Знаменитый сыщик жил в бунгало, стоявшем на возвышенности недалеко от Панчбоула. Оттуда открывался прекрасный вид на Гонолулу. Город был похож на волшебный сад, увешанный китайскими фонариками, но Джону было некогда любоваться окружающими красотами.

Служанка провела его в гостиную, обставленную так, что молодому человеку показалось, будто он по волшебству перенесся в Древний Китай. Чан тоже выглядел вовсе не так, каким Джон привык его видеть. Вместо костюма сыщик был одет в длинный восточный халат из темно-красного шелка, из-под которого виднелись широкие панталоны и туфли с войлочными подошвами. Сидя за низким столиком, он играл в шахматы с молодым китайцем, в чертах которого угадывалось явное сходство с хозяином дома.

При виде гостя мистер Чан встал и вежливо поклонился. Его партнер сделал то же самое.

– Какая честь для моего скромного дома! Пользуюсь поистине счастливым случаем, чтобы представить вам своего старшего сына, Генри Чана. Я обучал его тонкостям шахматной игры; это помогает постичь жизненную мудрость.

Худощавый юноша с раскосыми глазами того же янтарного оттенка поклонился еще раз. Джон ответил таким же вежливым поклоном.

– Ваш отец является моим другом, а с этого момента и вы тоже.

Чан изо всех сил пытался сохранить восточную невозмутимость, но тем не менее Джон ясно видел, что все эти церемонии доставляют ему громадное удовольствие.

– Я полагаю, вы принесли какие-то новости? – поинтересовался сыщик.

Улыбнувшись, Джон протянул ему телеграмму из Де-Мойна.

– Это и в самом деле важная новость! – воскликнул китаец. – Долг призывает меня! Судя по звуку, долетевшему с улицы, вы приехали на автомобиле?

Молодой человек кивнул, в который раз восхищаясь наблюдательностью и проницательностью сыщика.

– А теперь прошу извинить меня, я должен сменить костюм, чтобы выглядеть подобающим образом.

Джон принялся разглядывать комнату. Внимание его привлекла картина – птичка, сидящая на ветке яблони, несколькими линиями нарисованная на тончайшем шелке.

– Потрясающе! – вырвалось у Джона.

– Отец говорит, что, по словам древних мудрецов, картина – это песня без слов, – ответил ему Генри Чан.

Под картиной, висящей в гордом одиночестве, располагался небольшой стол с крохотными стульчиками, покрытыми красноватым лаком. По углам комнаты виднелись еще несколько столиков, на которых стояли китайские вазы и карликовые растения в расписных фарфоровых горшках. С потолка этой поистине сказочной комнаты свешивались золотистые фонарики, все свободное пространство пола было устлано ковром с причудливыми восточными узорами.

Джон уже было подумал, что вряд ли европеец сможет достичь взаимопонимания с человеком, живущим в такой обстановке, но тут в комнату вошел Чан, одетый в строгий деловой костюм. Перед Джоном снова был сыщик, а не выходец из таинственного Китая. Сев в автомобиль, они поспешили к Хэллету. Тот отдыхал у себя на веранде, уже облаченный в полосатую пижаму.

Начальник полиции был не очень доволен их визитом.

– У вас что-нибудь срочное? – спросил он, с трудом сдерживая раздражение.

– Да, – поспешно отвечал Джон. – У нас появилась информация об одном господине, его фамилия Сэлэдин. Это может оказаться очень важным…

Но реакция начальника полиции была совершенно неожиданной. Выслушав Джона, он разорвал телеграмму на мелкие кусочки.

– Этого человека не беспокоить! – резким тоном произнес он. – Я ценю ваше старание и затраченные силы, но вы должны действовать в другом направлении. Лучше займитесь поисками часов.

– Подчиняюсь вашему приказу, – ответил Чан с восточным поклоном.

Джон подвез домой сыщика, не менее огорченного, чем он сам.

– А ведь это могло сильно продвинуть расследование вперед! – сказал юноша, когда автомобиль подъехал к бунгало.

