В пользу последнего имелось и еще одно соображение: Дракин хотел взглянуть на небо. Когда он выходил из института, оно было совершенно ясным, а здесь, вдали от городского смога и света, звезды должны быть видны особенно хорошо. Деревья, правда, мешают — но непосредственно над дорогой их нет. А по звездам Евгений, пожалуй, смог бы приблизительно определить свое местоположение не только на Земле, но и в соседних звездных системах. Там, где рисунок созвездий искажен, но еще узнаваем — и по этим искажениям как раз можно прикинуть смещение относительно Солнца…

Вылезать через разбитое лобовое стекло Евгений не стал — таким образом он попал бы разве что в передний трамвай, а этого ему делать не хотелось, по крайней мере, пока. Так что он вернулся к передней двери и навалился на нее, пытаясь открыть. Это оказалось несложно — давление воздуха не удерживало ее, и дверь поехала в сторону.

Евгений спрыгнул на землю, оказавшись по колено в густой траве, полностью скрывавшей рельсы. Затем повернулся по ходу движения, вытягивая руку с мобильником — и тут же поежился, не то от холода, не то от страха.

Трамвай, в который он врезался, был не один. Целая череда мертвых вагонов, чернея глазницами выбитых окон, уходила вперед. И едва ли все их стекла вылетели при столкновениях… во всяком случае, в том трамвае, на котором приехал он, боковые окна были целы. Пока целы.

Почему-то эти застывшие посреди ночного леса трамваи с беспомощно вытянутыми вверх, где не было никакого провода, токосъемниками производили впечатление едва ли не большей инфернальной жути, чем бродящие где-то во мраке чащи чудовища. Евгений посветил на нос своего трамвая, убеждаясь в том, в чем и так уже не сомневался: весь нос был густо заляпан кровью, еще не до конца засохшей, с какими-то прилипшими ошметками. Внизу тонкие тягучие капли падали в траву. В тот же миг юноша понял, что различает и запах, идущий от этой гадости — густой, тяжелый и какой-то тухлый, несмотря на то, что кровь была свежей.

Евгения передернуло; он почувствовал, как тошнота подступает к горлу, и поспешно отвернулся. Затем двинулся вдоль вагонов.

Двери в первом из них — том, с которым столкнулся дракинский — были открыты, но Евгений не стал забираться внутрь. Он лишь, светя своим импровизированным фонариком, удостоверился в том, что понял еще в кабине: этот трамвай простоял здесь уже много лет. Чешуйки краски загибались и топорщились вдоль всего борта, колеса покрывала ржавчина. Изнутри тянуло сырым запахом коррозии и гниющих сидений.

Следующий — или предыдущий, смотря как считать — трамвай был той же чешской конструкции, но, кажется, еще старше. Выставленная в разбитом окне табличка с названиями остановок была такой грязной, что буквы едва читались, особенно при таком освещении. Все же Евгений разобрал названия улиц; маршрут был ему знаком, а вот названия — не все. Причина была очевидной — это были советские названия, отмененные еще в начале девяностых… Здесь открыта была только передняя дверь… точнее, нет, не открыта. Ее просто не было. Похоже, кто-то выломал ее целиком. Снаружи или изнутри? Сейчас это было уже трудно определить — но сил ломавшему в любом случае было не занимать…

Этот трамвай упирался носом в вагон с сильно скругленными углами — такие Евгений видел только в старых фильмах, они бороздили улицы в шестидесятых. Когда-то он был, кажется, красно-желтым, но теперь от краски на ржавом боку остались лишь отдельные островки. Все двери, как ни странно, были закрыты, хотя и перекосились от времени и коррозии. Возможно, те, кто был внутри, выбрались через окна — но Евгений не был в этом уверен и не очень хотел туда заглядывать.

Еще трамвай… и еще… и еще… этот, кажется, из эпохи сороковых, а этот, с открытыми площадками — вообще тридцатые… или даже двадцатые? Прямо музей под открытым небом — если бы не неподобающее состояние экспонатов. Нет, не музей и не выставка, конечно… но и не свалка.

Кладбище.

Говорят, есть места, куда животные сами приходят умирать. А это — место, куда приезжают умирать старые трамваи? Может быть, у машин существует свой загробный мир?

«Что за чушь лезет в голову!» — сердито пробормотал Евгений и вздрогнул — до того странным показался в ночной тишине звук его собственного голоса.

Самый последний трамвай стоял чуть отдельно от остальных, откатившись на пару метров — в соответствии с законами физики, импульс от удара в хвост ряда передался самому первому его элементу. Должно быть, это его несмазанные колеса издали такой жалобный скрип. Удивительно, что эти четыре колеса вообще смогли повернуться — трамвай был совсем древний, наверное, еще царских времен. Ржавчина и гниль практически съели его, оставив один остов; крыша давно провалилась, и в нанесенной внутрь земле проросли кусты, высовывая ветви в окна.

