После таких новостей от партийного руководства у всех мысли были только о доме. Кто-то уже представлял себе встречу с родными, а кому-то было не очень приятно смотреть на радостные лица своих товарищей. Второй категории «пересечь речку» придётся нескоро.

Согласно указаниям политбюро, 40я армия полностью Афганистан не покинет. Это и должен будет довести нам Араратович. Врио командира полка дал указание всем собраться после построения в классе. Сам же он поехал на совещание в штаб дивизии.

Атмосфера в классе предполётных указаний царила праздничная. Не каждый день тебе говорят, что война для тебя закончилась. В моей прошлой жизни уже был подобный момент в одной из Ближневосточных стран. Чем-то речь Русова напомнила мне обращение президента.

Я смотрел, как мои товарищи подсчитывают, сколько ими было заработано за эти месяцы. Со всех сторон на меня глядели довольные лица лётчиков, разглядывающих свои награды. Звучали из каждого угла разговоры о том, чем заняться после столь длительного пребывания в зоне боевых действий. А кое-кто, как и я, обсуждал свой предстоящий перевод.

— Арсений Павлович, как же теперь без ваших нравоучений? — спросил у командира эскадрильи штурмовиков один из его подчинённых.

— Другой придёт, — улыбался рыжий подполковник, снимая с груди свой орден Ленина, врученный ему на построении. — Когда командир придёт? — спросил он у Гнётова.

— Сказал ждать. Он уточняет порядок действий на ближайшие дни, — ответил ему заместитель командира нашей эскадрильи.

Посмотрев, как другие бережно обращаются со своими наградами, я решил достать свой. Провёл неуверенно по пятиконечной колодке ордена, выполненной из красной шёлковой ткани с белыми полосками. Сзади ко мне подошёл Валера.

— «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» — так себе девиз для боевого ордена, — усмехнулся Гаврюк, присаживаясь рядом со мной, со своей красной коробочкой с наградой.

— Тем не менее, орден очень почётный. Для тебя так и вовсе четвёртый, верно? — уточнил я.

— Что с того? Не уберегли меня мои награды от перевода на новое место службы, — расстроено выдохнул Валера.

Я сразу вспомнил статью в газете, где были выложены льготы для участников войны в Афганистане. Там было добавлено, что удостоенные трёх орденов Красного Знамени приравниваются в правах к Героям Советского Союза.

— Как видишь, не бросила тебя страна, — сказал я, напомнив Валере про его льготы за награды.

— Посмотрим. Я успокоюсь, только когда Амударью пересечём.

В кабинет вошёл Араратович с большим чёрным портфелем. Фуражка у него съехала на затылок, а сам он выглядел уставшим и не очень радостным.

— Я мамой клянусь, но в Афганистан проще было заехать, чем выехать, — проговорил Бажанян, достав большую кипу бумаг. — Сразу хочу всех нацелить — войска выводят, но не все.

Со слов Араратовича стало понятно, что теперь 40я армия будет размещаться и в Союзе, и в Афганистане. Под авиацию оставляют три основные базы — Баграм, Кандагар и Шинданд.

— На каждом из аэродромов будет по 2 смешанные эскадрильи — транспортная и ударная. Нас интересует ударная, поскольку мы будем составлять её основу.

Командование поручило Араратовичу сформировать эскадрилью из МиГ-21х, Су-25х и МиГ-29. Значит, не все поедут из нас домой в ближайшее время.

— Итак, желающие остаться? — спросил Бажанян, но руку никто не тянул. — Пока спрашиваю добровольно.

Ага! Потом будет принудительно! Честно, я и не рассчитывал, что сегодня же проведут постановку на перелёт, а завтра, пройдя покачивая с крыла на крыло, мы полетим «за речку» в обратном направлении.

— Товарищ подполковник, я не готов! — встал со своего места Гусько, делая при этом серьёзный вид.

— Спасибо за откровенность, но вы, Евгений Савельевич, тут старшим остаётесь от 23бго полка, — сказал Араратович и Гусько, картинно стукнув каблуками, присел на своё место. — Ещё желающие?

