувствую, что мой позвоночник может сломаться. Я просила о встрече с Зоей, но вы же видите, я нездорова. Мои силы приходят и уходят, я не так уж часто встаю с постели. Харрис говорит, что я все же встречусь с ней. Однажды. Разве это не забавно? Я понимаю, что она живет в комнате дальше по коридору, но для меня она будто в соседнем государстве.

— Забавно, — пробормотал Мэтью, поджав губы.

— Объявление о помолвке стало такой неожиданностью, — сказала Симона. — Найвен прислал нам много писем из Вены, но мы никогда ни слова не слышали о Зое.

Мэтью рассеянно кивнул. Его мысли начинали складывать кусочки этой загадки, но пока не оформились в общую картину.

Симона заговорила вновь и отвлекла его от раздумий:

— Харрис иногда берет меня с собой на прогулки в сторону деревни, но я не могу уйти далеко, потому что у меня подкашиваются ноги. Но дело не только в этом. Кажется, я просто надеюсь встретиться с Зоей на каждом повороте.

Она вымученно хихикнула, чем вызвала у Мэтью приступ щемящего сочувствия.

— Я уверен, она много теряет, не знакомясь с вами, — ответил он.

— Временами мне становится одиноко, а Харрис так часто уезжает. Хотя… у меня есть книги и мое рукоделие. Могу ли я спросить, вы женаты?

— Можете. Я не женат.

— Когда придет время, — доверительно произнесла Симона, — делайте мудрый выбор. Мой отец всегда говорил мне, что нельзя полностью узнать сердце другого человека. Так что брак — это прыжок веры. — Симона внезапно вздрогнула и потянулась назад, потирая шею. Мэтью забеспокоился и подался вперед, но Симона остановила его жестом. — Иногда меня мучают боли, — напряженно пояснила она. — Они пронзают меня, как кинжал, до самых костей.

— Могу ли я что-нибудь сделать для вас? — неловко спросил Мэтью.

— Нет, я просто должна это перетерпеть. — Несмотря на очевидный дискомфорт (воображаемый или нет), ей удалось слабо улыбнуться, хотя глаза оставались мрачными. Она глубоко вздохнула, поглаживая пальцами шею. — Этот мир тяжел для меня, — страдальчески произнесла Симона.

Мэтью вновь не нашелся, что ответить. От глупого молчания его спас стук в дверь.

— Это Уикс, госпожа Симона, — послышалось из коридора.

— Мой ужин, — объяснила она Мэтью. И голосом, куда более слабым, чем секунду назад, ответила: — Войдите.

Вошел пожилой дворецкий, держа в руках поднос, на котором стояла тарелка с двумя колбасками, вареным картофелем и кукурузной булочкой, а также столовым серебром, тканевой салфеткой и стаканом лимонной воды. Он поставил поднос на столик подле кровати Симоне.

— Что-нибудь еще, госпожа? — поинтересовался он.

— Нет, это все. Спасибо.

— Господин Корбетт, — обратился Уикс, — я принес ужин господину Форбсу наверх несколько минут назад. Он сообщил мне, что хочет поговорить с вами.

Мэтью встал и взял фонарь.

— Хорошо. А мне нужно поговорить с вами. — Повернувшись к Симоне, он сказал: — Спасибо, что уделили мне время. Надеюсь, мы снова увидимся.

— С удовольствием, — ответила Симона и взяла вилку так, как будто это был самый тяжелый предмет на земле.

В коридоре Мэтью тихо сказал Уиксу:

— В час ночи Илай Бейнс подойдет к вашей двери с черного хода. Я хочу, чтобы вы впустили его, не задавая вопросов. И сейчас тоже никаких вопросов не задавайте. Просто сделайте, как я прошу.

— Я дежурю у входной двери до двух часов, но я дам знать Мэрион. Это действительно так важно, сэр?

— Жизненно важно. В интересах Форбса. Боюсь, только это и может пролить свет на всю эту ситуацию.

Когда Уикс спустился по лестнице, Мэтью постучал в дверь Форбса, и ему немедленно предложили войти.

