Дэн и кабачковый король.
Вот интересно, кому первому пришла в голову мысль, что дармовая детская сила может заткнуть прорехи в любом производстве?! Если вспомнить собственное детство, то куда нас только не "бросали" — и осклизлую капусту в овощехранилище перебирать, и макулатуру собирать и помойки убирать, а уж металлолом! Выть хочется, вспоминая горы старых кроватей, изъеденных ржавчиной детских санок, загромождающих школьные дворы.
И все время пионеры и комсомольцы помогали родине, подшефному колхозу, армии, лично дедушке Брежневу, а на вырученные средства собирали посылки голодающим детям Анголы, Вьетнама, Южной Африки и пр.
Могу представить, как они объедались на эти деньги!
Современную молодежь на такие штуки не проймешь, черствые! Надо же, им почему-то ничуть не жаль умирающих с голоду из Суринама!? И почему интересно? Вот и приходится местному фермеру, когда он нуждается в рабочей силе кланяться местному главе, а тот, особо не заморачиваясь, набирает номер телефона директора школы и отдает приказ. И всё! Наши запуганные подхалимы директора, судорожно цепляющиеся за скудные школьные кормушки, способны даже на опыты отдать детей, лишь бы только угодить своим царькам.
В тот год директором нашей школы была Анна Гестаповна. Нет, у неё, конечно же, было другое отчество, но стоило лишь только этому "фюреру" впервые переступить порог школы, как наблюдательные дети мгновенно прицепили этой стервятнице кличку, которая так к ней приклеилась, что в разговорах между собой мы её иначе и не называли.
Тощая, со зверским выражением удивительно непривлекательного лица, да ещё с нелепыми претензиями на высокомерность она вошла в далеко не малочисленную плеяду наших директоров, как самый мерзкий и противный экземпляр.
Гестаповна пробилась к власти из простых учителей, минуя даже стадию завучей, поэтому обладала просто уникальной несговорчивостью — любое даже самое разумное возражение она воспринимала, как личное оскорбление, покушение на её с таким трудом завоеванное место. Мстила долго, с наслаждением втаптывая человека в грязь, пакостя по мелочам. Короче, с таким дерьмом связываться было себе дороже.
И вот в один из особо жарких июньских дней Гестаповна пригласила меня в кабинет. Перекрестившись про себя, я осторожно переступила порог "пыточной" комнаты — кроме всяческих пакостей мне ждать от неё было нечего. И я оказалась права!
— У Морозова (это наш местный плантатор) травой поля зарастают, — буря меня недовольным взглядом, рявкнула она, — соберите детей и завтра на прополку!
— А…
— Вы поняли приказ!
— Да! — малодушно проблеяла я.
— Выполняйте! И помните, что я здесь директор, а не вы!
А кто бы сомневался? Гестаповна, чтобы подчеркнуть свою значимость, приказывала учителям, чтобы они вытягивались по стойке смирно, когда она входит в кабинет. И если ты, на ходу роняя журнал и очки, не подскакивала с места, когда её мерзкая физиономия показывалась в дверях, то потом на протяжении месяца, а то и двух она изводила ослушницу придирками и нелепыми поручениями.
Собрать детей в середине июня задача не из простых. Они ведь на каникулах и вовсе не жаждут полоть сурепку на полях. Напрасно я трезвонила по всем номерам телефонов, которые у меня были, умные подростки, увидев мой номер, элементарно отключались, но все же были и те, которые по неосторожности или простодушию попались в закинутые сети. Какие только причины не называли мне в спешке бедолаги, но я ведь недаром почти тридцать в школе, мне перечить тоже нелегко.
В результате, в 7 часов утра на школьном дворе на рисовалось несколько, во весь рот зевающих десятиклассников. Три мальчика и пять девочек. Причем двое без тяпок. Это всегда так. Приглашаешь мести — волокут ведра, белить деревья — надрываются под лопатами… дети, что с них взять!
Но опытного педагога не обмануть! Я заранее вооружилась пятью тяпками, точно зная, что минимум две, принесенные из дома, сломаются через пять минут работы. Так и представляется картина — ночь, весь наш городок мирно спит, и только лишь в уединении сараев при свете луны хитрые дети тихонько подпиливают тяпки так, чтобы с виду они были целыми, но стоит только замахнуться, и они рассыпаются, как стеклянные.
Дергаясь, дымя и бренча к школе подкатил остов автобуса, помнившего, наверное, ещё ударные годы первых пятилеток. Откуда наши фермеры достают такие экземпляры, что они делают, чтобы те ездили — тайна, завернутая в загадку! Но, вообще-то, довольно забавно ехать в таком монстре, меланхолично наблюдая, как мелькает асфальт в дырах под ногами, и то и дело стукаясь то лбом, то носом о передние сидения.
— Это всё? — мрачно спросил водитель, — говорили же, что будет двадцать пять человек!
