На следующий день я отвез Смитов в аэропорт. Крошки Пьера там не было видно, хотя отъезд Кандидата в президенты безусловно заслуживал заметки в его светской хронике, даже если б ему пришлось опустить в ней заключительную мрачную сцену, разыгравшуюся у почтамта. Мистер Смит попросил меня остановиться посреди площади, и я решил, что он хочет сфотографировать ее. Но мистер Смит вышел из машины, держа в руках сумочку жены, и к нему, бормоча что-то почти нечленораздельное, со всех сторон повалили нищие. Со ступенек почтамта к нам бросился полицейский. Мистер Смит открыл сумочку и стал разбрасывать деньги — доллары и гурды вперемешку.
— Что вы делаете? — сказал я.
Двое-трое нищих так пронзительно завопили, что меня мороз подрал по коже. Я увидел Гамита, который с удивлением взирал на происходящее, стоя в дверях своего магазина. В вечернем освещении лужи и разводы грязи казались красными, как латерит. Последние бумажки разлетелись по площади, и полицейские двинулись в наступление отвоевывать добычу. Люди с двумя ногами пинали одноногих, люди с двумя руками хватали безруких поперек туловища и валили их наземь. Второпях заталкивая мистера Смита в свой «хамбер», я увидел Джонса. Он сидел в машине с тонтоном за рулем, и вид у него был ошарашенный, встревоженный, может, впервые в жизни растерянный. Мистер Смит сказал:
— Ну, голубчик, надеюсь, они не растранжирят эти деньги, как я бы их растранжирил.
Я посадил Смитов на самолет, пообедал в одиночестве и поехал в «Креольскую виллу» — мне было любопытно повидать Джонса.
Его шофер сидел внизу у лестницы, развалившись на стуле. Он смерил меня подозрительным взглядом, но пропустил. На лестничной площадке второго этажа кто-то сердито крикнул: «La volonté du diable» [48]. И, сверкнув под люстрой золотым кольцом, мне навстречу со ступенек сбежал какой-то негр.
Джонс приветствовал меня, точно старого школьного товарища после долгих лет разлуки, причем несколько покровительственно, потому что с тех пор товарищи как бы поменялись местами.
— Входите, старина. Рад с вами повидаться. Я ждал вас вчера вечером. Простите за беспорядок. Вот сюда, в это кресло — в нем вам будет уютнее.
И действительно, кресло было тепленькое: еще не остыло от накала ярости того, кто только что сидел в нем. На столике лежали вразброс три колоды карт, воздух был синий от сигарного дыма, из опрокинутой пепельницы несколько окурков свалились на пол.
— Кто этот ваш приятель? — спросил я.
— Так, один из государственного казначейства. Не умеет человек проигрывать.
— Джин-рамми?
— Зачем ему понадобилось увеличивать ставки, когда дела и без того шли хорошо? Но с чиновником казначейства спорить не станешь, правда? И вот выходит тузишка пик, и — бац! — бита его карта. Чистой прибыли у меня ровно две тысячи. Правда, он заплатил проигрыш гурдами, а не долларами. Чем вас отравить?
— Виски есть?
— Чего у меня только нет, старина, — почитай, все. А как насчет сухого мартини?
Я предпочел бы виски, но ему, видно, так хотелось щегольнуть своими запасами, что пришлось сказать:
— Только если совсем сухое.
— Десять к одному, старина.
Он открыл шкафчик и вынул оттуда кожаный дорожный поставец — в нем бутылочка джина, бутылочка вермута, четыре металлических стакана и миксер. Это была великолепная, дорогая вещь, и он благоговейно опустил ее на неприбранный стол, точно аукционер, демонстрирующий какой-то высоко оцененный раритет. Я не мог обойти молчанием этот поставец:
— От Эспри? {58}
— В этом роде, — быстро ответил он и стал смешивать коктейль.
— Ему, наверно, неуютно здесь, — сказал я, — так далеко от «W. Е.» {59}.
— Он и в худших местечках побывал — ничего, привык, — сказал Джонс. — Провел со мной всю кампанию в Бирме.
