Что-то вновь заставило его оглянуться.

Дерево, естественно, стояло на прежнем месте и в прежней позиции, как деревьям и положено. Дракин уже хотел в очередной раз выругать себя за дурацкие фантазии, но тут в слабом свете его экранчика, мазнувшем по стволу, что-то блеснуло.

Из левой деревянной глазницы сползала большая тягучая капля.

Смола, сказал себе Евгений. Это просто смола.

Он, правда, никогда не слышал о том, чтобы смола сочилась из практически уже засохших деревьев. Причем не в месте повреждения, а в добром метре от такового. Но он предпочел не задумываться об этом. Равно как и не стал подходить и трогать каплю. Вместо этого он торопливо, насколько позволяли заросли под ногами, зашагал прочь.

Туда же, куда смотрели деревянные глаза.

Тьма оставалась все столь же безнадежной, без всякого намека на рассвет. Идти становилось все труднее — приходилось все время проламываться через кусты и подлесок, которые росли как между рельсами, так и вокруг, занимая все пространство до самых больших деревьев, высившихся по обе стороны от пути. Евгений подумывал свернуть туда, в надежде, что там низовая растительность не столь густая — но не рискнул, боясь отклониться от курса в темноте.

И не только этого.

Иногда оттуда, из-за деревьев, доносились какие-то подозрительные шорохи, скрипы или даже словно бы вздохи, наполненные бесконечной печалью. Евгений в ужасе замирал на месте со своим копьем; включать мобильник он больше не осмеливался, опасаясь выдать себя, да и, по правде говоря, слабенький конус света делал окружающую тьму еще непрогляднее и страшнее. «Это просто ветер», — говорил себе Дракин, хотя никакого ветра не чувствовал. Он уже не раз успел пожалеть о том, что ушел от трамваев. Умом он понимал, что там опасно, но в то же время они были последней ниточкой, связывавшей его с привычным миром. Не считать же таковой эти рельсы, которые на самом деле и не рельсы вовсе…

Внезапно откуда-то слева раздался совершенно другой звук — не то громкие отчаянные рыдания, не то, напротив, истерический хохот. Евгений аж присел на месте; его сердце пропустило удар, а потом заколотилось так, словно стремилось разорвать грудную клетку. Невозможно было представить, чтобы подобные звуки издавало животное — но еще труднее было представить, чтобы они вырывались из груди человеческого существа…

Рыдающий хохот длился, наверное, минуты две, хотя практически вжавшемуся в землю юноше показалось, что прошло гораздо больше времени. Единственным утешением было то, что источник звука, судя по всему, находился все-таки не рядом, а, как минимум, в нескольких сотнях метров. Впрочем, Евгений ни в чем уже не был уверен. Он лишь стискивал свой обломок поручня, не замечая боли в судорожно сжатых пальцах.

Затем все стихло так же внезапно, как и началось. Евгений недоверчиво вслушивался в ночную тишину, боясь пошевелиться.

«Трус, — сказал он себе наконец. — Наверняка это всего-навсего какая-нибудь местная птица. Охотящийся хищник не станет так голосить, распугивая добычу…»

Но, несмотря на это разумное соображение, когда он все-таки распрямился, то понял, что его коленки дрожат. Он чувствовал, что охотящиеся хищники — это еще не самое страшное, что можно встретить в ночном лесу. Во всяком случае, в этом лесу. И что идти вперед ему совсем-совсем не хочется.

Впрочем, идти назад и снова встречаться с тем… деревом ему хотелось ничуть не больше.

Все же он заставил себя двинуться в прежнем направлении, стараясь производить еще меньше шороха и периодически отцепляя от штанов колючки. «Скоро рассветет, — убеждал он себя. — Растениям необходим свет для фотосинтеза. На деревьях есть листья, значит, солнце здесь все-таки бывает. Ночь вот-вот кончится…»

Вместо этого кончились рельсы.

Место было ничем не примечательным — никаких признаков станции, другой дороги или иных искусственных сооружений. Но рельсы здесь попросту уходили в землю, и все. Трава и кусты окончательно смыкались над теми местами, где они должны были проходить, и дальше, уже буквально в трех метрах, сплошною стеной высился лес — такой же черный и непроглядный, как и по бокам.

«Приехали», — мрачно сказал себе Евгений. Он снова включил мобильник и присел над тем местом, где кончались пути, надеясь разглядеть хоть что-нибудь полезное. Но аппаратик пикнул и погас, окончательно исчерпав свой аккумулятор.