Пока штурмовики определяли своих «счастливчиков», у нас тоже кипели обсуждения. Никому не хотелось сидеть ещё пару-тройку месяцев до замены из Союза.

— Товарищ подполковник, я готов, — сказал Паша Мендель, который, по понятным причинам домой не торопился.

— Мендель — раз, — загнул один палец Бажанян. — Следующий.

— Серый, давай останемся, — шепнул мне Валера. А то работами завалят по переформированию части.

— Мол, новая часть формируется. Нужны помещения и остальная материальная база? — спросил я.

— Верно мыслишь, — улыбнулся Валера. — Товарищ подполковник, капитан Гаврюк готов.

— Старший лейтенант Родин готов! — вслед за Валерой вызвался я.

— Отрадно, что вы двое перед вашей сменой места службы вызвались провести здесь время до марта месяца. Хорошо, — сказал Бажанян.

— Давайте и я, Тигран Араратович, — спокойно сказал Гнётов, отложив в сторону свою коробочку с орденом.

— Таак, значит, Григорий Максимович будет старший группы нашего полка, — сделал вывод Бажанян. — Савельевич, ты можешь домой ехать.

— О нет! Только не это! — картинно расстроился Гусько. — А я так хотел остаться!

— Савелич, не разлагай дисциплину, — поправил его Гнётов. — Ещё одного не хватает, — заметил он, делая пометки в блокноте.

Бажанян сейчас смотрел в одну точку, даже не моргая. Нетрудно было заметить, что его столь пристальный взгляд был направлен на Марика.

— Барсов, — тихо произнёс Араратович, постукивая шариковой ручкой по столу.

— Я, товарищ подполковник, — встал со своего места Марик.

— Чего молчишь? — спросил у него командир.

— Так… эт самое… слушаю, — ответил Барсов.

— Это хорошо. Ты что решил? — продолжил спрашивать Бажанян.

— А! Так, я домой поеду! Мне здесь делать нечего, — улыбнулся Марик и собравшиеся не сдержали ироничных улыбок от столь непринуждённых слов старлея.

— Неа. У тебя здесь ещё очень много дел. Остаёшься, — сказал Бажанян, и Марк расстроено закатил глаза. — Григорий Максимович, порядок вашей работы будет следующий…

Араратович объяснил, что после отлёта основной части сил, мы будем заступать на дежурство через сутки в парах.

— На сутки заступает пара МиГ-29 и пара МиГ-21.

— Понял, — кивнул Гнётов.

— Глаз да глаз за техниками и аэродромщиками, которые останутся от нашего полка здесь. Но особенно следить за Барсовым, — пригрозил Бажанян.

— Товарищ подполковник, а я — то чего? — спросил Марк.

— Того! Сейчас начнёшь искать приключений на свои бубенцы! — громко сказал Бажанян. — Теперь постановку на перелёт проведём. Вылет планируем на 30 декабря.

После постановки начались сборы в модулях. Все собирали сумки, отсеивали ненужные вещи, которые никто не хотел тащить с собой в Союз, а также утрамбовывали сувениры, приобретённые в дуканах.

Я смотрел за тем, как складывает свои вещи Гусько и возмущается Марк, ворочаясь на кровати.

— Блин, три месяца тут торчать. Чё делать-то, Серый? Тяжко без женщин, — сказал Марк, повернувшись набок лицом ко мне.

В данном случае я готов с ним согласиться. Женского тела… вернее тепла не хватает.

— Марик, так сто процентов новая смена в столовую скоро заедет. Медсанбат остаётся, — сказал Гусько, вытаскивая из тумбочки один пузырёк за другим.

— Да я был там, Савельевич. Всё очень плохо. Может в Баграм как-нибудь соскочить? Там Светка есть. Вариант проверенный, — начал мечтать Барсов.

— Этот проверенный вариант тоже может свалить домой по ротации. Да и не забывай, что там сейчас народу не меньше. Светка всем нужна, — улыбнулся я.

