Истреблению подлежат разведчики, но не логика разведки, которая во все века остается неистребимой.

Лондон. Аэропорт.

20 апреля 1961 года

Словно бы пытаясь развеять укоренившуюся славу «вечно Туманного Альбиона», столица Великобритании встретила Пеньковского на удивление солнечным, не по-весеннему теплым днем. Едва он прошел в аэропорту паспортный контроль, при котором невозмутимая британка даже толком не взглянула на его дипломатический паспорт, как вдруг почувствовал себя настолько свободным и раскованным, что чуть было не вознес руки к небесам, чтобы воскликнуть: «Ну, наконец-то: свобода!»

Москва, вся Совдепия — с ее монотонным радио— и газетным, мягко выражаясь, «талдежом» по поводу роли Компартии в достижении невиданных успехов во всех отраслях народного хозяйства, а также личного вклада в становление мира во всем мире неустанного борца за демократию (и за «квадратно-гнездовой» посев кукурузы, «королевы полей») Никиты Хрущева, — растворялась где-то на азиатских окраинах Европы. Совдепия — с ее цензурой, доносами и сокрушительным развенчиванием культа личности Сталина, в условиях которого она все больше превращалась в «страну с непредсказуемым прошлым», словно бы осталась не просто далеко, а в совершенно иной, в прошлой, жизни.

Пеньковский вспомнил свое, пятилетней давности, первое появление за рубежом, в турецкой Анкаре. Зарождалось ли у него в те времена ощущение такой же внутренней свободы? Нет! Да, иностранная столица, да, взлелеянное мечтами многих миллионов совдеповцев «забугорье». Но слишком уж оно выдалось тогда «омусульманенным» — неисчислимое количество минаретов; женщины, с вечно опущенными лицами, скрытыми от вожделенного мужского взгляда вместе со всеми прочими частями тела. Да и вообще, вся эта, какая-то совершенно безрадостная, лишенная, на взгляд европейца, каких-либо житейских соблазнов кальянно-опиумная аура бытия…

Словом, чужое там все было — по духу, по способу жизни, по мировосприятию. Чужое и чуждое. Так что перспектива «курить в Стамбуле злые табаки», как пелось в одной из блатных песен, его не прельщала. Естественно, в Лондоне всё будет восприниматься по-иному, во всяком случае, должно восприниматься. Ну а как сложится на самом деле…

Гревилла Винна полковник заметил не сразу. Тот стоял чуть в сторонке и внимательно наблюдал за тем, как русский медленно, неуверенно, стараясь не отделяться от потока пассажиров, втягивался в глубину зала. Похоже, даже здесь, в «родном» лондонском аэропорту, этот Британец все еще осторожничал. Скорее всего, пытался выяснить, нет ли кого-то из пассажиров, кто мог бы «вести» его желанного гостя.

А тем временем сам Алекс начинал держаться всё увереннее, всем своим видом давая понять, что ни о каком «хвосте» не может быть и речи. Он и в самом деле так считал, имея для этого все основания. Начальник ГРУ генерал Серов о его командировке уведомлен. Как и непосредственный шеф, который лично подписывал приказ о командировке. Так что всё легально, всё в рамках официального служебного визита.

Тем более что и сама программа его пребывания в Лондоне составлена в виде плана спецоперации, в основе которой — агентурная разработка промышленника Гревилла Винна, а также личное участие в «Международной научно-технической конференции по использованию достижений оборонного комплекса в развитии всеобщего технического прогресса второй половины ХХ столетия» и, само собой, установление дружеских контактов с её наиболее «перспективными» участниками. А что, звучит более чем убедительно.

Стиль его поведения руководство воспринимало, как определенную «игру в поддавки» с представителями британской разведки, которые неминуемо должны будут устроить ритуальные пляски вокруг столь редкого в здешних краях представителя советского научного истеблишмента, да еще и в лице высокого чиновника Госкомитета при Совмине СССР по координации научно-исследовательских работ.

Вряд ли кому-либо из советских агентов-двойников удавалось прибывать в Лондон в таком должностном статусе и под столь убедительным, в виде международной конференции, прикрытием, как, впрочем, и под столь высоким покровительством. Так что лично за себя Пеньковский в эти минуты был спокоен.

— Я рад видеть вас, Алекс, на священных берегах Великой Британии, — уверенно выдернул его из общего потока пассажиров Гревилл. И для полковника не осталось незамеченным, что обратился к нему англичанин, используя его оперативный псевдоним.

