Не знаю какими такими путями, но отец Иван припёр домой вертолёт «Ми-2». Ох, как долго я его клеила. А клей был не ахти: хоть сам прозрачный, но руки от него белые, липкие. Короче, доклеила я вертолёт до пропеллера и бросила. Некрасивый он у меня получился: весь заляпанный отпечатками пальцев, испачканный супер клеем. И я решила оставить это мальчишеское хобби. Пошла шить куклам платья. Долго шила, пока не надоело:
– Достали эти куклы! Молчат, как дуры. То ли дело моя кошка.
Ну и я полностью переключилась на дружбу с Маруськой, ведь та мурлычет, когда её гладят и очень любит играться. Кусает, правда, больно. У меня все руки искусанные и покарябанные, зато ни в дурацком клее.
– Сначала б клей изобрели нормальный, а потом детей конструкторами пичкали!
– Клей то изобретут, только девочка уже вырастет, – обиженно ковырялся отец с моим «Ми-2», пытаясь его отмыть и доклеить.
– Донь, иди борщ научу готовить! – послышался из кухни голос мамы.
– Рано мне ещё, – отмахнулась я. – Пойдём, Маруська, погуляем.
– Да ты ж шубу и шапку ей ещё не сшила. На дворе зима, – удивились родители.
– А мех?
Мать кинула мне кусок кроличьего меха и я села шить.
– Портнихой будет, – с гордостью вздохнула Валентина Николаевна.
– Нет, конструктором, мы с ней скоро ого-го какие модели клеить будем! – размечтался о чём-то своём Иван Вавилович, и его глаза загорелись диким блеском. – Надо б мне самому из дощечек детали вырезать, а клей… Ай, ПВА лучше всех!
Сижу, делаю уроки. Иван Вавилович подошел, присмотрелся, погладил меня по голове:
– Ну и кем мечтает стать наш великий математик, когда вырастет?
Перевожу взгляд на отца:
– У меня три варианта событий: писателем – раз, океанологом – два, пасечником – три.
Отец прыснул:
– Ты в этот список забыла внести космонавта и продавщицу.
– Почему забыла? – сурово спросила я. – Они были в моём списке, но в далёком детстве.
Иван снова прыснул:
– Это когда ты пешком под стол ходила?
Отворачиваюсь.
– Нет, дочь, ну ты мне объясни, свой выбор, ведь писатель, пасечник и этот твой, как его… океанолог, они ж и рядом не стояли!
– Это как?
Батя чешет репу и долго объясняет насколько эти профессии различны, чтобы мечтать о них одновременно. Я понимаю ход мысли взрослого человека и раздосадованно объясняю:
– Пасечником я сама хочу быть, ну нравится мне это дело – мёд есть. Только на Сахалине пасек нету. Вот я и заведу. Но! Твоя жена без конца талдычит о том, чтобы я стала человеком с высшим образованием. Поэтому придётся стать океанологом.
– А почему именно им?
– Ну я сперва хотела стать зоологом, а потом подумала: без рыбы я жить не смогу, а её на острове всё меньше и меньше. Надо ж её кому-то спасть от браконьеров!
– Хм, ну тогда в рыбнадзоры надо идти.
– Нет, надо стать именно человеком, поэтому только в науку! Рыборазводные заводы есть там всякие… Надо ж знать кого с кем скрещивать. Понимаешь?
– Не очень. А писателем почему!
Я вяло махнула рукой:
– Мне дяденька сказал, что я писателем стану. Но тётя Нина с твоей женой обнаружили у меня полное отсутствие таланта.
– Какой дяденька?
– Ай, невидимый такой, огромный, больше нашего огорода.
– Призрак что ли?
– Ну ты, папка, смешной! Призраки, они дурные и тело хоть какое-никакое, но имеют. А этот был совсем без тела. То есть совсем! Понимаешь?
– Нет, не понимаю, но я это, пойду. Дела у меня: жену свою и тётю Нину поругаю. Ишь, придумали: у моего ребёнка таланта нет. Таланта. Нет! Нет!! Таланта!!! – отец восклицал всё сильнее, на ходу выдергивая из брюк ремень.
Только в детстве было чудо —
мыльный, маленький пузырь.
– Ты такой смешной откуда?
«Я от солнышка, держи!»
Я держу, ему смешно.
Лопается. Смерть его
почему-то так печальна.
Начинаю дуть сначала.
Мыльный, маленький пузырь,
ты не лопайся, держись!
Сядет круглый на листок,
рассмотрю его… Не то!
Ты не солнышка дружок,
а от радуги кусок!
Он хохочет и взрывается.
Солнце с неба улыбается:
– Сама не лопни от гордыни,
стихов как понапишешь, Инна!
Батя как придёт с шахты, отоспится и бегом на огород, к свиньям, в столярку… Опять же, дров нарубить, воды, опилок наносить, навоз перелопатить и так далее. Соответственно и ел много. А как нажрется, то из маленькой кружки пьет чай с конфетами. Сколько конфет ни положи – все умнёт! Однажды посчитав после него фантики, мать всплеснула руками:
– Двадцать два, да зад же слипнется!