Дальше ничего не было — ни станции, хотя бы даже заброшенной, ни вообще каких-либо построек или машин, ни знаков, как-то отличающих это место. Только заросшие рельсы, уходящие дальше в лес. Очевидно, это было просто место, до которого трамваи докатывались своим ходом благодаря здешнему рельефу, а не какая-то искусственно созданная площадка.

Но кто-то ведь и зачем-то проложил эти рельсы?

Евгений с сомнением посмотрел во тьму, куда уходил путь, затем вспомнил о своем намерении изучить звездное небо. Он поднял голову, но никаких звезд не увидел. Вверху не было вообще ничего — только сплошная непроглядная чернота.

В городе такого неба не бывает никогда — если оно затянуто тучами, то их видно. Но это потому, что их подсвечивают снизу городские огни. Здесь же, вдали от всяких источников света…

Впрочем, какой-то свет — не считая того, что от мобильника — здесь все-таки был. Очень-очень слабый, но был. Раз уж Евгений мог различить во тьме силуэты деревьев и трамваев. Но с того момента, как он проснулся в темном и пустом вагоне, светлее определенно не стало. Хотя по времени на востоке (где здесь восток?) уже должны быть заметны признаки грядущего рассвета. Если, конечно, считать, что это место недалеко от Москвы — во что верилось все меньше…

Что же все-таки делать? Идти дальше по путям, рискуя встретиться с… (от одной мысли об этом пробирала дрожь), или все-таки забраться обратно в трамвай и ждать конца ночи? Ждать неведомо сколько, сидя рядом с мертвецом… Евгений тут же сердито напомнил себе, что он не какой-нибудь суеверный дикарь. Мертвец — это просто мясо и кости, и ничего кроме. Да, вот именно — мясо. Что, если запах падали, для человеческого носа пока еще не различимый, привлечет каких-нибудь обитателей ночной чащи?

Евгению вспомнились трамваи с выломанными и с закрытыми дверями. Вполне вероятно, что их пассажиры решили отсиживаться внутри. И не похоже, что это им помогло…

Во всяком случае, помощи извне здесь ждать точно не приходится. Он еще раз посмотрел на экранчик мобильного. Сигнала, разумеется, по-прежнему не было. Уже одно это доказывает, что никакое это не Подмосковье — впрочем, бродящие здесь твари куда убедительней отсутствия сотовых ретрансляторов…

Можно, кстати, оттащить покойника в лес… но от этой мысли Евгения передернуло. Нет, если надо, он, разумеется, преодолеет страх и брезгливость… но ведь он не уверен, что это в самом деле не опасно? Мертвец, конечно, не оживет и не вопьется в него зубами, а вот те, кто бродят в лесу… И потом, что делать с той кровищей и ошметками, что остались от раздавленного монстра? Они привлекут охотников до свежатинки еще скорее, чем злосчастный вагоновожатый…

А что, если спрятаться в одном из старых трамваев? Уже давно обследованных местными… любителями вкусного… и интереса для них не представляющих. Впрочем, если они ищут добычу по запаху, как и положено животным…

Только кто сказал, что они — животные? И что их интерес к попадающим сюда — чисто гастрономический? Все может оказаться еще хуже… и намного хуже.

Тем не менее Дракин повернулся и зашагал обратно вдоль колонны мертвых трамваев. Интуиция заставляла предпочесть хотя бы и ненадежное укрытие открытому пространству. Та же интуиция гнала его мимо остовов самых старых вагонов, выглядевших чересчур ржавыми и ветхими. Затем он все же поднялся на площадку трамвая, подобные которому видел разве что в послевоенной кинохронике. Евгений протиснулся в треугольную тьму — передняя дверь косо висела, не то полуоторванная, не то просто отвалившаяся от времени — и сделал несколько шагов по салону, светя своим мобильником.

Ничего интересного там не было. Все та же грязь, гниль и ржавчина. От обивки сидений практически ничего не осталось, с их трубчатых железных костей свисали какие-то сырые ошметки, словно гнилые клочья парусов «Летучего голландца». Но настоящих костей, которые в глубине души боялся обнаружить Евгений, здесь не оказалось.

Ладно, подумал юноша, здесь даже сесть некуда. Он уже сделал движение, чтобы повернуться и пойти к двери — как вдруг за его спиной что-то оглушительно взорвалось, разлетаясь на сотни звенящих осколков.

Евгений резко пригнулся, хотя разум, сработавший, как обычно, позже инстинкта, подсказал ему, что уворачиваться поздно, и его уже должно было изрешетить. Все же еще несколько секунд, парализованный страхом, он простоял в нелепой раскоряченной позе. Затем — боли не было, новых звуков тоже — медленно и осторожно обернулся.