— И вышел оттуда без единой царапинки — поразительно.
— Я отдавал подновить его.
Джонс отошел в поисках лимона, и я присмотрелся к поставцу повнимательнее. На крышке, с внутренней стороны, стояла марка магазина Эспри. Джонс вернулся с лимоном и увидел, куда я смотрю.
— Поймали меня, старина? Каюсь, действительно от Эспри. Мне не хотелось задаваться перед вами, только и всего. Но если уж на то пошло, так у этого поставца любопытная история.
— Расскажите.
— Сначала попробуйте, по вашему ли вкусу.
— Да, отлично.
— Этот поставец я выиграл на пари — держал его с ребятами из нашей части. У нашего командира был такой, и я ему ужасно завидовал. Назначат в боевое охранение, и вот мечтаешь: иметь бы такую вещицу и чтобы в миксере позвякивали кусочки льда. У нас там было двое сосунков, оба из Лондона — дальше Бонд-стрит до тех пор носа не высовывали. И оба с деньгой. Они мне покоя не давали, все поддразнивали этим поставцом. Как-то раз наши запасы воды подходили к концу, и эти двое стали меня подначивать — найди и найди им какой-нибудь источник, причем не позже чем к вечеру. Если найду, то из первой же поездки в отпуск кто-нибудь привезет мне точно такой поставец. Не помню, говорил я вам, что у меня нюх на воду…
— Это когда у вас целый взвод пропал без вести? — спросил я.
Джонс бросил на меня взгляд поверх стакана и, несомненно, прочел мои мысли.
— Нет, в другой раз, — сказал он и тут же переменил тему: — Как там Смит и миссис Смит?
— Вы видели, что делалось у почтамта?
— Да.
— Это был последний взнос по договору об американской помощи. Они улетели сегодня вечером. Просили передать вам привет.
— Жаль, мало я с ними общался, — сказал Джонс. — Есть в нем что-то… — и, к моему удивлению, добавил: — Он напомнил мне моего отца. Не внешностью, конечно, а… такой же добряк, что ли.
— Да, понимаю. Я своего отца не помню.
— Откровенно говоря, мои воспоминания тоже несколько туманные.
— Тогда скажем: нам хотелось бы иметь такого отца.
— Вот именно, старина. Вы совершенно правы. Пейте свой мартини, пока он еще холодный. Я всегда чувствовал, что у меня и у мистера Смита есть что-то общее. Мы с ним одного поля ягоды.
Я слушал его и удивлялся. Что может быть общего между святым и прохвостом? Джонс бережно закрыл поставец, а потом, взяв тряпочку со стола, начал протирать его с такой же нежностью, с какой миссис Смит поглаживала мужа по голове, и я подумал: не наивность ли сближает их?
— Мне очень неприятна вся эта история с Конкассером, — сказал Джонс. — Я его предупредил: если он еще хоть раз тронет кого-нибудь из моих друзей, пусть их братия на меня больше не рассчитывает.
— Вы с ними поосторожнее. Они опасные.
— Я их не боюсь. Слишком они во мне нуждаются, старина. Вы знаете, что у меня был молодой Филипо?
— Да.
— Подумать только, сколько я мог бы сделать для него! Те, другие, прекрасно это понимают.
— У вас есть «брен» на продажу?
— У меня есть я сам, старина. Это получше всякого «брена». Повстанцам требуется только одно — человек, который кое-что смыслит в таких делах. Вспомните: в ясный день Порт-о-Пренс виден с доминиканской границы.
— Доминиканцы никогда не выступят.
— Можно и без них обойтись. Дайте мне пятьдесят гаитян, прошедших месячное обучение, и Папа Док сядет на самолет и уберется в Кингстон. Зря, что ли, я воевал в Бирме? Я много об этом думал. Изучал карту. Недавние налеты в районе Кап-Аитьена — чистое безумие, разве так их надо было проводить? Мне совершенно ясно, где бы я подготовил отвлекающий маневр и где ударил бы по-настоящему.