Ничего не оставалось, кроме как развернуться и брести назад сквозь все ту же ночную жуть. В такую пору и в самом обыкновенном лесу человек чувствует себя не слишком уютно — что уж говорить про этот, находящийся неведомо где и населенный неведомо кем… Вместе с тем, если прежде страх, хотя и колол изнутри живот холодными льдинками, в то же время насыщал кровь адреналином и гнал Евгения вперед, то теперь на юношу навалилось иное чувство — вязкого, бесконечного кошмара, свинцовой безнадежности, какая обычно бывает только в тяжелом, мутном, нецветном сне. Ему казалось, что он так и будет шагать и шагать во тьме по этим призрачным рельсам и никогда не выйдет не то что в нормальный мир, но даже к трамваям. Просто рельсы в эту сторону оборвутся так же внезапно, как и в ту, оставляя его без всякой помощи и надежды посреди бескрайней ночной чащи… А может, не будет и этого, просто рельсы так и будут тянуться в бесконечность, и он будет идти, пока не свалится от усталости, жажды и голода. Кстати, эти чувства и впрямь уже давали о себе знать. Сколько он уже отшагал, сперва туда, потом обратно? Ему казалось, что он давно уже должен был выйти к тому кошмарному дереву на путях; теперь он уже одновременно боялся и хотел этого. Вновь лишившись источника света, он опять не мог разглядеть стрелки на своих часах. Да и идут ли они, или снова встали? Он поднес часы к уху. Нет, кажется, тикают…

Потом он увидел то самое дерево. Вроде бы он долго готовил себя к этой встрече, и все же оно выступило из темноты внезапно. Евгений вздрогнул, различив во мраке раскоряченный силуэт. У него даже мелькнула мысль, что это, возможно, другое дерево, хотя другого похожего на этих путях не было — но кто и за что мог поручиться в этом мире?

Повинуясь почти непреодолимому импульсу, он сошел с путей направо и побрел через высокую траву вдоль самой кромки леса, избегая встречаться взглядом с деревянными глазами. Когда, по его расчетам, дерево должно было уже остаться позади, он посмотрел налево, намереваясь вернуться на пути.

Дерево было там. И, конечно же, оно было то самое — Евгений отчетливо различил ветку с отломанным «пальцем». И она указывала прямо на него — изувеченная рука, вытянутая не то в угрожающем, не то в предостерегающем жесте.

«Подойду и отломаю всю эту ветку к черту!» — подумал Дракин с внезапной злостью, и даже сделал шаг в соответствующем направлении, но затем остановился. Его ноги словно вросли в землю. Ему снова представились капля, стекающая из деревянной глазницы, и почти болезненное ощущение буравящего спину взгляда.

«Ну его к дьяволу. Пускай стоит».

К дьяволу, да.

Впрочем, если дьявол и имел отношение ко всему происходящему, то явно не христианский. Судя по участи пассажиров того трамвая, которым не помогли кресты и молитвы…

Евгений невольно ускорил шаг, несмотря на то, что ноги уже начали ныть от усталости, а колючки то и дело цеплялись за штаны. Наконец он снова вернулся на пути; разум говорил, что на сей раз он ушел от того места действительно далеко, но иррациональное чувство внушало, что, если он отважится обернуться, то дерево окажется прямо за его плечом. «Да что за бред!» — зло сказал себе Дракин, чуть ли не силой заставляя повернуть голову. Сердце вновь пустилось в галоп, а в животе разверзлась неприятная пустота…

Никакой раскоряченной фигуры позади не было. Никого и ничего. Только рельсы, уходящие во тьму.

Евгений перевел дыхание, успокаиваясь. Все нормально. Никто его не преследует. Надо спокойно идти дальше…

Он сделал еще несколько шагов, и тут за его спиной раздался вой.

Это был совсем другой звук, нежели рыдающий хохот, так напугавший его раньше. Этот вой был хуже, гораздо хуже. Начавшись с низкого, скрипуче-вибрирующего, почти инфразвукового стона, он взлетел вверх до рвущего уши — и душу — чудовищного вопля дикой, неутолимой ярости и вновь скатился в глухую замогильную жуть, полную бесконечной тоски и отчаяния, отчаяния существа, обреченного на вечную муку без малейшей надежды и ясно осознающего это.

Тут уже нервы Евгения не выдержали, и он бросился бежать.

Вой позади не прекращался. Хуже того — он не становился тише. А это могло означать только одно — то, что выло, двигалось следом. По его, Евгения, следам…

Юноша мчался, что было сил. Он уже не думал о ночных птицах, или даже о волках (вой не походил на волчий или собачий, к тому же те воют, сидя на месте, а не на бегу). В его еще недавно таком рациональном, а теперь готовом капитулировать сознании жила лишь одна уверенность — лучше что угодно, даже надорвать сердце и умереть на бегу, чем достаться живым тому, кто так воет…

В какой-то момент Евгений сообразил, что, хотя вой не удаляется, он и не становится ближе. Значит, его не настигают. Кем бы — или чем бы — не было то, что издает такие звуки, оно, по крайней мере, перемещается не быстрее бегущего человека. Но долго ли он сам сможет выдерживать такой темп? В свое время он немало потешался над глупостью героев — и авторов — многочисленных фильмов, в которых преследуемые убегают исключительно по дороге, столь удобной для преследователей, вместо того, чтобы свернуть в лес и затеряться там. Но теперь такая мысль даже не приходила ему в голову. Лес был ИХ царством.