Вагон был по-прежнему пуст. Тем не менее, грохнуло явно внутри, буквально в каком-нибудь метре. Евгений присел, светя на пол, и облегченно усмехнулся. То, что его обостренный страхом слух принял за взрыв, оказалось всего лишь звуком, с которым упала на пол билетная касса. Ее корпус раскололся, и медяки разлетелись по вагону. Евгений поднял из грязи тускло-ржавый кружок. Цифры едва читались на изъеденной коррозией монете. 3 копейки, 1961 год… да, кажется, проезд в трамвае тогда столько и стоил…

Любопытно — ни тогда, ни позже никто не польстился на это богатство. А ведь, по советским меркам, здесь не так уж и мало — должно быть, полная выручка за смену… наверное, это тоже был последний ночной рейс… Помешала социалистическая сознательность — или куда более мрачные причины?

Ладно, сказал себе Евгений. Надо выбираться, пока здесь еще что-нибудь не рухнуло. Например, крыша прямо на голову.

Он дошел до чешского трамвая с выломанной дверью. Поколебавшись и зачем-то оглянувшись по сторонам, поднялся по ступенькам. И сразу чуть не споткнулся о дверь, лежавшую на полу салона, одним концом на противоположном от входа переднем сиденье. Она была изрядно погнута, и теперь уже не оставалось сомнений, что кто-то — или что-то — высадило ее могучим ударом снаружи. Из-за деформации «гармошка» сложилась не полностью, застыв наподобие полуоткрытой книги, но все же внутреннюю сторону было видно — и Евгений различил там какой-то крестообразный знак. Он поднес мобильник ближе. Ну да, это был крест, грубо намалеванный чем-то бурым (ЧЕМ?) возле сгиба «гармошки». А возможно, и часть более сложного рисунка, концы которого остались на выбитых стеклах (осколки как раз хрустели под дракинскими сандалиями, и он подумал, не повредит ли подметки). Неужели пассажиры трамвая пытались защититься от… того, что ждало снаружи, рисуя на дверях (и окнах?) подобные знаки? В эпоху советского-то всеобщего атеизма… Впрочем, им это, похоже, не помогло.

Перешагнув через покореженную дверь, Евгений двинулся дальше по салону — и тут же рефлекторно остановился, испуганный уродливым переплетением изломанных теней. Выставил вперед экранчик, словно защищаясь. В слабом свете шевельнулись, словно щупальца, гнутые, покореженные, наполовину сорванные с кронштейнов и торчащие теперь отдельными кусками поручни. Это какая же нужна сила, чтобы проделать такое со стальной трубой… Евгений почувствовал, что его зубы начали выбивать дробь — и отнюдь не только из-за ночного холода. Он сжал челюсти и велел себе успокоиться. Что бы здесь ни случилось, это произошло много лет назад… но кто сказал, что с тех пор тут что-то изменилось к лучшему?

Во всяком случае, та тварь, которую его трамвай размозжил в кашу совсем недавно, точно такого не говорила.

Пригибаясь, чтобы не пораниться о торчащие обломки поручней, Евгений сделал еще несколько шагов вперед. Призрачный свет экранчика озарял спинки сидений, разодранные чем-то вроде тупых ножей. Лохмотья кожезаменителя и слипшиеся комки поролона во многих местах были заляпаны бурым все того же оттенка… и Дракин с ужасом догадывался, чем именно. На левой стене, под нижним краем окон, юноша различил неряшливые буквы того же цвета. «НЫХ». Что еще за «Ных»? А может быть, это вообще не русские, а латинские буквы — H-B-L–X? Понятнее не становится (аббревиатура?), да и откуда в советском трамвае… Тут до Евгения дошло, что он видит лишь хвост надписи, которая, очевидно, тянулась по стене в промежутках между сиденьями.

Ему пришлось пройти до конца салона, чтобы прочитать ее целиком. «Господи боже милосердный помилуй нас грешных» — было написано (кровью! — у Евгения уже не осталось сомнений) во всю длину советского трамвая.

Похоже, пассажиры пытались держать здесь оборону. Только ли молитвами и крестами, или и мерами посерьезнее? В любом случае, продержались они, кажется, недолго…

В следующий миг Евгений наступил на что-то мягкое, расползающееся и, судя по звуку, липко-сырое.

В ужасе и отвращении он отпрянул назад, тут же пребольно ударившись головой о сломанный поручень. Шепотом выругался, затем опустил мобильник экранчиком вниз. Полуразложившееся тело младенца… нет, скорее какого-то изувеченного голого карлика… да нет же! Всего-навсего плюшевый мишка. Когда-то розовый, а теперь мокрый и грязный…

Плюшевый мишка со вспоротым животом и выдранными глазами. На месте них в голове игрушки зияли две черные рваные ямы.

Уронили мишку на пол, оторвали мишке лапу… Все равно его не брошу, потому что он хороший… Здесь, похоже, все произошло наоборот. Почему-то это зрелище произвело на юношу едва ли не более тяжкое впечатление, чем покрытые коркой засохшей крови сиденья. Если в вагон ворвались неведомые плотоядные твари из леса, прискорбная участь пассажиров понятна. Но кому понадобилось терзать неживую игрушку?