— Почему вы не столковались с Филипо?
— Был соблазн, ох, был! Но у меня здесь затеяно одно дельце — такое человеку раз в жизни выпадает. Огребу кучу денег, если только удастся выйти сухим.
— Куда?
— Что куда?
— Куда выйти?
Он весело рассмеялся.
— Куда угодно, старина. Однажды у меня дело было совсем на мази — в Стэнливиле, но там я связался с дикарями, и они настроились на подозрительный лад.
— А тут еще не настроились?
— Тут люди образованные. Образованных всегда можно обвести вокруг пальца.
Пока Джонс наливал в стаканы по второй порции мартини, я прикидывал мысленно, в какие жульнические махинации он мог удариться. Во всяком случае, одно было совершенно очевидно — жилось ему теперь лучше, чем в тюремной камере. Он даже немного пополнел. Я спросил его напрямик:
— Что вы затеваете, Джонс?
— Закладываю основу будущего благосостояния, старина. Почему бы вам не примкнуть ко мне? Операция не затяжная. Я вот-вот ухвачу птичку за хвост, но компаньон меня не обременит. Об этом я и хотел вчера с вами поговорить, а вы не пришли. На кону четверть миллиона долларов. Может, даже больше, если у нас хватит выдержки.
— А что требуется от компаньона?
— Чтобы довести дело до конца, мне надо поездить по разным местам, и хотелось бы оставить здесь на время моего отсутствия надежного человека — пусть бы приглядывал за всем.
— Конкассеру вы не доверяете?
— Я никому из них не доверяю. И не потому, что они цветные. Вы, старина, сами подумайте — четверть миллиона чистой прибыли. Разве можно рисковать? Небольшую сумму придется выложить на расходы — десяти тысяч долларов, думаю, хватит, а остальное мы поделим поровну. Ведь в отеле дела у вас не блестящи? Вы только прикиньте, во что можно будет вложить нашу долю. В Карибском море есть острова, которые только и ждут, когда к ним приложат руки, — пляж, отель, при нем взлетно-посадочная площадка. Вы станете миллионером, старина.
Не иначе как мое иезуитское воспитание вызвало у меня в памяти ту минуту, когда, поднявшись на горную вершину у края пустыни, сатана показывал все царства мира. Не знаю только, действительно ли он мог посулить их или это был всего лишь грандиозный блеф. Я обвел взглядом номер «Креольской виллы», рассчитывая обнаружить здесь царские престолы и свидетельства могущественной власти. В углу стоял проигрыватель, который Джонс, вероятно, купил у Гамита — вряд ли такой стоило везти из Америки на «Медее», аппарат был из дешевых. Рядом с ним — весьма кстати — лежала пластинка Эдит Пиаф «Je ne regrette rien» [49]; других личных вещей я приметил мало — ничего не говорило о том, что ему удалось получить авансом хоть часть богатств за выполнение взятых на себя обязательств — каких обязательств?
— Ну так как же, старина?
— Вы мне не объяснили толком, что от меня требуется.
— Разве я могу посвящать вас в подробности, пока не получу вашего согласия?
— А разве я могу давать согласие, если я ничего не знаю?
Он посмотрел на меня через стол, заваленный картами; счастливый туз пик лежал лицом вверх.
— Все сводится к доверию, так ведь?
— Безусловно.
— Кабы мы с вами, старина, были в одной части во время войны… Там жизнь учила доверять.
Я спросил;
— В каком подразделении вы служили?
И он ответил без запинки:
— Пятый корпус. — Он даже уточнил: — Семьдесят седьмая бригада.
Ответы были в точку. Вернувшись вечером домой, я проверил их по книге о военных действиях в Бирме, которую кто-то из моих гостей оставил в «Трианоне», и все равно мне, с моей подозрительностью, пришло в голову, что эта книга могла оказаться у него, и он почерпнул из нее все нужные сведения. Но я был несправедлив к нему. Он и в самом деле побывал в Импхале {60}.
— Какие надежды вы возлагаете на свой отель?
— Самые мизерные.