– Древние говорят, что ночь темнее всего перед рассветом, – отвечал китаец. – А у вас в Европе считается, что терпение – одна из главных добродетелей. Впрочем, вы относитесь к ней без должного уважения…

Вернувшись домой, Джон увидел у себя на столе телеграмму от Агаты Паркер. Там была всего одна короткая фраза: «Ты с ума сошел! Мое место там, где культура, – и нигде более».

Джон засмеялся. В самом деле, насколько изменилась за последнее время его жизнь и насколько изменился он сам! Усевшись в кресло на ланай и любуясь тропическим пейзажем, он размышлял, какой далекой и чуждой ему представляется теперь жизнь в Бостоне. Контора, выпуски привилегированных облигаций, чай из дорогих чашек, который пьют в салонах, куда почти не заглядывает солнце, теннис в Лонгвуде… Если он откажется от всего этого, многие сочтут это безумием. Но, может быть, именно это имела в виду тетушка, говоря, что нельзя проявлять малодушие, когда пробьет час…

Не придя к окончательному решению, Джон отправился спать. Уже погружаясь в дремоту, он вспомнил, что сорок восемь часов, данные ему неведомыми шантажистами, уже истекли, а вместе с тем он все еще жив и здоров…

В субботу Джон проснулся оттого, что над виллой пролетала целая эскадрилья аэропланов. Она направлялась встречать американский флот, который уже подходил к гавани. В городе с самого утра ощущалось радостное предвкушение праздника. Дома были украшены флагами, вечером предстоял большой бал в «Стрэнд Отеле». Когда ближе к обеду Джон вышел прогуляться, улицы уже были заполнены моряками в идеально отглаженной элегантной форме. Они носились в автомобилях, производя оглушительный шум, ими были полны трамваи. И почти с каждым была нарядная барышня, которая весело болтала со своим кавалером, сияя от удовольствия.

Джон вдруг почувствовал себя бесконечно одиноким; каждая встреченная молодая женщина напоминала ему о Карлотте, – поэтому он сам не понял, как оказался в вестибюле отеля «Рифы и пальмы». За конторкой стоял сам владелец, который теперь ничем не напоминал недавнего арестанта.

– Здравствуйте, мистер Эган! Или правильнее будет сказать мистер Коп?

– Добрый вечер, мистер Уинтерслип! Нет уж, пожалуйста, зовите меня как раньше. Подождите минутку, Карлотта сейчас выйдет.

Судя по всему, здесь готовился большой ремонт. В углу вестибюля громоздились стремянки, жестянки с краской, рулоны обоев.

– Это все мой брат, – пояснил мистер Эган, заметив удивленный взгляд Джона. – Долгое время никто из здешнего общества сюда и носа не показывал. А стоило моему брату заявить, что я через него связан с британским адмиралтейством, как мой отель тут же становится самым модным местом Гонолулу. На пятичасовой чай здесь собирается целая толпа. Так что волей-неволей приходится соответствовать, – со смехом добавил он.

– В Бостоне то же самое, – подхватил Джон.

– Вот из-за этого я когда-то и покинул Англию: надоело жить в обстановке лицемерия и лжи. Если бы не дочь, с каким удовольствием я послал бы ко всем чертям этих снобов! Но ради нее приходится считаться со всеми этими глупейшими условностями. Кто-то уже раскопал, что мой кузен Джордж получил дворянство…

– А ваш брат остановился здесь?

– Нет, в данный момент он где-то на острове Фаннинг. Когда он вернется, Карлотта уедет с ним в Англию продолжать образование. Мне удалось раздобыть на это денег: вот неожиданный результат всей этой истории с дворянством и британским адмиралтейством. А вот и она!

Карлотта была в вечернем платье, волосы ее были убраны в элегантную прическу, открытые плечи сияли ослепительной белизной. Никогда еще девушка не казалась Джону такой прекрасной.

– Что-то в последнее время вы совсем забыли о нас, – произнесла она с кокетливой улыбкой.