Это списочный состав моего класса, включающий двух инвалидов с ДЦП, пятерых астматиков и прочих лиц, которым категорически запрещен физический труд. С чего Гестаповна решила, что они с радостными криками, забыв про болячки, кинутся спасать урожай фермера? Не знаю!
— Это всё! — с вызовом огрызнулась я, — если мало, так мы пойдем домой!
Но видимо дела у нашего сельхозпроизводителя были совсем плохие, потому что дядя хмуро буркнул:
— Садитесь…. Только, чтобы ни-ни!
"Ни-ни" детям в автобусе? Да он идеалист, мечтатель! С диким ревом мои, мгновенно проснувшиеся ученички ринулись в автобус, создав ужасающую давку на ступеньках. Мест было около сорока, их восемь человек, то есть на каждого приходилось по пять! Но надо знать наших питомцев — они моментально передрались, надавали друг другу пинков, кто-то царапался, кто-то визжал, а кто-то дико вопил:
— Дурак, дурак… лох педальный!
— Сама лохушка!
Бедный автобус раскачивался, грозя развалиться прямо на глазах, я же мудро переждала на улице, когда детки рассядутся, и лишь только потом, громыхая тяпками, влезла в автобус. Торопиться мне было некуда — всё равно без меня не уедут, а если и уедут, то очень быстро вернутся обратно.
— Поехали!
Ехали мы медленно, но очень весело. Дети ржали, кидались друг в друга пакетами из-под "Ролтона" (почему-то они грызли его тогда вместо семечек), обзывались, изображали из пластиковых бутылок с водой писающих мальчиков — в общем, всё как всегда! Но водитель нам попался без чувства юмора, почему-то постоянно кидавший на меня злобные взгляды, которые я в упор не замечала.
— Ваши дети, — наконец, не выдержал он, — не умеют себя вести!
О, тут-то он и попался! Что он знал о жизни этот престарелый мальчик, чтобы пытаться что-то высказать мне — Арине Родионовне с тридцатилетним стажем?
— Моих детей здесь нет, — надменно припечатала я, — это ваши дети! А не ваши, так ваших соседей, друзей, кумовьев. Вот и любуйтесь, как они их воспитали! А не нравится, так воспитывайте сами! А я посмотрю, что у вас получится!
Все вокруг знают, что школа не умеет воспитывать детей, так помогите школе — начните хотя бы с собственных отпрысков, а потом и претензии предъявляйте, что в общественном транспорте плюются, на улицах не здороваются, старших не уважают! А каковы сами, таковы и сани!
Приехали.
Солнце уже было довольно высоко, и даже в тени равнодушный термометр показывал не меньше + 25, а мы ведь ещё не приступали к прополке. Перед нами расстилалось, исчезающее за горизонтом поле, сплошь заросшее травой. Что там конкретно росло, было непонятно, но что впереди нас ждут часы дикого "веселья" не оставляло сомнений. Дети приуныли, и стали бросать изучающие взгляды на расположенную неподалеку посадку, явно намереваясь смыться и отсидеться в кустах. Увы, к сожалению, я не могла последовать их примеру.
Вскоре к нам подошел и сам виновник "торжества", латифундист русского разлива — фермер Морозов. У него не было в руках кнута, а на голове не красовался "боливар", но в остальном он был жутко похож на негодяя — рабовладельца, издевающегося над безропотной рабыней Изаурой из одноименного сериала времен моей молодости.
— Где люди? — заорал он.
Вот ещё, будут тут всякие на меня рот разевать!
— Это всё! — нелюбезно пояснила я.
— Но мне обещали…
— Я вам ничего не обещала! — твердо отмела я претензии хама, — и напоминаю, что это дети, они не могут на солнце работать более двух часов. А с каждым часом становится все жарче и жарче!
— Это поле закреплено за вами!
— Оно так и останется закрепленным и не прополотым, если вы не дадите реального задания по имеющимся силам!
Мы препирались с ним, наверное, с полчаса. Он орал, даже пару раз топнул, а мне что?! На претензии Гестаповны, если наябедничает, скажу, мол, обидели меня, а я безропотно молчала и плакала. На очную ставку этот Бармалей не приедет!
И чем всё закончилось? Окончательно охрипнув, Морозов все-таки сдался. У меня даже полностью отбившиеся от рук разгильдяи за собой в классе убирают, куда ему со мной тягаться!
— Так дети, — бодро обратилась я к заскучавшим во время нашей перепалки подросткам, — задача такова — быстро в один конец и назад, и сразу же домой! Полем…
Я вопросительно глянула на плантатора.
— Кабачки, — фыркнул он, — тут рядки…, в общем, разредить надо и траву полоть, а междурядье потом трактором пропашем!
Казалось бы понятно! Чего уж проще — траву полоть, кабачки разредить. Но, прямо скажу вам я, вся моя жизнь ушла на то, чтобы убедить школьников, что "не" с глаголом пишется раздельно. Я твержу об этом вот уже тридцать лет ежедневно, исписала все стены в кабинете красными гигантскими орфограммами, но как писали слитно, так и пишут. А тут кабачки, трава… не каждый академик разберется!