— Покупателя на ваш «Трианон», как ни старайтесь, не найдете. В любую минуту вас могут лишить права владения. Скажут, что вы используете недвижимую собственность не так, как надо, и отберут.
— Вполне возможно.
— Тогда что же вас держит, старина? Женщина?
Глаза, наверно, выдали меня.
— Вы, старина, по-моему, вышли из того возраста, когда хранят верность. А подумайте, сколько всего можно сотворить на сто пятьдесят тысяч долларов. (Я заметил, что мое вознаграждение увеличилось.) Можно уехать и подальше Карибского моря. Есть такой остров Бора-Бора, знаете? Площадка для самолетов и небольшая гостиница — вот и все, но со скромным капиталом… А какие там девушки, вы ничего подобного в жизни не видывали — народились от американцев двадцать лет назад. У мамаши Катрин и то нет таких.
— А что вы сами сделаете на свои деньги?
Вот не думал, что карие глазки Джонса, похожие на медяки, могут принять мечтательное выражение, но сейчас его так пробрало, что они подернулись влагой.
— Старина! Есть у меня на примете одно местечко, недалеко отсюда: коралловый риф и белый песочек, настоящий белый песочек, из которого строят замки, а позади отлогие склоны, и трава как зеленый ковер, и помехи, созданные самим господом богом. Идеальные условия для гольфа. Я построю там гольф-клуб, отдельные коттеджи — в каждом душ, и не будет более привилегированного гольф-клуба на всем Карибском море. Знаете, как я его назову? Сагиб-хаус.
— Не туда же вы приглашаете меня в компаньоны.
— Мечта компаньонства не потерпит, старина. Возникнут разногласия. У меня уже все размечено до последней детали. (Я подумал, не эти ли чертежи видел у него Филипо.) Мне долго пришлось туда добираться, но теперь уже совсем близко. Я даже вижу, где будет девятнадцатая лунка.
— Вы любитель гольфа?
— Сам я не играю. Как-то все времени не хватало. Идея меня пленяет, вот что. Подыщу первоклассную хозяйку для отеля. Какую-нибудь покрасивее и из хорошего общества. Сначала хотел подобрать разных фифочек, но думал-думал и решил, что в изысканном гольф-клубе им не место.
— И все это вы придумали в Стэнливиле?
— Я двадцать лет над этим думаю, а теперь цель близка. Выпьем еще?
— Нет, мне пора.
— Там будет длинная коралловая стойка, а бар я назову «Необитаемый остров». Бармен — обязательно вышколенный у Ритца. Кресла закажу деревянные, из плавника, — конечно с подушками, чтобы мягко было сидеть. На занавесках тканые попугаи, а в окне большой телескоп, направленный на восемнадцатую лунку.
— Мы с вами еще обсудим все это.
— Я пока ни с кем не делился своей мечтой — из тех, конечно, кто понял бы меня. Рассказывал своему бою в Стэнливиле, когда обдумывал кое-какие подробности, но до него, сопляка, ничего не доходило.
— Спасибо за мартини.
— Мне очень приятно, что вы одобрили мой поставец. — Когда я оглянулся в дверях, он уже стоял с тряпочкой в руке и снова протирал его. Он сказал мне вслед: — Поговорим еще, не будем откладывать. Если в принципе вы согласитесь, то…
Мне не хотелось возвращаться в опустевший «Трианон», от Марты за весь день ни слова, и меня потянуло в казино — ближайшую замену домашнего очага. Но с того вечера, как я встретился там с Мартой, оно стало неузнаваемо. Туристов у нас больше не было, а из постоянных жителей Порт-о-Пренса мало кто решался показываться на улицах с наступлением темноты. Игра шла только за одним рулеточным столом, и сидел за ним только один игрок — итальянский инженер Луиджи, с которым я был немного знаком: он работал на нашей капризной электростанции. Содержать казино при таких обстоятельствах не могла бы ни одна частная компания, и его взяло в свое ведение правительство. Каждый вечер приносил убыток, но убытки исчислялись в гурдах, а гурдов всегда можно было напечатать сколько нужно.