— В самом деле, священных.

— Судя по вашему самочувствию и внешнему виду, полет прошел нормально.

— Уверен, что точно так же удачно пройдет и вся моя двухнедельная командировка в этот благословенный богами город.

— Она пройдет еще более успешно, чем вы способны представить себе, — заверил англичанин, приглашая в ожидавшую их машину, рядом с которой нетерпеливо переминались с ноги на ногу трое крепких парней. Как только Пеньковский опустился на заднее сиденье рядом с Британцем, — вспомнил полковник о псевдониме Винна, и решил, что впредь так и будет именовать его, — эти парни, словно застоявшиеся кони, метнулись к своей машине.

— Да у нас эскорт?! — вопросительно взглянул полковник на Британца.

— Это «свои», Алекс. И запомните, здесь вас будут окружать только «свои»: окружать, охранять, заботиться о вашем отдыхе и благополучии.

— Звучит успокаивающе.

— Во всяком случае, лично я в Москве чувствовал себя куда менее защищенным, чем вы будете чувствовать себя в столице Британии.

— А вот это уже можно воспринимать, как упрек.

— Ну что вы?! С какой стати?

— Признаю: я не в состоянии был обеспечить вам такую же дружескую опеку внешней разведки КГБ, какую обеспечиваете вы у себя на родине. Другая ситуация, другой мир. Тем более что, насколько мне известно, в Москве вам тоже никто особо на пятки не наступал.

— Успокойтесь, Алекс, все прошло прекрасно, — едва касаясь, похлопал его по плечу Британец. — И сам я, и мои кураторы московским вояжем довольны. Что же касается вашего пребывания в Лондоне… Я всего лишь хотел подготовить вас к восприятию нашего гостеприимства. Будем считать, что попытка не удалась.

— Ну, почему же? Выводы делать рано.

— В таком случае продолжим знакомство. Я уже сказал, что в Лондоне вы — среди своих. И водитель, — кивнул Винн в сторону плечистого атлета с едва затянувшимся шрамом на бритом затылке, — как и парни из эскорта, а также парни, с которыми предстоит встретиться в приготовленном для вас номере отеля «Маунтройял»… Здесь все вокруг — «в доску», как любят выражаться у вас, в России, — свои.

— Начинаю верить, тем более что особого выбора у меня нет.

Они почти синхронно посмотрели в стекло заднего вида: вроде бы ничего подозрительного. И подумали они тоже об одном и том же: неужели ни КГБ, ни ГРУ никого не пустило по их следу?! Верится в такое обычно с трудом. Впрочем, в Лондоне хватает местной «русской агентуры», которая еще способна проявить себя.

— Отныне вы, полковник, — вновь принялся успокаивать гостя Гревилл Винн, — пребываете в кругу преданных и, что немаловажно в нашей ситуации, влиятельных друзей, которые со временем готовы будут прийти вам на помощь в любой ситуации. И вы понимаете, о чем идет речь.

— Естественно. Определенная степень риска существует всегда.

— Хорошо, что вы сами произнесли эту каноническую фразу, Алекс. В моих устах она звучала бы не столь убедительно и благородно. Кстати, здесь во время наших агентурных встреч все будут обращаться к вам именно так — Алекс.

— Принимается, — сдержанно обронил Пеньковский. — Мысленно я всегда называю вас «Британцем».

— Очень удачный выбор, поскольку, как я уже, по-моему, говорил вам, кличка «Британец» является моим агентурным псевдонимом. А теперь перейдем к делу. Возможно, вы привезли нечто такое, что уже сегодня могли бы предложить нам?

— Привез конечно же.

— Надеюсь, там найдется и кое-что, касающееся космонавта Гагарина, других членов уже давно существующего, но предельно засекреченного, отряда космонавтов; или каких-либо технических новинок из области космического ракетостроения?

— Из этой отрасли — выудить удалось не так уж и много. Событие произошло недавно. Тема в научном мире предельно закрытая, особой государственной важности. О сугубо пропагандистской истерии вокруг полета вы можете узнать из прессы. По-моему, от этой газетной мути устали даже сами кремлевские пропагандисты.

— Да что-то не похоже. Пока что им удается гнать настоящую информационную волну.

— Уверен, что хватит их ненадолго.

— То есть лично у вас, насколько я понимаю, ни восторга, ни особого прилива патриотических чувств полет Гагарина не вызывает.

— Речь должна идти не о моих чувствах, господин Винн. Понимаю: секреты космической миссии для вас очень важны. Однако замечу, что во время предыдущих наших встреч эта тема не затрагивалась. Насколько я помню.

