Не доходя до дома Серовой, парень с девушкой заметили на улице остальных обитательниц Филатовского. Разгоряченные старухи размахивали руками и о чем-то громко спорили, но заметив молодых людей, умолкли.

— Поспешите, — приказала фельдшеру Баба Груня, — а то как бы не окочурилась.

Но когда в дом попыталась пройти и Люба, она преградила ей дорогу.

— Нечего там делать. А то увидит тебя Васильевна, и точно Богу душу отдаст.

Люба разозлилась:

— Знаете, бабушки, я убийцу покрывать не буду, хоть и знаю вас столько лет.

— Да не пугай уж, — буркнула Кнышиха.

— А я и не пугаю. Совершено преступление, а вы ведете себя как дети малые. Участкового едва ли не взашей вытолкали.

— Молода ты ещё нас обвинять. А участковый — кобеляка беспутный — только хвостом вилять может.

— Причем здесь Петр Григорьевич? Я знаю — яд хранится в бутылке из-под рижского бальзама, что находится у вас в доме, Софья Никитична. Или вы мне всё рассказываете, или прямо отсюда отправлюсь в полицию!

Софья Никитична побагровела, но отрицать ничего не стала, суетливо хлопая по карманам — видимо, искала валидол.

— Ишь, какая скорая, — с тяжелым вздохом покачала головой Марья Ивановна, — не всё так просто. Пойдем ко мне, поговорим.

Когда старушки уселись вокруг стола, все тяжело уставились на Любу. Она покраснела, но не отступилась.

— У вас, Софья Никитична, аллергия на кошачью шерсть, я слышала, как вы отказались взять котов Федоровны.

— Слышала она… Да, я изготовила яд, — вдруг воинственно вскинулась бабка. — Готовая отрава дорогая, вот мне и посоветовали: купить гранулы, мелко-мелко растереть, настоять на них масло, а потом понемногу добавлять в зерно или в семечки. Крысы, привлеченные запахом, жрут эту гадость, словно мармелад.

— А как отрава попала к Федоровне?

— Шут его знает! Сперла, наверное, как ещё? У меня прошлым летом внук в Риге был и привез в подарок рижский бальзам. Ну, мы его сообща по ложке и выпили. Для здоровья очень полезно.

Старушки энергично закивали в знак подтверждения.

— Бутылка приметная — глиняная и красивая. С другими не спутаешь. Вот я из осторожности в ней яд и решила настаивать. А Дунька, дурочка, видимо приметила её и решила, что я ото всех ещё одну бутылку бальзама утаила.

Она сначала перекрестилась, а потом ожесточенно отмахнулась.

— Наверное, глотнула прямо из горлышка. Может, и плеснула на стол, когда поняла, что это масло. А может, потом еду какую-нибудь им полила да съела. Кто же теперь выяснит? И жалко её, и зло разбирает.

Люба покачала головой.

— Но если Фёдоровна украла бутылку, как она снова оказалась в вашем доме?

Теперь уже пришла очередь вздыхать Марье Ивановне.

— Мы тут посовещались, и решили, что Васильевна забрала. Она около стола стояла — охала да за поясницу держалась, когда мы квитанцию искали. К тому же опять-таки Полкан на неё прыгал.

— Зачем забрала?

— Наверное, вспомнила, что эту бутылку у Никитичны видела. Когда документы разыскивали, я лично обнаружила в хурхурах Фёдоровны свой гребень и очки Кнышихи. А когда вы с участковым сказали про масло и яд, мне здорово не по себе стало. Только тогда спросила Никитичну об отраве.

— А я сразу же кинулась к шкафу. Мы с Ивановной всё перебрали — нет яда, исчез, а потом вижу, что бутылка на другой полке стоит, — удивленно пожала плечами Никитична. — Да ещё вся в масле, грязная…

Люба смутилась, вспомнив как они с участковым производили обыск в отсутствии хозяйки.

— … думаю, что такое? А, может, и сама запамятовала да переставила в другое место? А теперь оно вон что выясняется.

— Ага, а Васильевну обвинила в маразме! — налетела на неё Клавушка.

— Так она собиралась сказать, что это я купила отраву. Мы тогда вдвоем у автолавки остались — вы уже покупки сделали и ушли. Участковый во всем меня обвинил бы. Не хватало только на старости, как жирафа на мир через клетку глядеть. Вот я и перевела разговор на саму Васильевну. А настояла яд недавно — чуть больше недели прошло. В аккурат за два дня до Дунькиной кончины.