Сердце колотилось где-то в горле, пот заливал глаза, под ложечкой разливалась боль, во рту стоял мерзкий железистый привкус. Железяка в потной руке казалась невыносимо тяжелой, но он все же не бросил свое единственное оружие. Несколько раз Евгений спотыкался, но всякий раз ему удавалось сохранить равновесие. Он чувствовал, что если упадет, то уже не поднимется. Он бежал, уронив голову, почти ничего не видя — так было легче, тело само настраивалось на подходящий темп…

А затем резко возникшее ощущение преграды впереди — а возможно, просто запаха ржавчины и гнили — заставило его вскинуть голову. Как раз вовремя, чтобы не врезаться в самый древний из трамваев.

Евгений перескочил через рельс и побежал вдоль вагонов. Побежал уже из последних сил. Впрочем, у него еще хватило здравомыслия быстро оглядеться по сторонам, насколько позволяла тьма и прислушаться — возможно, твари из леса уже добрались сюда… Но нет, все было тихо и спокойно.

Тихо! Он только теперь сообразил, что уже несколько секунд как не слышит завываний за спиной. То ли замогильный стон все же ушел в инфразвуковой диапазон, то ли, наконец, прекратился окончательно.

Впрочем, если и так, это еще не значит, что преследователь остановился…

В тот же миг — Евгений как раз пробегал мимо «своего» трамвая — его нога запнулась о крупный камень, и он упал, выронив свое «копье».

Здесь трава была мягкой, падение не оглушило его, и все же, наверное, целую минуту он просто обессиленно лежал, тяжело втягивая ртом воздух и чувствуя, как жар вместе с потом сочится из всех пор его тела. Это было противное ощущение, хотелось поглубже зарыться в прохладную землю…

«Нет уж, в землю я еще успею», — сказал себе Дракин. Он снова мог рассуждать рационально.

Вокруг по-прежнему было тихо, лишь таинственно шелестел лес. Никто, похоже, не подкрадывался из темноты. Да и разве стал бы тот, кто так выл на всю округу, теперь осторожно подкрадываться? Может быть, сюда, к трамваям, ему хода нет? Или… было ли вообще преследование — или вся эта погоня существовала лишь в воображении беглеца? У страха велики не только глаза, но и уши… Нет, вой, разумеется, в самом деле был. Но верно ли Евгений определил направление? Возможно, эхо и все такое… или же неведомая тварь оставалась на одном месте, просто выла все громче… а может быть, этот звук, не приближавшийся и не удалявшийся, вообще шел откуда-нибудь… с неба?

Или из-под земли.

Камень, толчком плеснулась в сознание мысль. Об какой такой камень он споткнулся? Он же здесь как раз вылезал из трамвая — не было тут никаких камней, тем более таких больших… да и не только тут, на самом деле — на всем своем пути он не видел ни одного…

К тому же предмет был, кажется, слишком легким для камня. Вроде бы от удара он покатился вперед — иначе Евгений здорово отшиб бы, а возможно, даже сломал бы пальцы на ноге…

Юноша уперся ладонями в землю и поднялся. Он почти сразу же увидел в траве справа от себя округлый предмет с какой-то темной вмятиной сверху. Трава мешала рассмотреть, что это такое, и Евгений двумя руками поднял эту штуку. Она действительно была легче, чем камень того же размера, но все же довольно увесистой.

Он держал это кверх ногами, поэтому не сразу понял, что именно держит; ему пришлось поднести это к самому лицу, чтобы рассмотреть в такой темноте. На ощупь оно показалось ему дырявым, сдутым мячом — хотя для мяча было, напротив, слишком тяжелым — и лишь когда пальцы его правой руки скользнули в дыру, попав во что-то склизкое, а затем — уперлись в какой-то ряд мокрых твердых выступов, он понял…

У него в руках была старая, морщинистая человеческая голова с оторванной нижней челюстью. Кто-то отгрыз ей верхнюю губу и прокусил большую дыру в правой щеке; на месте носа зияла рваная треугольная дыра с вертикальной перегородкой, а глаза, похоже, были высосаны; из темных провалов глазниц свисали обрывки нервов. Уши превратились в изжеванное месиво. Редкие седые волосы, клочьями старой паутины свисавшие вниз, были перепачканы кровью — в нескольких местах их срывали с черепа вместе с кожей, и они так и болтались на недосодранных лоскутах…

Евгений вскрикнул и рефлекторно отшвырнул от себя страшный предмет (голова глухо ударилась о стенку трамвая и вновь скатилась в траву), а затем согнулся в приступе рвоты. Когда его уже почти отпустило, он приподнял голову и увидел то, что скрутило его желудок новыми спазмами: на нижней ступеньке передней лестницы трамвая лежала нога — неряшливо обглоданные берцовые кости, все в ошметках мяса и сухожилий, торчали из почти целой жилистой ступни, на которой остались три пальца с нестриженными и, кажется, пораженными грибком ногтями…