– Что вы, просто я был очень занят…

И тут Джон увидел рядом с Карлоттой одного из моряков, заполонивших весь город, – стройного белокурого лейтенанта. Тот обаятельно улыбался, держа фуражку в руке.

– Позвольте вас познакомить, господа, – произнесла Карлотта светским тоном. – Мистер Уинтерслип из Бостона, лейтенант Бузе из Ричмонда.

Джон вежливо кивнул, хотя недоброе предчувствие сжало ему сердце. Молодой человек тут же утешил себя мыслью, что это, должно быть, кто-то из новых постояльцев. Но в следующее же мгновение выяснилось, что это вовсе не так.

– Кэрри, вы готовы? – произнес этот Адонис в мундире. – Автомобиль нас ждет.

– Извините, мистер Уинтерслип, нам надо ехать! Мы спешим на бал. Вы как-нибудь еще к нам заглянете?

Юная пара упорхнула, подобно весело щебечущим птичкам. Джон внезапно ощутил себя старым: конечно, ему уже тридцать лет, пора дать дорогу молодым… Наскоро простившись с мистером Эганом, он поплелся к себе. Если бы не расследование, он отправился бы в Бостон самым ближайшим пароходом!

Не успел он войти в дом, как услышал оглушительный телефонный звонок.

– Говорит Чарли Чан. Мистер Уинтерслип, это вы? Вы срочно мне нужны. Приезжайте по адресу Ривер-стрит 927, это аптекарский склад Лиу Ин, он на самом берегу. Сможете найти его самостоятельно?

Не медля ни секунды, Джон устремился по указанному адресу. Дом под номером 927 находился в ряду таких же длинных и грязных зданий. Дверь Джону открыл пожилой китаец.

– Я бы хотел видеть мистера Чана!

Старик указал ему на дверь, завешенную красной занавеской. Войдя, Джон оказался в комнате без окон, такой же грязной и скудно меблированной, как и остальные помещения здесь. За столом он увидел крупного рыжеволосого мужчину.

– А где же мистер Чан? – удивленно спросил бостонский джентльмен.

– Он обещал скоро прийти. Лиу, принеси-ка нам по стаканчику твоего рисового пойла! Как только Чан придет, я расскажу вам много интересного, обещаю!

Джон внимательно посмотрел на своего собеседника и тут же понял, почему голос в телефонной трубке показался ему таким странным. Его заманили в ловушку! Ну конечно, разве Чан вызвал бы его в подобное место?

– Ваше здоровье! – провозгласил рыжий, поднимая стакан и подталкивая другой к Джону.

– Извините, – произнес бостонский джентльмен, – но я не стану пить с вами и ухожу отсюда!

С этими словами он решительно шагнул к двери, завешенной красной занавеской. Матрос, издевательски ухмыляясь, загородил ему дорогу. Джон попытался прорваться, но рыжий оказался довольно сильным противником. Перед Джоном замельтешили красная портьера, огромные кулаки, которые целились ему в лицо, рыжие волосы… Внезапно молодому человеку вспомнились слова Роджера: «Дрался ли ты когда-нибудь с судовым офицером – когда удары кулаков сыпятся, как удары молота?»

За исключением того, что его противник вряд ли являлся офицером, ситуация была именно такой. Правда, сейчас Джону было легче, чем тогда на чердаке в Сан-Франциско: он по крайней мере видел нападающего и мог хотя бы попытаться дать ему достойный отпор.

Джон снова и снова пытался прорваться наружу, но всякий раз его отбрасывали назад, осыпая градом ударов. Матрос явно развлекался с более слабым противником, ожидая, когда у того закончатся силы. Двое носились по комнате, круша все на своем пути, а за стенкой китайцы, как ни в чем не бывало, продолжали играть в странную настольную игру.

Джон понял, что скоро силы его иссякнут. Тогда молодой человек решил прибегнуть к хитрости. Отступив назад, он резко опрокинул стол. Лампа потухла, и поле сражения погрузилось во тьму. Увидев, что матрос продолжает наступать на него, Джон упал на колени и схватил того за ноги. Матрос с грохотом рухнул на пол, а Джон устремился ко второй двери. К счастью, та оказалась незапертой.

