Декабрь в Шинданде мало чем отличался от предыдущего месяца. Днём солнечно и тепло, ночью — холодно. Да так зябко, что с «большой земли» были заказаны обогреватели.

Занимался установкой этих чудо приборов сам Гусько. Высчитал углы, с которыми будет дуть тёплый воздух, определил потребное напряжение в электросети, расписал график работы устройств. Не забыл всё это завершить двумя или тремя выпитыми стопочками разбавленного спирта, закусив при этом моим традиционным ужином.

— Серый, не знаю, кто это тебе передаёт, но ты эту девочку не обижай, — советовал мне Марик, угощаясь очередной рассыпчатой картофелиной из тарелки на столе.

Сегодня вместо селёдки, Лёля передала мне несколько кусочков жареной свинины. Так она и продолжает подкармливать якобы меня, но по итогу всю комнату. Ведь порцию пышечка Лёля делает как на десяток солдат.

— Это только ты следуешь принципу — наше дело не рожать, — сказал я, встав из-за стола, чтобы помыть посуду.

— Первый раз слышу о каком-то там принципе! — воскликнул Марик.

— У тебя вообще последнее время не только с понималкой, но и со слухом, видать, проблемы, — ответил на эмоциональную реакцию Барсова Савельевич. — Тебе Серёга просто до конца этот принцип не озвучил. Думал, что ты знаешь.

— Да? Не могли бы вы пояснить, что за принцип, Сергей Сергеевич? — начал выпендриваться Марк, продолжая при этом поглощать картошку.

— Если полностью, то принцип звучит в рифму. Наше дело не рожать — сунуть, вынуть и бежать, — улыбнулся я и Гусько закивал головой.

— И в чём здесь веселье, что вы так улыбаетесь? Куда и что я сую? — возмутился Марк.

— Не знаю. Могу прочитать тебе лекцию про размножение гомосапиенс, — посмеялся я. — Сам для себя решишь, как это происходит… технически.

— Тоже мне, нашёлся учёный Родинстотель или как там этого немца звали, — махнул рукой Марик, пытаясь сравнить меня с великим философом.

— Вообще-то, Аристотель был грек, а не немец, — поправил я Марика и вышел в коридор.

В умывальной комнате, куда я отправился с грязной тарелкой и вилкой, мне встретился Мендель.

Если бы в руках Паши был какой-то журнал с откровенными фотками, я бы не удивился. А тут какая-то тетрадь, в которой я разглядел формулы и штурманские расчёты.

— Серый, а я… вот… аэродинамику читаю. Конспект свою училищный, — сказал Паша, убирая за спину тетрадь и затягиваясь сигаретой.

По его дрожащим рукам было видно, как он нервничает. Вид, очень уж затравленный у Менделя, будто он провинился в чём-то.

К тому же зачем врать, что читаешь аэродинамику? В хорошо освещённой комнате можно было заметить кое-какие надписи на листах тетради. Ничего общего они не имели с аэродинамикой — «ключи» для штурманских расчётов по линейке НЛ-10 я узнал сразу.

— Молодец. Куда-то готовишься? — спросил я, и Мендель стал искать ответ на вопрос в своих мыслях.

Пауза затянулась на несколько секунд, я начал мыть тарелку.

— Если не хочешь, можешь не говорить, — сказал я, заметив, как задёргался Паша. — Может, вместе поразбираем?

— Нет, нет. Мы с… Гнётовым будем потом… он у меня спрашивать будет, перед переучиванием на МиГ-29.

Ого! Григорий Максимович уже начинает свою систему подготовки разрабатывать.

— Что за нововведение? Зачёты ты будешь на переучивании сдавать и после него в полку. А сейчас это выглядит, как чья-то бредовая идея, — уточнил я, закрывая кран.

— Он так сказал. Тебе… не говорил? — спросил Паша.