— Все ожидали, что первым космонавтом станет все же американец, — пробубнил агент-промышленник. — Для подобного оптимизма были все основания. Впрочем, практическое освоение космоса не может быть делом одной страны; рано или поздно оно превратится в общечеловеческую акцию.

— При нынешнем накале пропаганды, это произойдет нескоро, — сухо парировал Пеньковский, понимая, что при подобных умозаключениях его собственные «агентурные акции» резко падают. — К тому же я понял, что вопросы, относящиеся к покорению космоса, неминуемо возникнут, поэтому кое-чем всё же успел запастись.

— Предусмотрительно. Советую эти, как и все прочие материалы, передать мне сразу же, прямо здесь, в машине. Ради ускорения процесса.

— Вы уверены, что передача столь секретных материалов именно вам и прямо здесь, в машине, будет правильно воспринята вашим руководством?

— А что его способно насторожить, это мое руководство?! — наигранно изумился Британец. — Особенно после того, как вы решились доставлять свои сверхсекретные материалы не в виде шпионской микропленки, а в таком вот «антисекретном» виде и таким банальным, чтобы не сказать вульгарным, способом.

— Мой багаж досмотру не подлежал. Таков один из пунктов, защищающих мой дипломатический статус.

— Да плевать представители службы безопасности хотели на этот статус, когда возникает хоть малейшее недоверие, — взъярился собеседник Алекса. — Особенно в вашей стране. А в Союзе вызвать подозрение…

Но едва Винн произнес это, как парень, сидевший за рулем, медлительно, вальяжно взглянул на него, и Британец тут же запнулся на полуфразе.

— Словом, господин полковник, к тому времени, когда вы устроитесь в номере отеля и немного отдохнете, — резко сменил он не только тон общения, но и тему, — эксперты из Центра успеют ознакомиться с вашими материалами, оценить их и высказать пожелания.

Лондон. По пути из аэропорта в отель «Маунтройял».

20 апреля 1961 года

Поняв, что дальнейшие пререкания бессмысленны, полковник тут же открыл лежавший у него на коленях большой портфель и, к величайшему удивлению Британца, извлек из него довольно объемистый пакет. Еще больше он поразил Винна, когда из кожаного чемоданчика, которого полковник отказался запихивать в багажник, а поставил между собой и им, он извлек второй пакет[18]. Не столь объемистый, но все равно способный поразить воображение…

Держа в руках эти пакеты, агент британской разведки несколько мгновений изумленно смотрел на россиянина. Считая, что Гревилл ожидает объяснений, полковник неожиданно зачастил:

— Понятно, что в папках находятся материалы, собранные мною предварительно и, можно сказать, на скорую руку. Тем не менее в них есть все, что способно заинтересовать вас: фотопленки, фотокопии многих документов и чертежей, мои разъяснения, сведения о некоторых агентах, работающих на Западе, с закодированными, ясное дело, именами, и так далее.

— Вы это всерьез, полковник? — всё еще не мог избавиться от своего изумления Британец.

— Вполне. Можете не сомневаться.

— И вы сумели все это… — взвесил англичанин пакеты на ладонях, — собрать за столь короткий срок?! Удивительная работоспособность.

— Вы хотели сказать: «подозрительная».

— И подозрительная тоже, если уж мы говорим предельно откровенно.

— Признаюсь, кое-какие документы были заготовлены еще до нашей с вами московской встречи, но в целом пришлось основательно поработать.

— Извините за назойливость, Алекс, однако… Удивляет, что вы решились провозить все это, — снова взвесил Британец в руках бесценные, как он предполагал, пакеты, — через советскую «границу на замке»? Пусть даже и под видом дипломатической почты?

И тут невозмутимый доселе водитель сдвинул на кончик носа светозащитные очки и, забыв о руле и дороге, оглянулся теперь уже на сидевшего у него за спиной Пеньковского. Причем взгляд, которым он окинул этого продавшегося русского, можно было расшифровывать по-разному. Очевидным было одно: в нем просматривалось все что угодно, кроме восхищения.

Будь на его месте русский, тот не удержался бы и произнес: «Ну, ты, мужик, даешь!..», однако про себя подумал бы: «Интересно, из какого дурдома этот идиот сбежал?»

— Потому и говорю: кому пришло бы в голову обыскивать меня? — горделиво вскинул подбородок Пеньковский.