— Я знал, что это будете вы. — Форбс лежал в постели, рядом с ним стоял поднос с едой. Мужчина выглядел все таким же серым и изможденным, каким Мэтью видел его в последний раз. — Я хотел, чтобы вы услышали, что Мэри приходила ко мне прошлой ночью. Она сказала, что скоро придет за мной в последний раз. И что загробная жизнь примет меня с радостью, с какой приняла ее саму. — Его глаза блеснули в свете камина то ли великой надеждой, то ли великим безумием. — Я наконец освобожусь от всех тягот, Мэтью! Это чудесно — быть благословенным и получить прощение за мое безучастие во время смерти Мэри.

— Вы не виноваты в смерти Мэри, сэр. Это был просто несчастный случай.

— Ее убила моя нерешительность. Я вижу, вы никогда не поймете этого. — Форбс поморщился, взял нож, чтобы разрезать колбаску, однако передумал и принялся просто ковырять ее вилкой. — У меня нет аппетита, — с отвращением сказал он, отодвинув тарелку. — Я слишком взволнован тем, что готовит будущее для меня и моей любимой.

— Вам нужно поесть, — не согласился Мэтью. — Я сомневаюсь, что еда в загробной жизни будет такой же вкусной, как стряпня миссис Бейнс.

— Зато там будет удовлетворение души, — ответил Форбс, склонив голову набок. — К вашему сведению, я последовал вашему совету и спросил Мэри о том, что может знать только она и я. Я спросил ее, что ее так сильно встревожило, когда она вернулась с прогулки в деревню в тот день. Вы помните, я говорил вам об этом?

Мэтью напрягся.

— Помню.

— Она сказала, что увидела раненого олененка, хромающего в лесу, и у нее затрепетало сердце. Ей было невыносимо видеть, как страдает невинное Божье создание.

Держу пари, — подумал Мэтью, — что эта ложь стала неплохой метафорой.

Хотя маневр был хорош. Он мысленно накинул «призраку» балл.

— Это после того, как Харрис подстрелил олененка? — спросил Мэтью. — Я так понимаю, он заядлый охотник.

— Это не имеет никакого отношения к моему брату, — отмахнулся Форбс. — Вы просили меня спросить ее, я это сделал. Она ответила.

— И что же теперь? Вы ждете, когда вас позовут на утес, чтобы вы могли броситься навстречу своей смерти?

— Чтобы я мог воссоединиться с Мэри в вечной жизни! — Форбс одарил Мэтью грозным хмурым взглядом. С этим упрямцем было не так-то легко справиться. — И в вечной любви, — добавил Форбс. — Разве вы никогда не были влюблены, юноша?

— Нет.

Он лишь привязался к своей подзащитной, Рейчел Ховарт, только и всего.

— Тогда как вы можете меня понять? Между нами огромная пропасть. Идите по своим делам и заберите отсюда эту еду по дороге.

— Вы и есть мое дело, — ответил Мэтью, но мужчина лишь отмахнулся от него и ничего не сказал.

Мэтью оказал хозяину поместья любезность, взяв поднос, но по пути к лестнице он остановился и посмотрел на колбаски. Немного подумав, он отнес поднос в собственную комнату, завернул колбаски в салфетку и положил их на стол. Он также припрятал кукурузную булочку, чтобы съесть ее позже, а картошку бросил в огонь очага, потому что ею он хотел насытиться внизу.

Вновь готовый сохранять хорошую мину при плохой игре под бдительными взглядами Харриса и Найвена, он спустился по лестнице с пустой тарелкой на подносе и присоединился за столом к остальным.

Все, что мог сделать Мэтью, это посмотреть Харрису в глаза, когда тот справился о его прогулке в деревню. Подозревая о том, что сделал Мэтью, Харрис обратился в хищника, выслеживающего свою жертву.

— Прогулка прошла хорошо, — ответил Мэтью и перевел разговор на их игру в «Джинго».

Гэлбрейт и Найвен беседовали о дате предстоящей свадьбы с Зоей, которая, по словам Найвена, будет высечена в камне, как только «это грязное дело» будет улажено. Мэтью подумал о том, что одно «грязное дело» было припрятано примерно в полумиле от того места, где они сейчас сидели. Вспомнив испачканные засохшей кровью доски и смрад смерти, он полностью потерял аппетит.