И ведь по его лицу видно, что он знает ответ на свой вопрос. Думает, я не понимаю, что он темнит в разговоре сейчас.

— Меня на переучивание могут вообще не послать. После Афганистана соглашусь на перевод в какую-нибудь другую часть. На повышение пойду, — улыбнулся я и похлопал капитана по плечу.

От первого же касания Мендель чуть было не упал. Что-то он совсем нервничает.

— Ты не заболел? — спросил я.

— Слабость, горло болит, — ответил Паша и картинно закашлял. — Пойду, Серый.

Мендель рванул к двери, но я удержал его на месте. Возможно удастся разговорить старшего лётчика.

— Постой. Я вижу, что у тебя какие-то проблемы…

— Ты ошибаешься, — натянуто улыбнулся Паша и снова попробовал ускользнуть.

— Это был сейчас не вопрос. Если у тебя снова проблемы, то давай решим их. Мы же один коллектив. Друг друга в небе и на земле всегда прикроем, — улыбнулся я, но Мендель был зажат.

— У меня всё хорошо. Честно, — сказал он, вырвался из моей хватки и вышел из умывальника.

Странный у нас разговор получился с Пашей. Понятно, что у него проблемы сейчас личного характера. Да и случай с продажей покрышек из памяти сложно выбросить. Вот только зачем врать про тетрадку.

Прошло несколько дней, и на бетонку Шинданда приземлился очередной рейс из Союза. Как раз я зарулил на стоянку после своего вылета и спускался по стремянке.

— Вон и наши примчали, — кивал в сторону прилетевшего Ан-12 Дубок, протянув мне журнал подготовки самолёта.

— Там Валера Гаврюк и Гнётов должны быть, — сказал я, поставив подпись под отсутствием замечаний на борту во время вылета.

— Вон они! Скачут, как кузнечики, — сказал Дубок, и я обратил внимание на хорошее настроение у прилетевших.

Поумневшие Гнётов и Валера Гаврюк были очень рады вернуться в свой полк. Крепко со всеми обнимались, раздавали гостинцы, вытаскивали из самолёта передачки из дома. Примечательно, что оба одеты в новые комбинезоны, камуфлированной расцветки.

Насколько помню, название у неё «бутан». Видел я уже подобную форму на Хрекове. Должно это обмундирование появиться несколько позже. Раз уже и у простых смертных, строевых лётчиков, появляется, значит, и скоро массово все переоденемся.

Гнётов радостно приветствовал всю эскадрилью. Соскучился, всё же! Я думаю, что Григорий Максимович, после освоения МиГ-29 будет ещё больше на всех смотреть свысока. Посмотрим, может, его переделали на курсах.

Гаврюк был просто на «седьмом небе» от счастья. Он тут же побежал к МиГам, чтобы потрогать новейшие истребители. Гусько пришлось даже оттаскивать Валеру от самолётов силой. Наверняка в дороге «накатил» мой командир звена.

— Серёга! Как ты тут, дорогой? — подошёл я к Гаврюку, и мы по-дружески крепко обнялись.

— Нормально. С вылета только, — ответил я, снимая шлемофон с головы.

Тут же прохладный ветерок подул на вымокшие волосы на голове. Кожаная куртка не продувалась, но на улице после очередной потовыжималки в полёте было зябко находиться.

— Серёга, я его изучил. Дали нам с Максимычем допуск, и теперь мы готовы летать на этом красавце, — светился от счастья Валера.

Что ж, похоже, комэска и Бажанян передумали ломать судьбу Валере. Либо, полёты были организованы без их ведома.

— Пошли. Расскажу тебе про «точку опоры», — радостно похлопал меня по плечу Валера, и мы пошли к стоянке МиГов.

Гнётов поздоровался со мной, ограничившись парой дежурных приветственных фраз.

— Всё спокойно здесь? — спросил Григорий Максимович.

— Да, — ответил я. — Если так можно сказать про то место, где мы находимся сейчас.