— Эту позицию мы уже прояснили, — вежливо осадил его Гревилл. — Вы полагались на дипломатический иммунитет. Но ведь он, позволю себе заметить, служит надежной защитой только при пересечении британской границы, но отнюдь не советской.

— Вы забываете, что я — полковник Главного разведуправления Генштаба. При выезде за рубеж кто-то из нашей конторы обязательно заносит таких, как я, в секретный список «неприкасаемых», который поступает к пограничной охране.

— У нас происходит то же самое, тем не менее… Вы храбрый и предельно рисковый человек, Алекс. Я бы на вашем месте не отважился так вот, столь откровенно и в таком объеме… Представляю себе, как потешалась бы ваша разведка, если бы эти папки оказались у неё на столе.

— Сказано ведь: «Кто посмел бы?!»

— Я знаю, кто посмел бы, — вдруг на вполне сносном русском ввязался в их разговор водитель. — Рано или поздно вы столкнетесь с офицерами контрразведки КГБ, возглавляемой генералом Ивашутиным. И тогда неминуемо познаете истинную цену и своего риска, и своего дипломатического иммунитета.

— Вы даже знаете о существовании такого генерала?! — спокойно воспринял его выпад Пеньковский.

— Правда, лично не знаком. Не встречались. Не имел чести.

— Понятно, что не встречались, иначе за рулем этой машины сидел бы другой водитель.

— …Или же все давно забыли бы о существовании такого генерала — Ивашутина, — не зло огрызнулся англичанин. — Такого развития событий не допускаете?

— Позвольте представить, — тут же спохватился Винн, — сотрудник британской контрразведки подполковник Кемпбелл.

— Что ж вы столь запоздало представляете своего коллегу, господин Винн? В таком случае многое проясняется. Правда, подполковник — в роли водителя?..

— У нас половина Англии выступает в роли водителей, поскольку машин в сотни раз больше, нежели в России.

— Только не похоже, чтобы он происходил из бывших русских.

— Ну что вы, Алекс! Перед вами — чистокровный британец.

— Шотландского происхождения, — уточнил подполковник. — Чьи предки когда-то с оружием в руках отстаивали право Шотландии на собственную корону.

— В России, господин подполковник, за такое уточнение вас уже приписали бы к шотландским буржуазным националистам.

— Только поэтому я всё еще в Лондоне, а не в России на Соловках.

— Но замечу, мой дорогой Алекс, что в течение нескольких лет мистер Кемпбелл работал под прикрытием в нашем торговом представительстве в Москве, а теперь, как специалист по России, опекает русских коллег, прибывающих в составе различных торгово-экономических делегаций.

— Ценю настоящих профессионалов.

— Вообще-то я намеревался представить вас друг другу чуть позже, но…

— По-моему, вы попросту упустили из вида эту службу — КГБ, — продолжил наседать на гостя Кемпбелл, — которая пользуется куда большим влиянием в советском обществе, нежели ГРУ. И, если уж на то пошло, обладает куда большими возможностями. А главное, отношения между ГРУ и госбезопасностью в последнее время резко обострились. Сказывается конкурентная борьба за близость к партийной верхушке, за влияние на отдельных членов ЦК, и даже на членов Политбюро.

— Да вы и в самом деле спец. Противостояние действительно существует и конечно же создает определенную нервозность в высших кругах.

— Особенно в армейских.

— Однако же до сих пор все обходилось, — неуверенно как-то произнес Пеньковский.

— Лично для вас — да, обходилось. Но, может быть, потому, что до сих пор вы не являлись агентом британской разведки, то есть с точки зрения сотрудников госбезопасности и ГРУ, представали перед миром чистыми и невинными, как агнец.

— Репутация, знаете ли, — приосанился полковник. — Порой она спасает надежнее кольчуги. Тем не менее, — сразу же понизил градус наигранного оптимизма, — определенные сомнения возникали. Именно в связи с возможными действиями со стороны КГБ.

Пригородные особнячки и кварталы незамысловатых новостроек завершились, и теперь они постепенно втягивались в улочки старого города — с его дворцами, храмами и старинными позеленевшими статуями на небольших, устланных аккуратными лужайками, площадях.

Москва. Управление контрразведки Второго главного управления КГБ.

Апрель 1961 года

Из кабинета начальника отдела управления Коровин вышел в расстроенных чувствах. Майор лишь недавно, с подключением всех мыслимых связей, был переведен в центральный аппарат управления контрразведки из посольства в Канаде, где явно засиделся в консульском отделе, и «сопровождение» только что побывавшего в Москве британского бизнесмена Гревилла Винна стало его первым серьезным, можно сказать испытательным заданием.