— Всё-то ты знаешь. Помечтать не даёшь! Тебе хорошо говорить, Серый. Ася рядом вьётся, Лёля подкармливает…

Рассуждения Марика я слушать не очень хотел, поэтому пропускал всё мимо ушей и занимался своим делом. Кадровик Илья предложил взять на хранение мой орден. Предложил вернуть мне его уже в Осмоне, но я не хотел расставаться с наградой.

Дверь в нашу комнату открылась. На пороге появился Гнётов.

— Родин, бегом в штаб к Никитину, — сказал Григорий Максимович.

Странно, что меня вызывает наш оперуполномоченный. Очередная беседа о моих отношениях с Красновым? Решил перед своим отъездом меня ещё поспрашивать старший лейтенант.

От такой информации, Гусько надулся и отвернулся от меня. Гнётов мог бы и не называть фамилию особиста, чтобы мои соседи в комнате не напрягались. Собравшись, я пошёл на выход.

— Аккуратнее, Серый! — столкнулся со мной Гаврюк, который нёс туристический рюкзак, набитый какими-то вещами.

— Ты чего там тащишь? Яблок скомуниздил в садах Герата? — спросил я улыбаясь.

— Ага. Затарился у техников согревающей жидкостью. Многие из них уезжают, так пускай добро оставляют, — сказал Валера, снимая с плеч рюкзак.

При касании с полом тот брякнул звуками стекла. Гаврюк спешно засунул рюкзак под кровать и сел на неё. Со стороны похоже на то, что сторожевой пёс «заступил на вахту» около своей конуры.

Придя в штаб, я сразу направился к особисту. В кабинете Никитин стоял рядом со своим столом, складывая в папки документы. Рядом стояла картонная коробка с наклеенным лейкопластырем сверху — похоже на передачку с Родины.

— Проходите, Сергей. Присаживайтесь, — сказал Никитин и я сел на стул перед ним.

— Доброго дня, Никита! — поздоровался я.

— Никита Васильевич, вообще-то, — поправил он меня.

— Я это учту, Никита, — ответил я, совершенно не собираясь называть его по имени и отчеству.

— Это хорошо, что вы всё учитываете, — громко закрыл он папку с документами, пытаясь прожечь во мне дырку. — Я уполномочен передать вам привет от Краснова.

Эта новость вызвала у меня улыбку. Давненько мне не передавал приветов Леонид Борисович! Обычно он это делал в моменты, когда за меня нужно было замолвить словечко. Сейчас же я терялся в догадках, каковы причины такого внимания.

— Спасибо! Ему тоже привет, — кивнул я.

— Что, так просто друг другу приветы можете передавать? — удивился Никитин.

— Почему бы и нет? КГБшник разве не человек?

— Ладно… тут вам передали посылку небольшую, — сказал Никитин и поставил передо мной на стол ту самую коробку.

На том самом лейкопластыре было написано «Серёже Родину». И почему-то я был уверен, что эта посылка именно от бабы Нади. Как только она умудрилась припрячь для доставки целого полковника, мне не известно. Может, Аня Краснова тут постаралась?

— Не хотите открыть? — спросил у меня Никитин.

— Вам так интересно посмотреть, какие мне носки прислали? — улыбнулся я.

— Ерунды не говорите! Какие ещё носки? Открывайте посылку здесь, — сказал оперуполномоченный.

Молча распаковал коробку, чтобы Никитин убедился в правдивости моих догадок.

— Теперь мне можно идти? — спросил я и взял коробку в руки.

— Идите, Сергей, — ответил Никитин, скорчив кислое лицо. — С наступающим вас, — протянул он мне руку.

Отказывать не было смысла. Пожав руку, Никитин слегка притянул меня к себе.

— Это не всё. Вам просили передать спасибо за содействие. Вы нам очень помогли, — сказал особист и отпустил руку.

Похоже, что Толкачёва и, правда, взяли контрразведчики. А инженеров, которые в Афганистане обслуживали МиГ-29, начали гонять на предмет близких связей с этим предателем.