— Ну, ладно-ладно, — замахал рукой Гнётов, забирая свой чемодан и маленькую коробку. — Скоро закончится эта война. Вот увидишь.

После этих слов замкомэска, молча, пошёл к УАЗику «таблетке», которую специально пригнали для наших товарищей. Однако Гаврюк не торопился и как заворожённый оглядывался по сторонам. Будто не был никогда на аэродроме!

Народ начал расходиться от прилетевшего самолёта, и я пошёл к Валере. Он же обещал мне что-то рассказать про МиГ-29.

— Соскучился по аэродрому? — спросил я, подойдя к Гаврюку со спины, пока он смотрел на выруливающую пару Су-25х, гул двигателей от которых приближался к нам.

Лётчик, заметив нас у стоянки 29х приветливо помахал нам. Гаврюк выполнил воинское приветствие или как это в текущем Уставе именуется, отдал честь, продолжая смотреть вслед рулящему самолёту.

— Чего ты так застыл, Валер? — снова спросил я.

— Я буду очень скучать, Серёжа, — произнёс Валера. — Этот гул, этот запах керосина, бетон под ногами и звуки работы техников — такого нигде нет.

— Ты уволиться собрался? — поинтересовался я.

— А… да нет! Это я про пенсию в будущем говорю, — сказал Валера и повернулся к МиГам. — А на них мы уже с Гнётовым слетали. Я же тебе говорил, что за меня есть кому слово замолвить.

— Это хорошо. Теперь будем снова в паре летать.

— Не торопись, — положил мне руку на плечо Гаврюк и пошёл к самолёту.

Как это ни странно, но инженер, встретившийся ему на пути, ничего против такого осмотра не сказал. Меня в прошлый раз еле-еле пустили к самолёту по просьбе Ткачёва, а тут проходи — не бойся!

Гаврюк медленно обходил летающую машину, проводя рукой по закрылкам и гондолам двигателей, заглядывая в сопла и воздухозаборники.

— Как живой, — прошептал Валера, пятясь назад. — С другой стороны, почему как? Он и есть живой.

Странный какой-то Валера после приезда. Вроде нет от него запаха спиртного и движения все с нормальной амплитудой.

— Валер, ты чего? — спросил я.

— Серый, разве не хочется тебе сесть в кабину этого самолёта и улететь подальше? — спросил Гаврюк, поднимая руки вверх.

— Хочется. Придёт время, и я тоже переучусь. Ты лучше скажи, как тебе удалось с Бажаняном решить вопрос, чтобы после переучивания тебя не уволили? — спросил я.

— Я уже говорил тебе сегодня, что за меня замолвили слово.

— И всё равно — ты ведь знаешь, что тебя может ждать?

— Да. Бажанян меня сошлёт в группу руководства полётами, и я буду со стороны наблюдать, как ты летаешь на этом шедевре, — улыбнулся Валера.

— Не самый плохой вариант, — сказал я, но тут же лицо Гаврюка изменилось.

Он уже не был так весел. Похоже, мои крайние слова его сильно задели.

— Я не собираюсь мириться с тем, что у меня «отрезают» крылья, Сергей.

— Тогда переводись. Будешь летать в другом месте.

— И ждать хрен знает сколько, чтобы туда поставили новые МиГи? На такое я не пойду. Здесь и сейчас! Новый полёт! — произнёс Валера и пошёл в сторону модулей.

После такой фразы, я был готов его ловить у самой кабины. С таким настроем Гаврюк бы прямо сейчас прыгнул в самолёт и рванул бы с вертикальным набором вверх.

Ещё несколько дней я наблюдал душевные страдания своего командира звена. Судя по всему, серьёзный разговор у него и Бажаняна состоялся. Кое-что даже было услышано мной во время одной из подготовок к полётам в классе.

В какой-то момент я остался один, а Гаврюк и Бажанян начали разговор за дверью. Тяжело было не услышать этих высоких тонов.

