Но его опасения были напрасны: уже спустя несколько минут вокруг дома Перегудовых собралась половина улицы. Люди оживленно переговаривались, но никто не осмеливался подойти к избиваемой неведомой силой Дуняше.

И даже когда нечистая сила перестала лютовать, односельчане не сразу приблизились к жалобно стонущей женщине, смущенно переговариваясь невдалеке. Первыми осмелились помочь бедолаге Шестаковы, хотя в руку Федора вцепилась мать.

— Стой, оглашенный, подожди… как бы чего не вышло-то!

— Да что вы, мама! Нечто я дитё малое?

Серафима же, тем временем, в ужасе разглядывала соседку. Даже при свете луны и то было заметно, что избита Дуня в кровь. Соседи поднатужились и затащили громко стонущую от боли женщину в дом, да так и замерли на пороге.

Керосиновая лампа хоть и теплилась, но была опрокинута и разбита, и чуду подобно, что дом не вспыхнул, а то в летнюю жару гореть бы всей улице. Все же остальные вещи превратились в груды рваных тряпок и обломков. Особенно потряс Федора вид развороченного дубового сундука, крышка которого превратилась в щепу, словно над ней немало потрудился силач с топором.

— Так здесь Дуню и положить-то некуда, — тяжело вздохнула Серафима, — надо бы её к нам забрать!

— Ишь, чего удумали! — высохшей грудью встала на защиту порога бабка Фрося, — нечистую силу привадите!

С упрямой бабкой Шестаковым сражаться не захотелось, и они отвели соседку в летнюю стряпку, постелив той на скамье.

На следующий день о произошедшем побоище гудело всё село. Дуняша на работу не вышла, да оно и понятно — и в себя приходила, и порядок в доме еле-еле навела.

Не выспавшиеся и измученные Шестаковы, управившись по хозяйству, решили улечься пораньше, но ровно в полночь всё повторилось сначала. Опять жуткий рев и опять невидимый изверг избивал беззащитную жертву.

Утром, выгнав коров, вторую ночь не высыпающиеся соседки — тетка Фекла, бабка Анисья и Серафима собрались вместе:

— Надо бы Дуне-то из дома уходить! А то ведь замучает насмерть лукавый, а нам отвечать придется! — был всеобщий вердикт.

Времена были страшные. НКВД свирепствовал, и за меньшие провинности люди пропадали в лагерях бесследно. А толковать безбожной власти про Анчутку было бесполезно.

— А куда уходить-то? — вздохнула Серафима, — в летней стряпке у нас не проживешь! В доме и без неё теснота — ребятам уроки делать негде.

— Свободных изб в селе нет, — отмахнулась веткой от комара тетка Фекла, — а в постоялицы кто же осмелится бесноватую запустить?

— Не с того края, бабоньки, за дело беретесь, — заметила бабка Анисья, — не Дуньку прятать надо, а Анчутку от неё отвадить! Поп нужен!

— Может, и нужен, да где ж его взять-то? Во всей округе ни одной действующей церкви нет!

Постояли, повздыхали, но так ни к чему и не пришли. Да и времени не было долго толковать, да рядить о судьбе несчастной Дуняши — летняя страда, каждая минута на счету.

С вечера Дуня все-таки улеглась спать в стряпке Шестаковых, и ночь прошла спокойно. Соседи облегченно перевели дыхание, но вскоре выяснилось, что расслабились они рано.

В тот день ужинать Шестаковы сели поздно. Серафима, до сумерек проработав в поле, решила быстренько — на "скорую руку" испечь блинцов.

Вся семья собралась вокруг аппетитно благоухающей стопки, когда неизвестно откуда — прямо из воздуха брызнула вода и на блины. Те сразу же превратились в нечто неудобоваримое, и Шестаковы остались без ужина.

— Здесь он — Анчутка-то! — злорадно заявила бабка Фрося, — теперь начнет озоровать, никому покоя не будет! А нечего было бесноватую в дом привечать! Я же говорила вам, непутевым, я предупреждала….

— Да хоть вы-то, мама, не травите душу! Ерунда всё это! — рявкнул обеспокоенный Федор.

Но когда в последующие дни одна за другой в стряпке разбились все крынки, терпение лопнуло и у него.

— Я тебя у бригадира отпросил, — заявил Федор жене как-то вечером, — с утра собирайся! До "большака" тебя Иван Ильич довезет, а дальше на попутках в область подавайся. Там, говорят, церковь действующая есть. И хотя я во всю эту нечисть не особо верю, поговори с попом-то, как нам от такой беды избавляться?

Добралась Серафима до областного центра уже ближе к вечеру, а пока нашла церковь и вовсе смеркаться начало. И все же женщине повезло — батюшка оказался на месте. Вместе с каким-то ветхим старичком они перестилали полы.

— Служба закончилась, дочь моя, — прошепелявил священник, придерживая зубами гвозди, — с утра приходи!

— Ох, да у меня другое!

— Так чего же тебе, болезная, — осведомился старичок, окинув взглядом измученную непростой дорогой женщину, — какая боль-беда в храм привела?