— А где теперь эта бутылка? Надо отдать её полиции.

— Ни к чему это, Любушка, — жестко отрезала Баба Груня.

— Выкинула я её, а масло в яму вылила и закопала, чтобы больше никто по ошибке не отравился, — заявила Никитична. — Хватит, Любушка. Ты у нас умница — всё выяснила и разгадала. Ну, а теперь ступай себе с Богом, пока мы все тут не померли от твоего детективного рвения.

— Но почему вы об отраве не спросили Анну Васильевну? К чему строить догадки? А вдруг это не она вернула на место бутылку?

Старушки заметно занервничали.

— А кто? Вот мы все перед тобой — никто из нас не забирал её из дома Федоровны.

— К тому же, я спросила, — виновато пробормотала Баба Груня. — Хотя Васильевна, болезная, всю неделю в постели пролежала пластом, всё равно сатана стал ум смущать — не старая ли обида в ней взыграла? Это Полкан мне голову заморочил своими прыжками. Пришла к ней сегодня утром, а Васильевна сама не своя. Спицами стучит, как барабанными палками, губы синие, сама вся трясется. "Всё, — говорит, — Груня, конец мне: опять всех собак навешают. Никогда я от той пропавшей шерсти не отмоюсь. Сын в администрации на хорошей должности работает — как узнает начальство, что его мать в убийстве обвиняют, с работы с позором выгонят". А сама всё вяжет, вяжет… Ну, тут я и брякнула про Полкана — мол, что он к тебе полез? Наверное, бутылку с отравленным маслом почуял? Я ещё не успела спросить, зачем она её забрала и тайком Никитичне вернула, а мученица, — старушка шумно высморкалась в платок, — сознание потеряла. Я её и так, и эдак, а Васильевна только мычит да платок мне в руки сует.

— На микроинсульт похоже, — машинально поставила диагноз Люба.

— Вот до чего напраслина довела человека, — всплакнула Марья Ивановна.

— Значит, Полкан всё-таки не зря крутился возле Анны Васильевны: масло почуял.

— Да пёс его знает, что он почуял! Может, запах Жужки — сучка хоть и древняя, а гулять здорова. Кобель, что с него возьмешь. А может, и оладьи захотел.

Бабки уныло переглянулись.

— Мы тут посовещались и решили — Васильевна потому бутылку забрала, что не хотела, чтобы про покойницу лишний раз плохое говорили. Хотя сама от неё немало настрадалась. Но такой уж она человек… таких беречь надо.

В общем-то, Люба разобралась в том, что произошло, и даже облегченно выдохнула, сообразив, что не придется идти в полицию и доносить на старушек: бутылки больше нет, главная подозреваемая между жизнью и смертью, свидетели единодушны в показаниях. Нет смысла сокращать дни бабулек допросами в кабинете следователя.

Старушки вместе вышли её провожать до околицы.

"Скорой" удалось каким-то образом вырваться из лужи, и Женька Свистунов уехал, прихватив с собой и Анну Васильевну.

Узнав о том, что подружка осталась жива, бабушки заметно приободрились.

— Ты уж, Любочка, — заявила Марья Ивановна, — раз выбрала себе работу фельдшера, осторожнее будь с людьми.

— Вон, чуть Васильевну не ухандокали ни за что, ни про что.

Люба только согласно кивнула головой — она и не сомневалась, что во всех своих промахах старухи, в конце концов, обвинят именно её.

Преодолев по обочине лужу, она оглянулась.

Бабки стояли сплоченной группой и смотрели ей вслед: согбенные, опирающиеся на палки, в куртках с чужого плеча и шерстяных платках — такие бесконечно далекие, словно девушка преодолела не лужу, а пресловутую грань между мирами.

Что-то во взглядах, которыми её провожали старухи, показалось Любе подозрительным.

'Уж не обманули ли меня хитрые бабульки?' — мелькнула у неё предательская мысль, но девушка поспешно её отмела. — 'Нет, люди этого поколения на подобное не способны. Они хорошо знают цену справедливости'

— До свидания, — приветливо помахала она рукой.

Бабки чуть подумали, а потом кто-то громко пробормотал:

— Иди уже… детективщица!