— Не забывайся, Валера. Ты — человек заслуженный, но субординацию соблюдай, — ругался Араратович, когда Валера слишком бурно стал реагировать на решение о своём отстранении.

— Вы нарушаете слово, данное командиру. Он бы так со мной не поступил, — сказал Валера.

— Твоего… нашего командира нет в живых. Он не всегда делал правильные вещи. В отношении тебя был не прав однозначно, — продолжал говорить Араратович.

— Ну да. Вы же лучше Алексеевича в людях разбираетесь, — иронично заметил Валера.

Дверь в кабинет открылась, и Валера вошёл в класс. Араратович не торопился, пытаясь подобрать слова, которые осадят Гаврюка.

— Я тебя предупредил. Радуйся, что будешь служить, а не в народное хозяйство отправляешься, — злобно произнёс Араратович и ушёл.

Что-то спрашивать здесь было лишним. И без моих уточняющих вопросов ясно, что Валера, как и планировалось, отстранён от полётов.

— Внимание, 118й в воздух! — возвестил голос оперативного дежурного с командного пункта.

Меня слегка передёрнуло даже. Сидел себе весь день, а тут на тебе! Посмотрел в окно, и совсем стало тоскливо. Натекала плотная облачность со стороны гор, а также начали срываться осадки.

— Так себе погодка, — сказал я, надев куртку и схватив шлем со стола.

— Не ссы только. В случае чего, сразу на запасной и не слушай никого, — дал мне наставление Валера, но в этот момент в класс вошёл командир Бажанян.

— Он уже и без тебя всё может, — сказал Араратович. — Сергей, курс и высоту отхода в эфире получишь. Залетел вертолёт неопознанный со стороны Заранджа. Опознать и сопроводить, понял?

— Так точно, — сказал я. — Товарищ подполковник, думаю, что Валерий Петрович вполне имеет право давать мне советы. Пока я не имею его опыта, это для меня актуально.

Бажанян покачал головой.

— Тигран Араратович, в чём необходимость поднимать сейчас экипаж, если в районе Заранжа всегда курсируют вертолёты Ирана. Там же есть и наши позиции, разве нет? — спросил Валера.

— Гаврюк, готовься к заступлению на дежурство, — грубо сказал Араратович и повернулся ко мне. — Ты ещё здесь, Родин? — сказал он, и я вышел из кабинета.

Странно, что так ответил Валере Бажанян. Раньше адекватно вёл себя наш заместитель по лётной подготовке. Похоже, что в преддверии возможного назначения на должность командира полка, пытается себя ещё больше проявить Тигран Араратович.

Дубок, подготовивший для меня самолёт, выглядел хмуро. Я и вспомнить-то не могу, когда он был весел в последнее время.

— Сергеич, погодка… — начал говорить Елисеевич, стоя в вымокшем комбинезоне от мелкого дождя.

— Знаю, но это приказ, — сказал я и полез по стремянке в кабину.

— Погодь! — крикнул он и полез следом.

— А я уже сел, — улыбнулся я, запрыгнув в кресло. — Давай конфетку и я полетел.

— Ой, не к добру в такую погоду, — сказал Елисеевич и протянул мне конфету «Дюшес».

— Эээ, нет! Давай «Дубок», — сказал я. — Мне прошлого раза хватило.

— Это когда ты «из кабинета вышел»? — спросил Елисеевич, протягивая мне «правильную» конфету.

— Мог бы и не напоминать, — покачал я головой и Дубок слез по стремянке.

Взлёт был произведён в обычном порядке. Капли дождя тонкими струйками стали обволакивать остекление фонаря, застилая весь обзор в облаках. В такие моменты начинаешь напрягаться сильнее, а руки сжимают органы управления плотнее.

Покружился я в районе предполагаемого местоположения вертолёта. Пикировал, делал бочки, снижался под облака и делал проходы на предельно-малой высоте. Но всё тщетно.