Зоя оживилась и принялась рассказывать о красотах Вены, архитектуре и другом. Мэтью стало интересно, из какой книги с рисунками она это почерпнула. Тем временем Харрис ел медленно и осторожно, кусочек за кусочком, и часто бросал на Мэтью пристальные и внимательные взгляды.

Покончив с едой, Харрис отложил нож и вилку и сказал:

— Мы все приходим к выводу, что жизнь должна продолжаться. Не так ли, Мэтью?

— Да. Должна.

— Дункан, каков ваш вердикт о психическом состоянии моего брата?

— Оно тревожное, — уклончиво ответил доктор.

— А каков ваш вердикт, Мэтью?

— Мой вердикт? А мы уже в суде?

— В таком случае, каково ваше мнение? — Харрис рассмеялся и обвел тяжелым взглядом всех остальных за столом. — Ей-богу, жители Нью-Йорка — сварливая компания.

— Не сварливая, — возразил Мэтью. — Скорее требовательная.

— Вот оно как! Как я и сказал! Ладно, спрошу проще. Что вы думаете о психическом состоянии моего брата? И я сразу продолжу: вы готовы подписать документ, объявляющий вас независимым свидетелем и подтверждающий, что Форбса Тракстона следует поместить в приют для душевнобольных? Или, позвольте исправиться, в санаториум. Полагаю, так он называется на латыни. Разница между приютом для душевнобольных и санаториумом заключается в ежегодных расходах в несколько сотен фунтов.

— Я все еще размышляю, — сказал Мэтью.

Глаза Харриса заблестели, а на щеках проступил румянец гнева. Выражение его лица изменилось всего на мгновение, и он тут же взял себя в руки.

— Вам лучше бы уже принять решение, — тихим, тщательно контролируемым голосом произнес он. — Вам все равно придется это сделать, Мэтью. Как только вы это сделаете, все мы сможем жить своей жизнью и покинуть это жалкое место.

— Я за! — воскликнул Найвен, обнимая Зою за плечи. На этот раз она улыбнулась Мэтью через стол и сделала вид, что рада этому прикосновению. — Чем скорее, тем лучше! — продолжил Найвен. — Чтобы мы могли начать подготовку к свадьбе.

Мэтью решил, что не стоит слишком сгущать краски, поэтому повернулся к Харрису и сказал:

— Я дам вам знать.

Трапеза продолжалась в молчании. Мэтью наелся досыта и вернулся в свою комнату. Он подбросил дров в камин и начал читать «Ценность женщин», которую находил вполне увлекательной и даже революционной. Он был убежден, что автору этой работы угрожало сожжение на костре, точно так же, как и Рейчел Ховарт.

Читая, он ел кукурузную булочку и поглядывал на сгорающие свечные часы.

Когда стрелка на свече показала полночь, он отложил книгу, встал, взял фонарь и как можно тише вышел в коридор. Он рассудил, что ему может потребоваться больше часа, чтобы изложить свою точку зрения.

В доме было тихо, нигде не было видно блуждающего призрака.

То, что Мэтью должен был сделать, можно было назвать делом срочным. Двигаясь так тихо, как только мог, он постучал в дверь доктора Гэлбрейта. Если бы Харрис, Найвен и Зоя услышали это, ситуация приняла бы дрянной оборот, но ему оставалось надеяться, что злодеи спят крепким сном.

Ответа не было. Пришлось постучать во второй раз.

Наконец дверь открылась, и из комнаты выглянул доктор Гэлбрейт с рассеянным взглядом в своем ночном халате в синюю полоску. Он поправил очки и возмутился:

— Какого черта вы…

Мэтью приложил палец к губам, призывая к тишине. Нравилось это доктору или нет, Мэтью протиснулся в его комнату и закрыл за собой дверь. Гэлбрейт зашипел на него, как пересохший насос.

— У нас с вами есть работа, — сказал Мэтью.

— Работа? Какая еще работа? Вы тоже сошли с ума?

— Мы спустимся в склеп и выкопаем тело, которое достали из воды, — ответил Мэтью. — Вы осмотрите его и подтвердите, что это действительно Мэри Тракстон.

— Что?! Боже мой, юноша! Я все еще сплю, и мне снится это безумие?

Мэтью полез в карман и показал доктору Гэлбрейту то, что в нем находилось.

— А еще, — кивнул он, — вы проверите, подходят ли эти четыре зуба к челюсти трупа.