К сожалению, ничего особенного нарыть на британца ему так и не удалось. Тот родился в далеко не буржуазной семье инженера-конструктора, занимавшегося усовершенствованием технического оборудования в нескольких шахтах Среднего Уэльса. Следуя семейной традиции, получил высшее техническое образование, но почти сразу же был мобилизован в армию и принимал участие во Второй мировой войне, в окопах которой представал в роли союзника.

Связан ли он был в эти годы с британской разведкой, доказательно установить не удалось. Но предпочтение отдавалось именно этой версии. Зато по нескольким источникам подтверждено, что он не только является основателем двух довольно крупных компаний — «Мобайл экзебишен лимитед» и «Гревилл Винн лимитед», но и представляет интересы нескольких других фирм и компаний, благодаря чему может позволить себе бывать во многих европейских странах.

Вспомнив об этой возможности британца, Коровин, сорокалетний, но уже умудрившийся заплыть непозволительным для его профессии жирком, офицер мечтательно, почти по-детски улыбнулся. С его-то почти безукоризненным знанием английского языка и вполне сносным — французского, майор тоже спокойно мог бы превратиться в международного коммивояжера, лишь бы представился такой случай. Но не суждено.

Впрочем, сейчас Коровина должны были интересовать не иностранные вояжи британского буржуа, а тот факт, что в Союзе Винн побывал уже во второй раз. Причем, судя по его прыти и вполне сносному владению русским языком, нынешний визит, наверное, окажется не последним.

Покончив с чтением отчета Коровина, полковник Гвидин со скучающим видом взглянул на одну фотографию, вторую, третью… Добрый десяток снимков бесстрастно запечатлевал присутствие британского бизнесмена на каких-то конференциях, выставках, фуршетах…

— Все это допустимо, майор. Но хоть какие-то, пусть даже косвенные, свидетельства того, что этот напыщенный англичанин является сотрудником британской или американской разведок существуют?

— Пока никаких.

— То есть с точностью определить, кто этот Гревилл Винн: бизнесмен, которого вынудили работать на разведку, или же профессиональный разведчик, который всего лишь маскируется под бизнесмена, мы пока что не способны?

— Судя по размаху деятельности этого британца и вояжам по различным странам…

— Это же Запад, майор. Они мотаются по всему миру, когда захотят и куда захотят; были бы деньги и желание.

— Я всего лишь хотел сказать, что Гревилл не может не представлять интереса для Сикрет интеллидженс сервис. Он ведь не какой-то там любитель путешествий, а солидный бизнесмен.

— Хорошо, допустим, он действительно представляет этот самый интерес, — устало помассировал виски полковник. — И шьо мы из всего этого можем поиметь? — всякий раз, когда у полковника Гвидина прорезалось хоть какое-то чувство юмора, он тут же начинал изъясняться «на одесский манер».

В управлении все знали, что полковнику только один раз в жизни посчастливилось отдыхать в Одессе, в ведомственном, «энкавэдистском», как его называли коренные одесситы, санатории им. Дзержинского. Но в том-то и дело, что проведенные в этом городе два десятка дней произвели на коренного москвича Гвидина неизгладимое впечатление, навсегда превратив его в сторонника «одесской манеры общения»: «Мадам, когда я наблюдаю ваших прекрасных глаз, я забываю русских падежов».

И ничего, что в управлении знали: словно собака блох, полковник набирался этих фраз и словечек из произведений Бабеля, Ильфа и Петрова или же просто из газетной рубрики «Одесские анекдоты».

— Пока ничего конкретного, разве что появился повод и впредь «разрабатывать» мистера Винна, ждать его следующего приезда и ловить на какого-нибудь залетного диссидента или подставного живца-отщепенца.

— Кажется, я понимаю, Коровин, к чему ты клонишь — рассчитываешь, что брошусь выписывать тебе командировку в Лондон.

— Об этом я и мечтать пока что не смею, — стушевался майор. — Что-что, а ситуацию улавливаю.

— Но на всякий случай запомни: если бы нам и представилась возможность смотаться в Англию, то лично я и воспользовался бы этой возможностью, причем самым бессовестным образом. И шьо вы на это скажете, коллега?

Полковник хотел еще что-то добавить, и, завершая разговор, даже отшвырнул пальцами стопку фотографий, как вдруг взгляд его задержался на самой нижней, на которой британский коммивояжер был запечатлен в ресторане в компании с каким-то мужчиной в мешковатом, небрежно подогнанном костюме.