Да тут ещё фермер "прокололся". Разумеется, из самых лучших побуждений, не подозревая, с кем имеет дело, он бодренько добавил, обращаясь к переминающимся с ноги на ногу работничкам:
— И чтобы было чисто и красиво!
Зачем он это брякнул?! Может, вообразил себя маркизом Карабасом, земли которого будет инспектировать французский король? Не знаю!
Затем я расставляла своих деток на закрепленные рядки, что тоже задача не из легких — каждому кажется, что у соседа полоса более чистая, чем у него. А когда ребенку что-то кажется, то он это тут же возмущенно высказывает — "а у него рядок более чистый!", "а у меня здесь крапива"!
А потом началось обычное — " Жан Иван мне в туалет надо, а я боюсь, вдруг увидят", "я пить хочу!". Ровно пять раз я отлучилась с девочками в посадку, где караулила их, наверное, от инопланетян, потому что ума не дам, кто бы их ещё там ждал. Пять раз отпустила попить, снять и надеть кофточку, намазать нос кремом, и когда мы, наконец-то, встали на стартовую позицию, деловито опустив тяпки, хлопцы наши уже едва виднелись на горизонте. Хорошо шли, кучно!
Им же сказали — быстрее начнете, быстрее домой уедите! А ребята на глухоту никогда не жаловались, вот они и помчались в карьер, размахивая тяпками, аки богатыри палицами, так что трава прямо с землей летела во все стороны.
По сложившейся ещё в советские времена традиции учитель то же берет тяпку и встает на рядок к самым безруким, которым и дышать-то тяжело, не то, что полоть. Такие есть в каждом коллективе — в отличие от всех людей они напрямую ведут свой род не от обезьян, а от замороженных черепах. Никогда нельзя понять — спят они или бодрствуют, с вытаращенными и застывшими глазами?
Вот, и я встала к некой "черепашке" Анечке и начала полоть, время от времени будя её и погоняя вперед, чтобы она не прикорнула в борозде. Злые языки мне рассказывали, что однажды Анечка чуть не попала под каток, и только необыкновенная находчивость бабы, управляющей агрегатом, спасла ей жизнь.
Рядом шли и остальные девочки, развлекая меня немудрящими сплетнями об общих знакомых, у которых "ни кожи, ни рожи, ну полная дебилка", "глаза, как у совы…, ножки как у кошки" и пр., когда вдруг одна из учениц — Женька Егорова, недоуменно наморщив лоб, доложила:
— Жан Иванна, тут у Дэна на рядке, как-то странно!
Горькое предчувствие неприятностей пробило меня холодным потом, и я, оставив норовящую впасть в кому "черепашку" на произвол судьбы, метнулась к прополотому рядку Смирнова Дениса. Увиденное впечатляло — около уже вянущей амброзии, почему-то в таком же предсмертном состоянии валялись уже достаточно крупные кабачки. Но зато среди всеобщего разгрома горделиво колосились пучки, какого-то незнакомого мне растения, типа вики. Выстраиваясь стройными зелеными колонами, они превращались, в исчезающую в дали горизонта изящную змейку.
Зрелище, безусловно, красивое, но на любителя импрессионизма во всех его проявлениях. Клод Моне был бы рад, я — нет!
— Дэн, стой! — напрягла я хорошо разработанное учительское горло, кинувшись следом за подростком, уже едва отсвечивающим белой майкой вдали, — стой!
Я бежала, утопая в рыхлой земле, обливаясь потом и хватаясь то за бок, то за сердце, да ещё и судорожно пытаясь ногой присыпать выполотые кабачки (дескать, так и было!), но, увы, с другого края поля к моему Денису быстрыми скачками мчался Морозов. Здоровый мужчина, конечно, проделал этот маневр гораздо быстрее учительницы. От его мата сотрясался раскаленный воздух, а физиономия стала настолько красной, что казалось, ещё чуть, и его разобьет инсульт!
"Мучитель Изаур" прибежал первым и замахнулся на мальчишку, какой-то палкой.
— Ты дебил! — заорал он, — знаешь, насколько себя наказал? Ты плотно попал на "бабки"! С каждого загубленного куста я рассчитывал собрать по двадцать килограммов!
Бедный Дэн совсем потерялся, с трудом понимая, чего от него хотят. Ему сказали полоть траву, он и полол, а что ещё надо? Несмотря на жару ребенок испуганно сжался и побелел, но тут подоспел педагог — Чип, Дейл и Вжик в одном лице!
— Что вы делаете? По какому праву угрожаете ребенку?! — завопила я, — он несовершеннолетний! Их нахождение на поле, вообще, противозаконно! Это вы выплатите его отцу компенсацию за моральный ущерб!