Ну а бабушка действительно прислала мне вязанные носки и свитер с каким-то лопоухим животным. Вроде и не медведь, но и не заяц. В будущем такой вариант одежды будет в тренде.

— Серый, ты на утренник собрался? — попробовал меня подколоть Марик, когда я начал надевать свой новогодний подарок.

— Просто меня очень сильно любит бабушка. Я у неё один, — сказал я, раскрывая пакет с конфетами и протягивая «Мишку на севере» Барсову.

— О! Мои любимые! — обрадовался наш блондинчик такой сладости, будто получил новогодний подарок.

В письме бабушка пишет, что очень сильно ждёт, когда приеду. К ней заходила Аня Краснова, и они с ней попили чай. Потом баб Надя описала, что ей рассказала Аня, как она меня видела «в командировке» и что у меня всё хорошо. Хоть в этом плане бабулю успокоили.

А вот подобный визит и помощь в отправке посылки мне со стороны Красновой, опять наводят на мысли. Она не теряет надежды на наши близкие с ней отношения.

К 31 декабря почти вся база покинула Шинданд. Основная масса народу перебазировалась на транспортных самолётах домой. Желания отмечать наступление 1982 года в Афганистане ни у кого из нас не было.

А тем временем, никто не снимал с нас задач боевого дежурства. Липчане же продолжали своё опытное дежурство на МиГ-29. Даже в Новогоднюю ночь пришлось заступать и нести службу в дежурном звене.

Всё этим декабрьским утром было, как и всегда. Прошли ритуал заступления, пришли в домик и улеглись на кровати. Компанию мне сегодня составили Марик, Гнётов и Валера. С ними мне придётся провести и следующие три месяца, оставшиеся по службе в Афганистане.

Ткачев и его вечный ведомый Санёк — в соседней комнате. Их пара МиГ-29 тоже заступила на дежурство. Самолёты были завешаны ракетами, готовые взлетать по команде «Воздух».

— Так, 31 декабря! — воскликнул Марк, вскочив с кровати. — А чего мы лежим и не соображаем горячительных напитков на шестерых?

— Барсов, уймись! Моча в голову ударила? — сонно пробубнил Валера, перевернувшись набок.

— Вечером со столовой принесут праздничный ужин. А сейчас давай в горизонт и не шуметь, — кряхтел Гнётов, который даже не открыл глаз, останавливая Марка от намерений залить за воротник.

— Блин, Григорий Максимович, ну не будет ничего. Война закончилась. Всего три базы в Афгане оставили, — заныл Марик.

— И будешь ты сюда ездить в командировку постоянно, — сказал я, читая поэмы Пушкина.

— Серый, ты читай! Умнее будешь, — воскликнул Марк. — Хотя, куда тебе ещё больше умнеть?!

— Действительно. Не как ты. Про тебя так сказать нельзя, — ответил я, перелистнув страницу.

— И какой же я?

— «Он слеп, упрям, нетерпелив. И легкомыслен, и кичлив», — процитировал я Пушкина, проговорив отрывок из «Полтавы».

— Надоел ты мне Серый. На всё у тебя есть ответы, — махнул рукой Марк. — Григорий Максимович, ну на сухую Новый год неправильно встречать.

— Барсов, иди куда угодно, только не мешай мне спать, — рыкнул на него Гнётов и перевернулся на спину.

— Я с ним тогда схожу, — сказал Валера и подорвался с кровати, схватив со стула кожаную куртку. — Я дукан знаю, где кулинария отменная.

— Валера, закуску со столовой возьмите и назад, — сказал Гнётов.

— Да понял я, Максимыч, — улыбнулся Валера и выбежал из комнаты.

Гнётов ещё пару минут поворочался в кровати и пошёл куда-то на улицу. Так вот, меня и оставили одного с Пушкиным на пару.

Вечером стол в нашей комнате ломился от кушаний. Картошка настоящая, а не консервированная, мясо сочное, а не с прослойками сала. Ну и какие-то соленья, а также компот.

— Вы откуда такие пироги взяли? — спросил Ткачёв, который уплетал кусок мясного деликатеса, приготовленный в столовой.