— Так, стоп! Где происходило это романтическое застолье? — заглянул на обратную сторону снимка.

— В ресторане гостиницы «Националь».

— В компании с кем этот англичанин пиршествовал?..

— Личность пока не установил.

— А надо бы. Подключай все каналы.

— С виду вроде бы свой, русский, но общался с Винном исключительно на английском.

— Что при любом раскладе — настораживает. И потом, русский и майор — еще не значит «свой». Порой за этим всплывают две большие разницы.

— Именно поэтому собеседник Винна оказался на снимке, а снимок — на вашем столе.

— Согласен, появление у Винна любого собеседника из наших — уже повод. А ведь, кажется, я припоминаю этого мужичка, — приблизил фотографию к глазам. — Точно, это же тот, как его?.. — нервно пощелкал он пальцами. — Дзиньковский, Маньковский… Фамилия какая-то такая, на польскую смахивает.

— Может, Пальчевский? Был у нас в местечке такой отпрыск белогвардейского ротмистра.

— Пальчевский? Да нет, но что-то похожее. Стоп, вспомнил: Пеньковский! Ну конечно же он, Пеньковский!

— Ну вот, — возбужденно потер ладонями майор. — Ко всему прочему, этот тип уже давно у нас на примете.

— Да погоди ты радоваться, Коровин. Это же сотрудник ГРУ. А кто у кого, в отношениях между КГБ и ГРУ, на большем крючке — еще вопрос. Черт возьми, кажется, мы опять напоролись.

— Почему вдруг «напоролись»? — насторожился Коровин.

— Да потому, что перед нами — всё тот же высокопоставленный службист из ГРУ, который ведает при Совмине научными разработками в основном по линии оборонной промышленности. Если не генерал, то уж точно полковник. Однажды мы уже получили из-за него такой «втык», что еще раз нарываться на эту же растяжку не хочется.

— Считаете, что с Винном он работает по своей, утвержденной свыше, программе?

— При такой должности идти на несанкционированные контакты он бы не решился. Да и с какой стати? Чего ему не хватает, при его-то месячном окладе и связях?

— Тогда в самом деле… — растерянно пробормотал майор. — Могли бы и напороться. Хотя «грушники» тоже хороши. Почему бы не предупредить, что так, мол, и так?..

— Что значит «предупредить»? — посмотрел на него Гвидин, как на местечкового юродивого. — Можно подумать, что мы их когда-либо предупреждали о работе своей агентуры! И вообще запомни: даже мысли о совместных с ГРУ операциях в стенах этих жестко пресекаются. Да и военные всё больше сторонятся нас. Развенчивание культа личности вождя, публикации материалов, касающихся методов руководства Ежова и Берии… Репрессии. Словом, не тебе объяснять.

Лондон. По пути в отель «Маунтройял».

20 апреля 1961 года

Готовясь к поездке в Англию, полковник и впрямь слегка опасался парней из контрразведывательной службы внутренней безопасности ГРУ и совершенно не принимал во внимание опасность, исходящую от КГБ. А ведь Кемпбелл прав: кагэбисты запросто могли проигнорировать и каноны дипломатического иммунитета, и неприкасаемость, дарованную ему службой в военной разведке.

Алекс и так чувствовал себя неловко, словно расхрабрившийся новичок, которого заставили выслушивать наставления видавшего виды профессионала, а подполковник продолжал морально добивать его:

— К тому же начальник Шестого главного управления военной контрразведки КГБ генерал Ивашутин[19] давно нацелен на то, чтобы занять место шефа ГРУ генерала Серова. Существует информация, что он уже числится в резерве на эту должность. Или, может быть, у вас появилась какая-то уточняющая информация?

Кемпбелл притормозил, оглянулся и вопросительно посмотрел на Пеньковского.

— Ничего существенного добавить к этой информации не могу, — решил полковник не искушать судьбу.

— Мы это уже поняли, — поспешил англичанин переключить свое внимание на руль и дорогу.

— Это было сказано не в упрек, — поспешил вмешаться Гревилл Винн. — Мы постоянно будем сталкиваться с какими-то данными, которые потребуют вашего свежего взгляда, уточнений и вообще дальнейшей агентурной проработки.

— И все же я уточню: даже если такие сведения и появлялись, то делиться ими в Союзе не торопятся, дабы не попасться на «распространении провокационных слухов, порождаемых западной пропагандой». У нас это очень серьезная статья.