Пробежав по пустынному двору, он снова оказался на улице. И тут бостонский джентльмен понял, что очутился в отвратительном и чуждом ему мире. Вокруг громоздились уродливые хибары, слышались визгливые звуки китайской музыки, хрип дешевого граммофона, наигрывающего что-то отдаленно напоминающее джаз, плач ребенка. Услышав неподалеку шаги, молодой человек снова пустился бежать. Вокруг были грязные стены, разрисованные ужасными злобными рожами, множество людей, переговаривавшихся на непонятном наречии; слышался запах омерзительной прокисшей пищи.

Едва Джон остановился перевести дыхание, как на плечо ему опустилась чья-то костлявая рука. В свете уличного фонаря он увидел бледную истасканную китаянку, которая зазывно улыбалась ему. Еще несколько таких же созданий стояли поодаль, хихикая и перешептываясь. Из темноты отовсюду раздавался топот множества ног – босых, в сандалиях, в поскрипывающих грубых дешевых сапогах.

Гонимый страхом, Джон побежал дальше.

Выскочив на Ривер-стрит, он понял, что обежал круг и снова находится перед тем же складом. Тем временем рыжий уже нагонял его.

Джон из последних сил бросился к стоящему неподалеку автомобилю.

– Скорее поезжайте!

– Жду пассажира, – буркнул сонный японец.

– Какого черта… – начал Джон, но тут замер в полном изумлении. На руке у шофера ярко светился циферблат часов с недостающей цифрой 2.

В этот момент рыжий, подбежав, схватил его сзади за шиворот и втолкнул в автомобиль.

– Ага, попался! – радостно проревел он, скручивая Джону сзади руки и всовывая в рот кляп. – Будешь знать, как бегать! Ничего, на корабле мы с тобой еще поговорим! Давай на шестьдесят шестую пристань, – бросил он шоферу.

Несмотря на весь ужас ситуации, мысли Джона были заняты часами. Тем временем автомобиль остановился, Джона выволокли наружу. По пути он ухитрился прижаться к застежке, удерживающей оконную занавеску, и это дало ему возможность освободить себе рот. Кроме того, ему удалось увидеть первые цифры номера автомобиля. Тридцать три – что же, потом его легче будет найти.

Рыжий с шофером потащили Джона по набережной. К счастью, он заметил, что навстречу им идут двое в морской форме в компании одного в штатском.

Выплюнув тряпку, которую держал во рту только для вида, Джон изо всех сил закричал «На помощь!», делая отчаянные попытки вырваться из рук похитителей.

Моряки не теряли времени даром. Шофер тут же упал, а рыжий не смог устоять против двух противников и бросился наутек. Шофер, кое-как поднявшись, последовал за ним.

– Черт возьми, вот так встреча! – услышал Джон. – Это же мистер Уинтерслип! Моя фамилия Мэйберри, я репортер вечерней газеты. Вы с мистером Чаном недавно заходили к нам в редакцию. Давайте я освобожу вас. Какие негодяи! Они с того судна, которое привезло эмигрантов. Готов держать пари, они еще и опием приторговывают! Вы сразу же направитесь в полицию, не так ли?

Хэллет, несмотря на поздний час, оказался в своем кабинете. К рассказу Джона он не проявил интереса, пока речь не зашла о часах со светящимся циферблатом.

– Ну, наконец-то вам удалось разузнать что-то дельное! Что же, в Гонолулу не так много машин, номера которых начинаются с цифр тридцать три. А эти негодяи-матросы у меня давно напрашивались!

– Если это из-за меня, то не стоит беспокоиться, – гордо заявил бостонский джентльмен. – Я бы предложил уделить все внимание поиску часов.

По дороге домой он зашел на телеграф и отправил Агате Паркер телеграмму в более чем решительном тоне. Она состояла всего из четырех слов: «Сан-Франциско или разрыв».