— Марик решил вопрос, — похлопал по плечу Барсова Валера.

Марк же был не так доволен тем, что его сейчас выделили как героя.

— Интересно, каким образом ты смог договориться со столовой? — спросил я.

— Пришлось продаться в рабство. Пару свиданий пообещал. Лёля правда твоя пыталась помешать, но когда услышала, что и ты здесь будешь, решила тебе личный пирог передать, — протянул Марк мне отдельную тарелку с ароматным яством.

— Ну, конечно! С общей тарелки мы не едим, — возмутился Гнётов.

— Да ладно вам, Григорий Максимович, — сказал Марк. — Пускай ест свой с картошкой, а у нас смотрите, какое разнообразие, — истекал он слюной.

Застолье сначала было ужином, а затем превратилось в подобие пьянки. Всех быстро заклонило в сон. Особенно резко стали отключаться Ткачёв и его ведомый. Пришлось им даже раньше уйти к себе.

Техники тоже отмечали. Дубок старался контролировать своих коллег. По моим скромным подсчётам, не больше двух-трёх нурсиков в одну глотку употребили в этот вечер, но вот спать все легли очень рано.

Даже меня слегка разморило, и я решил не дожидаться курантов. 31 декабря — просто ещё один день в году.

Наутро всё как и всегда — в комнате храп, букет мужских запахов и тишина на улице. Прямо так и вижу, что выйду сейчас на улицу, а на пороге сидит Дубок.

Солнце ещё полностью не встало, но Елисеевич снова на своём посту. Смотрит куда-то вдаль и не шевелится.

— Елисеевич, ты всю ночь тут просидел? — спросил я. — Решил вместо часовых сторожить?

— Неа. Немного поспал, а потом вот решил домой написать, — ответил Дубок, показывая фотографию своей семьи. — Написали мне с Осмона.

— Это ж хорошо, — порадовался я за своего техника.

— Ага. Я им и прислал фотокарточку с медалью. Сказал, что теперь на каждое 9 мая буду ходить с ней. Мой отец и дед воевали. И у каждого такая медаль есть, — показал мне Елисеевич свою «Медаль за отвагу», которую ему вручили на награждении.

Наверное, когда подавали, приняли во внимание действия техника при обстреле базы несколько месяцев назад.

— Обмыл? — спросил я улыбнувшись.

— На службе же, Сергеич! — погрозил мне своим большим пальцем он. — Тебе тоже не советую.

— Да я не пью, — ответил я и посмотрел на спящий аэродром.

Часовые, наверняка, приснули в своих будках. В воздухе тихо, безмятежно и только где-то на стоянке МиГ-29 слышна какая-то возня.

— Гражданские, чего с них взять, — сказал Дубок.

Работать первого января — кощунство высшей степени. Ещё и боец, охранявший стоянку МиГ-29 куда-то пропал.

Прошло несколько секунд, и ситуация поменялась кардинально. МиГ-29 стал запускаться.

— Что-то не то, Елисеевич. Почему самолёт запускается? Была команда «Воздух»? — спросил я, медленно поднимаясь на ноги.

Ещё пара минут и вот уже со стоянки по магистральной рулил новейший самолёт. Один и без команды. И его никто не остановил. Как будто вся база спит.

Присмотревшись, я увидел ползущего человека перед оставшимися самолётами. Наверняка, это часовой.

Я кинулся в домик, чтобы сообщить на КП о странности с этим МиГ-29.

— КП дежурному звену, — повторял я снова и снова.

Но связи не было. Её просто кто-то перерезал. Смотрю в окно, а МиГ-29 уже подруливал к домику нашего звена.

— Сергеич! Там часовой с МиГовской стоянки. Говорит, самолёт крадут, — громко сказал Елисеевич и ожидая от меня указаний.

Разбудить никого не удалось. А МиГ-29 тем временем уже рядом с полосой. Ещё минута или две, и он начнёт разбег.

— Чего делать-то? — спросил мой техник.

Связи нет, подмоги тоже. И времени в обрез.