— Но в Союзе ведь всё еще существует такая практика — формирование кадрового резерва на все руководящие должности, — не успокаивался Кемпбелл. — Разве не так? Хрущев со своей перестройкой не отменил её?

— Не отменил, и никогда не отменит. Впрочем, вопросы подготовки кадрового резерва, правда, на более низких уровнях, большой тайной не являются. Но даже на этих уровнях в открытых источниках кандидатуры партноменклатурного резерва обсуждению не подлежат.

— Судя по всему, к службам безопасности эта практика пришла из «номенклатурно-кадровой» традиции, зародившейся в кабинетах компартийных кадровиков.

— Вы поражаете меня своей информированностью, подполковник. А еще больше — обладанием специфической терминологии, — попробовал Пеньковский перейти на английский язык, однако Кемпбелл упорно говорил по-русски. — Нет, в самом деле: потрясающее владение номенклатурным сленгом! Не удивлюсь, если в соответствующей ситуации услышу из ваших уст: «Мы тут с товарищами посоветовались и решили…», «Если мы примем такое решение — народ нас просто не поймет…» и прочие изыски.

— Спасибо за подаренные партийные перлы, на досуге постараюсь зазубрить. Однако уверен, что в кабинетах ГРУ витает свой собственный сленг. Не поделитесь несколькими фразами?

Британец вдруг почувствовал, что словесная пикировка этих двух парней снова достигла предела остроты, и поспешил прийти на помощь подопечному.

— Главное, подполковник Кемпбелл, что операция «Человек из Москвы»[20] прошла успешно. Как видите, наш агент Алекс уже в Лондоне, он — под нашей защитой, причем прибыл, судя по всему, с очень ценными сведениями.

— Не смею оспаривать, мистер Винн! — озорно заверил его Кемпбелл. — «Человек из Москвы» — ваш большой личный успех. Словом, вы — по-прежнему на коне.

— Что же касается отношений между госбезопасностью и ГРУ, — спокойно отреагировал Британец, — то с ними будем разбираться попозже, и не в походных условиях. К тому же наши люди проведут с агентом Алексом несколько тщательных инструктажей.

— В принципе уже сейчас я восхищен решительностью нашего «человека из Москвы», — понял свою ошибку подполковник. — Просто решил напомнить о вполне реальной опасности, которая подстерегает в Союзе агента любой разведки.

— Вам, как человеку, в свое время объявленному Россией «персоной нон грата», это должно быть знакомо лучше, чем кому-либо другому, — снова вежливо поставил его на место Винн, желавший преподнести Пеньковского своим лондонским кураторам в облике уникального, великолепно подготовленного агента.

* * *

Англичане умолкли, а Пеньковский, вместо того, чтобы любоваться красотами их столицы, вдруг вспомнил недавнюю встречу с Тамилой Курагиной в кафе-ресторане «Закулисье».

— Если ты заметил, — молвила она, как только полковник вошел и занял место за «своим» столиком, рядом с тем, за которым уже сидела Миледи, — на людях я никогда не смотрюсь в зеркало и не улучшаю свой фасад с помощью косметики.

— Не обращал на это внимания, но к сведению приму.

— Обязательно прими. Это важно.

Пеньковский пришел сюда по телефонной просьбе Курагиной и был слегка озадачен странным началом разговора.

— А… чем вызвано подобное предостережение?

— Главное, чтобы ты вовремя обратил внимание на то, что однажды я вдруг начну демонстративно смотреться в зеркальце. Именно так, демонстративно, смотреться, — подчеркнула женщина.

— То есть таким образом ты дашь понять, что находишься под наблюдением или же работаешь под полным контролем. Твое поведение будет напоминать поведение не только разоблаченной, но уже и напрочь перевербованной радистки.

— С трудом, но дошло, — язвительно заметила секс-агент Миледи. — И сравнение вполне приемлемое — «не только разоблаченной, но уже и напрочь перевербованной…».

— Однако ты-то пока еще не разоблачена и не завербована.

— Хорошо, что ты не спрашиваешь об этом, а достаточно уверенно утверждаешь.

— Пытаюсь выглядеть деликатным. Как всегда в подобных ситуациях.

— Кстати, до сих пор ни в какие серьезные ситуации мы не попадали. Как видишь, я не из тех женщин, которые самим появлением своим порождают у мужчин множество проблем.