А ему весело, Иван зовёт меня:
– Инн, иди посмотри, слиплась у меня задница или нет?
Я фыркнула:
– Там и смотреть нечего, ты сам говорил, что твой геморрой никакими конфетами не залепишь!
Отец расстроился:
– А ежели мёдом попробовать?
Я ехидно развела руками:
– А где мы столько мёда наберемся? Нет на Сахалине пчеловодов! Говорила я вам, что хочу пасечником стать. Нет же, вам институты подавай! Дулю теперь тебе, а не мёд! Вот и ходи со своим геморроем, мучайся.
Тятька крякнул и зыркнул на жену:
– Валь, может и правда, пущай девка в пчеловоды идёт.
Валентина ойкнула и схватилась за сердце:
– Ничё, Вань, с геморроем жить можно. Затянется как-нибудь сам. Вареньица тебе принести?
Прибегаю со школы запыханная, кидаю портфель на диван:
– Пап, я завтра еду в Александровск-Сахалинский на шахматный турнир, покажи как фигуры ходят, а то я что-то подзабыла!
– Здравствуйте, приехали! Моя дочь почётный член ордена «Белой ладьи»?
– Ну да, то есть нет. В общем, нас всего четыре человека едут – это те, кто умеют играть!
– О, моя дочь умеет играть? Гроссмейстер, значит.
Я решительно кладу шахматную доску на стол и расставляю фигуры. Деваться некуда, Иван Вавилович, кряхтя, садится, и мы до вечера осваиваем ходы-выходы, шахи-маты, нокауты.
Ну что я вам хочу сказать, ехала я на тот турнир гордая, уже почётным легионером «Пешки-белогвардейки». А в соперники мне достались такие же опытные ребята: заняла я среди них почётное четвёртое место. И награду домой везла трепетно: блокнот и набор цветных ручек. Половину приза (цветные ручки) батяня захапал себе (матери письма из дома на летнюю кухню писать), и пояснил это тем, что он целый день на обучение дочери угробил:
– Должен же я хоть что-то за это получить!
– Должен, Ванечка, должен! – блестела я счастливыми глазками, раскладывая шахматы перед его конопатым лицом. – Расставляй фигуры, через две недели едем на второй тур.
Мне одиннадцать лет. Валяюсь с мамкой на диване. Она, пытаясь меня усыпить (так как смертельно хочет спать), рассказывает все рабоче-ясельные сказки по очереди «Теремок», «Колобок» и «Курочка ряба». Ничего другого (по своему профессиональному профилю) она не знает, не умеет и не хочет знать.
– Ты, мать, застряла в каком-то детстве навечно! – бурчу я.
А Валентина Николаевна, видимо уже давно и глубоко уставшая от мужа, семьи, своего профессионального профиля – детских яслей, а также домашних огородно-культурных проблем, вдруг оборачивается ко мне и говорит:
– А давай поменяемся, ты будешь моей мамой, а я твоей дочей.
Я быстро сообразила, чем это пахнет. А именно: культурно-огородными проблемами, ясельно-сопельными делами, постоянной руганью с мужем и бесконечными сплетнями с подружками. И самое главное: сплетни с подружками неизменно сопровождались посиделками, а посиделки – спиртным.
– Мам, я столько не выпью, – жалобно проскулила я.
Валя не поняла зигзагообразного хода мысли юной дщери, и немного поразмыслив, обиделась, отвернулась и захрапела.
Но идея поменяться с дочерью местами так прочно засела в голове Зубковой-старшей, что та ещё ни раз, и ни два просила меня стать ее мамой; а она сама, типа того, превратится маленькую конопатую девочку. Зачем ей это было нужно – уже и не спросишь.
Ведь бумажный кораблик мечты
утопили вовсе не мы,
он растоптан чужой ногой,
такой неподъемной, большой.
Так и детство – не всем дается,
у кого-то оно упрется
в железобетонную сваю,
а повалишь ль её – не знаешь.
Вот и ищешь потом по свету
свою большую конфету,
которую съели волки
без всякого, всякого толку.
Лес – это мой мир. Он во Мгачах самый лучший – опушечный. А на опушках голубика, черника, клоповка, у побережья морской шиповник размером в сливу. Ягоду тащим вёдрами. В бору грибы. Мы собираем и едим маслята, белые, шампиньоны, подосиновики, подберезовики, грузди, а все остальные – мусор. Лису, зайца или рябчика, глухаря, куропатку встретить – обычное дело. А вот медведь каждый год кого-нибудь да задирает насмерть. Скотину, так ту тоже. В лесу я гуляла всё время, очень часто одна. Но с медведем не сталкивалась. И взрослые почему-то без страха детей в лес отпускали. Другой народ, чудной, бесшабашный.
Но сегодня я в лесу с отцом:
– Пап, а заяц – человек?