Крупье сидел мрачный — должно быть, гадал, из каких средств ему поступит жалованье. Даже выход двух пустых зеро мало что давал банку. При таком жалком количестве игроков двух выигрышей en plein было достаточно, чтобы вывести его из строя на весь вечер.
— Везет? — спросил я Луиджи.
— Сто пятьдесят гурдов, — сказал он. — Совесть не позволяет покинуть этого горемыку. — И в следующем кругу выиграл еще пятнадцать.
— Помните, какая тут шла игра в прежние времена?
— Нет. Меня тогда здесь не было.
Администрация старалась экономить на освещении, и мы сидели в пещерном мраке. Я играл без всякого интереса, ставя фишки в первую колонку, и тоже стал выигрывать. Крупье совсем потемнел лицом.
— Так и хочется поставить весь свой выигрыш на красное, — сказал Луиджи, — пусть бы этот бедняга немножко воспрянул духом.
— А вдруг опять выиграете? — сказал я.
— Можно будет пойти в бар. Они, наверное, с большой наценкой там торгуют.
Мы попросили виски — заказывать ром было бы слишком жестоко, хотя виски мне пить не следовало после сухого мартини. Я уже начинал чувствовать…
— Да никак это мистер Джонс, — послышался возглас с другого конца зала, и, обернувшись, я увидел, что ко мне, дружелюбно протягивая влажную руку, подходит казначей с «Медеи».
— Вы ошиблись, — сказал я. — Не Джонс, Браун.
— Срываете банк? — развеселым голосом спросил он.
— Тут срывать нечего. А я думал, вы не решаетесь так далеко заходить в город.
— Мне мои собственные советы не впрок, — сказал он и подмигнул. — Сначала зашел к мамаше Катрин, но у моей девушки обстоятельства, она только завтра будет.
— А больше никто не приглянулся?
— Я люблю есть с одной тарелки. Как там мистер и миссис Смит?
— Сегодня улетели. Полное разочарование.
— Эх! Напрасно он с нами не поехал. Что, с выездной визой было трудно?
— Мы получили ее за три часа. Не запомню случая, чтобы иммиграционное управление и полиция так быстро все оформили. Наверно, хотели от него отделаться.
— Что-нибудь политическое?
— По-моему, министерство социального благосостояния сочло его идеи подрывающими устои.
Мы выпили еще, потом посмотрели, как Луиджи проиграл несколько гурдов для очистки совести.
— Как поживает капитан?
— Не дождется, когда мы уйдем отсюда. Глаза бы его не глядели на этот город. Рвет и мечет, только в море и подобреет.
— А тот, в стальной каске? Благополучно прибыл в Санто-Доминго?
Стоило мне заговорить о своих спутниках, и меня охватила смутная тоска, может быть, потому, что в те дни я в последний раз чувствовал себя спокойно и в последний раз на что-то по-настоящему надеялся. Я возвращался к Марте и верил, что все пойдет по-другому.
— В каске?
— Не помните? Он еще декламировал на нашем концерте.
— Ах, этот бедняга? Прибыл благополучно — прямо на кладбище. Разрыв сердца в пути.
Мы почтили память Бакстера двумя секундами молчания, а шарик тем временем все бегал, подскакивая по желобку, ради одного Луиджи. Он выиграл еще несколько гурдов и, безнадежно махнув рукой, встал из-за стола.
— А Фернандес? — спросил я. — Черный, который плакал.
— Бесценный человек, — ответил казначей. — Полное знание дела. Все хлопоты взял на себя. Он ведь, оказывается, гробовщик. Единственное, в чем у него не было уверенности, — это в вероисповедании мистера Бакстера. В конце концов он похоронил покойника на протестантском кладбище, потому что нашел у него в кармане календарь, где все сказано про будущее. Какой-то старик…
— «Альманах старика Мура»? {61}
— Вот-вот.
— Интересно, что Бакстер мог там вычитать для себя?