Серафима присела на скамью, вытянув гудящие ноги, и рассказала этим людям, что творится в её деревне.

— Свекровь говорит, что это Анчутка озорует, — задумчиво заметила она, — может и так, но покоя от него всей улице нет!

Священник с помощником не сразу среагировали на её рассказ, продолжая свою работу. Уставшая женщина даже вздремнуть успела под монотонный перестук молотков.

— Здесь, в приделе переночуешь, дочь моя, — предложил ей батюшка, — мы всё равно всю ночь работать будем. Завтра службу отстоишь, и в обратный путь. Подумаем, как тебе помочь…. Жди!

С тем Серафима и вернулась в родное село.

— Ну? — подступился к ней муж, — что поп сказал?

— Ждать велел!

— Да чего уж ждать-то? Скоро ни одной целой миски в доме не останется, и Дуньку Анчутка стал уже среди белого дня избивать!

И действительно, бедную юродивую нечистая избила прямо на заготовке дров в лесу. Вся деревня видела, как некто невидимый наносил удары, а что толку-то? Как помочь женщине они не знали.

У Федора совсем сдали нервы, и он объявил, что уходит из дома:

— Как бирюк, в норе буду жить, но пока эта нечисть здесь шляется в дом больше ни ногой!

— Куда это ты собрался, малахольный, — подозрительно прищурилась бабка Фрося, — уж не к Маньке ли Ремизовой? То-то тебя около её плетня видели!

— Да как же так, — залилась слезами Серафима, судорожно цепляясь за мужа, — да что ж я одна с ребятишками делать-то буду?

— Это ты юродивую привечала, — закричал муж, — вот и думай, что делать!

Сама же Дуня сидела на земле у плетня и тоже горько плакала — и от побоев, и от жалости к соседке, и от чувства вины. Голосила, и гладила ластящегося Полосатика:

— Один ты у меня остался! Одна надежда и опора!

И вот в эту сумятицу и ворвался тихий голос незнакомца:

— Мир вашему дому!

На пороге дома Шестаковых стоял тот самый старичок, который помогал городскому батюшке полы чинить. В руках у него был небольшой узелок

— Это ещё кто? — нахмурился Федор.

— Афанасием меня кличут, — с готовностью представился тот, — жена твоя недавно у нас в храме была, на проделки лукавого жаловалась. А я полы должен был сначала доделать, не люблю начатую работу бросать! Справился, да пришел.

У Шестаковых вырвался вздох облегчения.

— Помоги, старик, век благодарен буду, — взмолился хозяин дома, — сам видишь — беда у нас!

— Где юродивая-то? — осведомился тот.

— Здесь я, — прогудела Дуня, встав во весь рост, — вот, плачу…

— Не надо плакать — горю слезами не поможешь. Веди меня в дом, болезная! А вы, — обратился он к Шестаковым, — то же идите за мной! Креститься не разучились?

— Кто на войне побывал, креститься никогда не разучится, — проворчал Федор, следуя за гостем.

Войдя в дом Дуняши и внимательно изучив царящий там беспорядок, Афанасий присел на чудом уцелевшую лавку, и, развязав узелок, вытащил из него большой медный крест, книгу в затертом переплете, пучок каких-то веток и три свечи.

— Держите, — сунул он свечки Федору и Серафиме, — и глядите на меня. Как начну "Отче наш" читать — повторяйте. И про крест не забывайте!

Старик зажег свечи и распалил задымившиеся пряным ароматом прутики неизвестного растения.

Что происходило дальше, мать рассказала Алле много лет спустя:

— Какого же мы страху натерпелись тогда, доченька! По мере того, как старик молитвы читал, вещи в доме начали сами собой прыгать, да подскакивать, и как будто кто-то подвывал и стонал! Я в Федора вцепилась, да и он, Царствие ему Небесное, побелел, как мел.

По словам Серафимы, Афанасий принимался читать свои молитвы вновь и вновь, и с каждым разом его голос звучал все громче и настойчивее, а потом резко обернулся к трясущейся от страха Дуняше:

— Кто ж так над животным-то поиздевался?

— Над каким животным? — оторопели присутствующие.

— Да вот он — ваш Анчутка, или как он там себя накликал — Полатий Львович!

И внезапно старик вытащил из-под припечка Полосатика. Несчастный кот был без сознания, бился в конвульсиях, а из его пасти шла пена. Афанасий жалостливо провел рукой по красивой полосатой шерсти зверька.

— Какой редкий у него окрас, как у тигра! Ну-ка, говори, Дуняша, кому ты на отсутствие в доме мужика жаловалась, и к какому делу ты тогда кота приплела?

Но Дуня только руками развела, в ужасе глядя на страдания своего любимца.

Старик тяжело вздохнул и, вновь взяв в руки крест, продолжил громко читать молитвы, а потом резким жестом указал на что-то на окне.

— Откуда у тебя, Евдокия, эта жестянка?

— Так, то же "концервы", — давясь слезами, пробубнила та, — мне её постоялец дал!