– Да что ты, дочь! Вот медведь тот да, оборотень.
– Пап, оглянись, смотри, заяц на двух лапах стоит, на нас смотрит. И ростом он повыше меня.
– Ах ты ж, ну да, этот человек. Кинь ему хлебца. Это тот косой, который тебе гостинцы передавал, помнишь?
Кидаю зайцу хлеб:
– Убежал.
– Не плачь, вернётся, как уйдём, так и вернётся, съест хлебушко, обязательно съест, он грамотный!
– Книжки читать любит?
– А то!
– Лу ладно, я ему сказку напишу.
Уже дома я сделала книжку-малышку для зайчика, сшила её нитками, что-то там написала, раскрасила:
– На, папулечка, отнеси её моему зайчику, пусть своим деткам почитает.
И Иван понёс зайцу книжку. А куда деваться? Ведь дочка у него строгая, ежели чего, то и спросит. Ответ держать придётся.
Летом я отдыхала в пионерском лагере имени Павлика Морозова. Детям шахтеров путевки бесплатно, всем остальным 32 рубля. И так как я бесплатник, то обречена была тусоваться там каждый год. Но в 9-10 классах я уже не поехала даже в качестве вожатой – задолбало всё! Самое неприятное в лагере – бесконечные построения, линейки, речёвки. Самое приятное – бассейн. Но и он на чёрта нужен, когда свой, родной мгачинский Татарский пролив всё лето стонет, твоё маленькое тельце ждёт не дождётся!
А что запомнилось в лагере, так это природа. Бурундуки и белки, они везде, того и гляди наступишь! И заросли бамбучника. Знаете что это такое? Это карликовый бамбук, самое настоящее тропическое растение. Нет, во Мгачах ничего подобного не было: встретить белку в лесу или бурундука – это роскошь, а бамбучник – вообще невидаль невиданная. Хотя лагерь от нашего посёлка всего 50 км к югу острова и 15 км вглубь. А Мгачи стоит у самого синего моря, у нас холоднее.
Татарский пролив – это самоё тёплое море Сахалина, особенно его середина. А посёлок Мгачи как раз посередине острова и уселся. Купаться мы начинали в мае, а заканчивали в октябре. В августе вода у пляжа может прогреться до 24 градусов – не ахти какой цинус, но круче, чем холодные воды Охотского моря. Хотя с каждым метром вглубь моря, вода в проливе всё холоднее и холоднее, её исторический максимум 18 градусов летом. Пляж всегда полон людей, кажется что всё наше шести-тысячное население только и валяется под солнцем с утра до вечера.
– Шесть раз облезешь, только тогда загоришь! – наша поговорка.
Есть у нас и деревянный пирс, к которому подходят русские и японские корабли, загружаются углем и уходят. С пирса можно нырять, ловить рыбу и целоваться по вечерам. А мужики развлекаются по другому: доплыть до буйка – подвиг, а доплыть до корабля – стать легендарным пловцом до самой смерти. Каждый год кто-то тонул: рыбаки на лодках, ныряльщики и дети. Дальневосточное море коварно, чуть-чуть зазевался и жди беды! Так что как бы ни кричали о сказочном Дальнем Востоке, это суровый край для суровых людей. И курортом ему не бывать. А мы? Ну что мы… мы народ закалённый.
Не было берегов у берега. Я бегала по бескраю. Что-то да я не знаю: ни солнце, ни траву и ни море, я не знаю горькое горе. Я знаю песню, которая плачет. А это значит, глаза мои бесконечны, в них плавает вечность и Охотское море. Охота на волю!
Посёлок Мгачи – это практически одна длинная улица (6 километров). Та часть, что упирается в берег моря, называется Рудник, а противоположная часть – Восток. Дом Зубковых стоит как раз посередине. Это маленький деревянный дом на двух хозяев. В одной половине живёт мой дед Вавила и бабушка Паша, а в другой мы. У нас две комнатки и кухня с большой русской печью. Уборная во дворе. Вода в колодце. У деда с бабой всё то же самое. Вокруг дома огород, сараи и две летние кухни. Огородов много, одних только картофельных полей несколько штук, иначе не выжить. А ещё большая грядка клубники – для себя и на продажу. Теплица с помидорами и огурцами, малина, чёрная смородина и грядки, на которых растёт всё. А вот фрукты, зерновые, бахчевые, подсолнечник и кукуруза никак не хотят расти из-за холодного климата. Но отец каждый сезон героически пытался что-нибудь да вырастить из вышеперечисленного списка. Безрезультатно! Иван Зубков был очень серьёзным огородником: если он ни на работе, то в огороде. Это тяжело. Очень. Поэтому когда он дома, то у него всегда есть тихий час. Ну и у мамки тоже, вот она то муженька к дневному сну и приучила, работая в детских яслях. Я по мере сил помогала с картошкой, с прополкой. Но предки меня сильно не нагружали, старались не портить дитю детство.