— Я посмотрел. Ничего такого личного не было. Ураган, который принесет большие разрушения. Тяжелая болезнь в королевской семье и еще о том, что сталелитейные акции подскочат на несколько пунктов.
— Пойдемте, — сказал я. — Пустое казино хуже пустой могилы. — Луиджи уже обменивал свои фишки, и я тоже подошел к кассе. На улице, как обычно, чувствовалась давящая предгрозовая духота.
— Вас ждет такси? — спросил я казначея.
— Нет. Он потребовал, чтобы я расплатился.
— Они не любят задерживаться к ночи. Я отвезу вас на пароход.
В парке за спортивной площадкой лампочки вспыхивали и гасли, вспыхивали и гасли. «Je suis le drapeau Haïtien, Uni et Indivisible, François Duvalier» («F» перегорело и получилось «rançois Duvalier»). Мы миновали статую Колумба и подъехали к пирсу и к «Медее». Сходни были освещены, около них стоял на посту полицейский. На мостик тоже падал свет из капитанской каюты. Я взглянул на палубу, где сидел недавно в шезлонге и смотрел, как пассажиры проносятся мимо меня, совершая свой утренний моцион. В порту «Медея» (она была единственная у причала) казалась до удивления маленькой. Только открытое море придавало этому пароходику вид горделивый и величественный. Под ногами у нас поскрипывала угольная пыль, и на зубах тоже был привкус угля.
— Поднимемся на борт, выпьем по последней.
— Нет. Если поднимусь, мне захочется остаться. Что вы тогда будете со мной делать?
— Капитан попросит вас предъявить выездную визу.
— Этот первый ее попросит, — сказал я, глядя на полицейского у сходен.
— Нет, мы с ним приятели.
Казначей изобразил, как опрокидывают рюмку, и ткнул пальцем в мою сторону. Полицейский ухмыльнулся ему в ответ.
— Видите? Не возражает.
— Все равно не пойду, — сказал я. — И так порядочно выпито за вечер. — Но сам продолжал медлить у сходен.
— А мистер Джонс? — спросил казначей. — Что стало с мистером Джонсом?
— У него дела идут отлично.
— Он мне понравился, — сказал казначей. При всей сомнительности этого Джонса, которому никто из нас не доверял, он обладал способностью располагать к себе. — Джонс говорил мне, что его знак Весы — он родился в октябре, и я про него тоже посмотрел.
— У «Старика Мура»? Что же вы там прочитали?
— Артистическая жилка. Честолюбие. Удачи на литературном поприще. А про будущее я вычитал только о какой-то важной пресс-конференции генерала де Голля и о сильных грозах в Южном Уэльсе.
— Он рассказывал мне, что рассчитывает заработать четверть миллиона долларов.
— На литературном поприще?
— Не думаю. Звал меня в компаньоны.
— Значит, и вы разбогатеете?
— Нет. Я отказался. У меня тоже когда-то была мечта — разбогатеть. Как-нибудь я вам расскажу про свою разъездную художественную галерею. Это была моя самая плодотворная мечта, но в конце концов с ней пришлось распроститься в спешном порядке, и вот я приехал сюда и обрел здесь отель. Неужели же мне отказываться от этой опоры?
— Вы считаете отель опорой?
— Более надежной у меня нет и не было.
— Когда мистер Джонс разбогатеет, вы еще пожалеете, что не отделались от такой, с позволения сказать, надежной опоры.
— Может, он даст мне взаймы, чтобы я как-нибудь продержался, пока здесь снова не появятся туристы?
— Да, он человек щедрый — по-своему. Оставил мне очень хорошие чаевые, правда, конголезской валютой, и в банке ее не обменяли. Мы, наверно, и завтра здесь простоим, до вечера во всяком случае. Приезжайте к нам с мистером Джонсом — повидаемся.
Над склоном Петьонвиля начали играть молнии; вонзаясь иной раз в землю, клинки их успевали высветить из темноты силуэт пальмы или скат крыши. В воздухе чувствовалась близость дождя, и в его шорохе мне послышались детские голоса, бормочущие нараспев ответы священнику. Мы простились.