— Какой постоялец?

И вот только тут всё и выяснилось.

Оказывается, Дуня очень обрадовалась, что какой-то солдат попросился к ней на ночлег. И пока тот ел заботливо приготовленную похлебку, по привычке жаловалась ему на проказы Полосатика и на своё одиночество:

— Вот только кот у меня и есть! А ведь бабе-то мужик нужен!

— Будет тебе мужик, — вроде бы пообещал ей постоялец, — только ты его никому не показывай, чтобы люди не завидовали!

— Так, соседи-то завсегда увидят, — удивилась простодушная Дуня.

— А не увидят, — рассмеялся солдат, — никто, кроме тебя не увидит!

Рассказывая это, Дуняша давилась слезами:

— Да как же кот-то мне вместо мужика был?

— Сатанинским наущением, — вздохнул старец, — нечистый кота мучил, а он на вас зло срывал. В летней стряпке-то у соседей ты с котом ночевала?

— Да куда ж без него? В ногах спал!

Старец неторопливо собрал свои вещи назад в узелок. Туго закрутил в какое-то тряпье и Полосатика.

— Кота я заберу с собой! В нем ещё много всякого осталось — трудно будет излечить!

— Так, может, того, — предложил Федор, — камень на шею и в пруд?

— Кота утопить можно, а куда потом денется тот, кто в нем живет? В тебя прыгнет? А потом всю деревню изведет?

Шестаковы растерянно переглянулись. Они не могли взять в толк, что происходит в Дуниной избе.

— Крынки-то теперь у нас биться не будут? — наконец, спросила Серафима.

— Если образа из сундука вынете и в красный угол повесите, то не будут. Да лампадку не забудьте зажечь перед светлыми ликами.

— А если…, - было заикнулся Федор.

— Выбирайте сами, кому служить — сатане или Богу!

Десятилетняя Аллочка как раз стояла во дворе, держа за руку младшего брата, когда старик прошел мимо, держа в руках несчастного кота.

— Куда это вы Полосатика несете, дедушка? — удивилась она.

Девочка часто играла с котом, любуясь его тигриной окраской (по черному меху шли широкие желтые полосы), и теперь забеспокоилась о своем любимце.

— Любая живая душа к свету устремляется, — ответил ей старик, — главное не мешать, и на дороге не становиться. Господь сам знает, кого ей на помощь прислать!

Аллочка навсегда запомнила его глаза — по-молодому яркие, беспокойно блестящие, особые, незабываемые…

Горько взревела Дуняша, расставшись со своим Полосатиком.

— Не реви, — грубо оборвал её сосед, — курья голова, твой Полосатик давно уже не кот! Слава Богу, нашелся человек забрал от нас этого Анчутку!

Федор вышел на улицу, сел на завалинку и со вкусом скрутил "козью ножку".

— Ох, и чего только не бывает на свете! — сказал он женщинам.

Те тяжело вздохнули, пытаясь прийти в себя после такого испытания.

— Надо бы, Дуня, теперь в доме прибраться, да перебираться из стряпки восвояси, — рассеянно посоветовала Серафима соседке.

— Надо бы, — покорно согласилась та.

И Дуня уже собралась зайти в хату, когда на улице послышался скрип остановившейся телеги.

— Эй, хозяева, дома кто есть? — громко осведомился незнакомый голос.

Насторожившиеся Шестаковы поспешили к плетню.

— Кого это в столь неурочный час принесло?

С телеги знакомого им мужика — Прохора Славина слазил…. старец Афанасий!

— Здравствуй, Серафима, — как ни в чём ни бывало поздоровался он с женщиной, — вот приехал твоей беде помочь! Раньше не мог — полы в храме помогал стелить, а я не люблю дело на полдороге бросать…

Федор оторопело глянул на жену, та на мужа. Подоспела и Дуня:

— Вы моего Полосатика привезли, — обрадовалась она, и даже руки протянула, — отдайте мне его!

— Какого Полосатика, женщина? — удивился старик.

Шестаковы пригляделись к нему и ахнули. Тот Афанасий, да не тот! И выражение лица другое, и вообще, чем дольше они на странного гостя смотрели, тем яснее понимали, что это совсем другой человек.

— Вы же у меня кота забрали — Полосатика, — между тем, взмолилась Дуняша, — вот только что, и часу не прошло!

— Так я деда Афанасия с самого "большака" везу, — удивился Прохор, — как же он мог у вас час назад быть?

— А ну-ка, рассказывайте, что тут у вас произошло, — нахмурился старик, — кому и зачем твой кот понадобился?

Шестаковы вновь переглянулись, и Серафима, хоть и запинаясь на каждом слове, но всё-таки поведала о случившемся.

Задумался дед Афанасий.

— Разные гости приходят к нашему порогу! Один Господь знает, куда и зачем пролегают их пути…

Колокольный звон оборвал воспоминания Аллы Федоровны, и она, испуганно вздрогнув, посмотрела на скамью рядом. Странная старушка исчезла, да и была ли? Может, ей все померещилось?