— Янтарь, 118му, остаток 600, цель не обнаружена, — сказал я, напоминая ОБУшнику, что вот-вот и меня надо возвращать на аэродром.

— 118й, заканчивайте задание, отход по обратному маршруту, — сказал он и я отвернул на аэродром.

— Янтарь, 118й, к вам с посадкой, прошу условия на заходе, — запросил я у руководителя полётами на аэродроме.

Остаток позволяет лететь достаточно быстро, чтобы не висеть в воздухе долго. Полёт был практически бесполезен, а вот заход с посадкой пойдёт на пользу. Потренируюсь в сложных метеоусловиях заходить.

— 118й, остаток ваш? — запросил у меня руководитель полётами.

— 600, — ответил я и уже не так спокойно начал себя чувствовать.

Пара секунд, и я стал цеплять плотный слой облачности. Тут же в кабине стемнело, и я включил подсветку приборов.

Курс продолжал держать на Шинданд, но вот молчание руководителя полётами меня не радовало. Рука на рычаге управления двигателем уже была готова снизить обороты, чтобы сэкономить топливо.

— 118й, вам уход на запасной. Погода не позволяет вам посадку произвести, — вышел в эфир руководитель полётами, отправляя меня садиться в Кандагаре.

— Понял, выполняю отворот на запасной Мирванс, — выдал я в эфир позывной этого аэродрома.

Топливо не так уж и много, но вполне хватит сесть в Кандагаре. Длина полосы там позволяет. Плюс утром прогноз погоды там был благоприятный. Посмотрю ещё на один пункт дислокации в Афганистане.

— Мирванс, 70118му на связь! — запросил я на канале управления.

В ответ ничего. Хребет Луркох остался давно позади, трассу до Кандагара с высоты в 5000 метров совсем не видно, а впереди ещё больше полторы сотни километров до самого аэродрома.

— 118й, Мирванс отвечает.

— Мирванс, 118й добрый день! К вам по запасному. Прошу условия и курс посадки.

— 118й! У нас обстрел. Идёт бой. Посадку дать не можем.

Прекрасно! И чего мне делать? Вот так отправили планировщики меня на запасной аэродром.

— Мирванс, 118й, к вам по запасному иду. Подтвердите невозможность принять, — запросил я, чтобы убедиться в правильности понятого мной сообщения.

— 118й, подтвердил. В районе аэродрома бои идут. Посадка невозможна, — чуть ли не переходя на крик, передал мне сообщение руководитель полётами Кандагара.

Делать нечего. Придётся возвращаться в Шинданд. Ручку управления самолётом отклонил влево и занял курс на свой текущий аэродром базирования. Остаток приближается к 500, так что стоит забраться повыше для экономии.

— Мирванс, 118й прошу 9000 занять, — запросил я и получил разрешение.

Через минуту начал связываться с Шиндандом.

— Янтарь, 70118му на связь.

— Янтарь отвечает, — неуверенно ответил мне руководитель полётами Шинданада. — Вы же на Кандагар пошли?

— Янтарь, аэродром Мирванс под обстрелом. Закрыт, короче. Прошу подход условия и курс посадки.

— Эм… 118й, у нас туман, осадки, небо не видно, видимость менее километра, нижний край облачности… — и на этой фразе руководитель завис.

— Янтарь, 118му. Подскажите нижний край на заходе, — спросил я.

— 118й, нижний край 100 метров, видимость километр. Очень жёстко! Повторяю, очень жёстко! — передал мне информацию руководитель полётами, намекнув, что условия очень плохие.

Выходит, что в Кандагаре погода есть, но нет возможности сесть. В Шинданде возможность есть, но погоды нет. Кругом пустыня и горы, топлива у меня мало и я… только что вошёл в плотный слой десятибалльной облачности. Ничего не видно и пилотирую только по приборам.

Неа, к такой заднице меня Белогорск не готовил!