— С удивлением отмечаю…

— Если только передо мною не поставлена такая задача — создать для клиента эту самую «массу проблем», — тут же уточнила Курагина.

— Да это понятно, — слегка поморщился Пеньковский, однако тут же спохватился: — Но ведь такую задачу пока еще никто не ставил?

— А вот теперь явственно слышатся вопросительные интонации.

— Конкретной задачи пока никто не ставил, однако уже появились основания всерьез опасаться слежки, — в этот раз попытался полковник избежать каких-либо «компрометирующих» интонаций.

— Нужно привыкнуть к тому, что они существуют всегда — основания, опасения, элементарная предосторожность…

Пеньковский дождался своего травяного чая, сделал несколько глотков и только потом решился спросить:

— С тобой уже успели поговорить, «где надо»?

— Успели, — не глядя на него, процедила Курагина. — Что оказалось для меня полной неожиданностью.

— Интересовались нашими отношениями?

— Естественно.

— И насколько глубоко… интересовались? — размеренно помешивал он чайной ложечкой.

— Пока еще в шутливой форме. И как бы между прочим.

— Все правильно, предварительное собеседование так и должно проходить — с намеками, заигрыванием, напоминаниями…

— Но уже с элементами допроса, — вполголоса молвила Курагина.

— Скорее превентивной воспитательной беседы, — попытался успокоить её Пеньковский. — С целью превратить тебя в мою агентурную тень. В роли подсадной утки у себя в отделе ты им не приглянулась, а вот в роли секс-агента при одном из высокопоставленных советских чиновников, заместителе начальника Иностранного отдела Управления внешних сношений Госкомитета при Совмине СССР по координации научно-исследовательских работ — это совсем другое дело.

— Мой новый куратор в КГБ неоднократно пытался произнести полное название твоей должности, но всякий раз — безуспешно.

— Или же специально провоцировал тебя на подсказку. Чтобы понять, насколько предметным является твой собственный интерес к моей сверхсекретной службе

— Да нет, он и в третий раз хотел показать свои познания, но запнулся на том, что ты еще и старший эксперт, и явно стушевался, — с отблеском улыбки на смуглых щеках допивала свой кофе Курагина. — А, в общем, вел себя, как со школьницей, которой намекают, что мальчик, с которым она дружит, слишком шустрый, и держаться с ним следует на пионерском расстоянии.

— И ты конечно же пообещала держаться соответственно…

— Я всегда держусь «соответственно», потому что не люблю на людях смотреться в зеркало. Впрочем, это мы уже выяснили.

— Этим новым твоим куратором стал Крысолов? — воспользовался Пеньковский кличкой генерала Родова, не будучи при этом уверенным, что Курагиной она тоже известна.

— Он, «друг служивый», — подтвердила Миледи любимой поговоркой генерала. — Правда, обошлось без конкретных предложений, и даже без вежливых агентурных просьб, со взыванием к патриотической бдительности.

— Короче говоря, действовал по давно «отработанной» схеме.

— Тебе виднее, полковник от разведки. Пока что я держалась, однако всерьез попадаться чекистам мне противопоказано. Как ты уже знаешь, и пяти минут пыток я не выдержу, тут же расколюсь.

— Так и хочется посетовать: «Ну и послал же мне Бог напарницу», но воздержусь.

— Выплескивай, чего уж там.

— Не стану, потому что знаю: серьезных, изощренных пыток никто выдержать не способен.

— Что проверено давно и при самых жесточайших обстоятельствах. Однако ни в разведке, ни в подполье задумываться над такими нюансами не стоит. В этом наше спасение.

* * *

Увлекшись воспоминаниями, Пеньковский не заметил, как почти дословно повторил слова Курагиной, но теперь уже вслух:

— Она права: в этом наше спасение.

— Вы заговорили о спасении? — заторможенно отреагировал Винн. — Уж не о душе ли зашла речь?

— Не о душе. С душой у нас с вами давно покончено.

— С чего вдруг «эта осенняя грусть в глазах»?

— Как говорил когда-то, напутствуя очередную группу, начальник разведотдела штаба дивизии, старый, еще со времен Гражданской войны, разведчик подполковник Черных: «С душой, как и с душевностью, в разведку идти не стоит. Этих капризных барышень надо оставлять где-нибудь в окопе, причем лучше всего — в блиндаже».

— На фронтовую философию потянуло? Понимаю. Первый и самый верный признак духовного очищения

Лондон. Отель «Маунтройял».

Апрель 1961 года

Когда Винн, постепенно входивший в роль гида, объявил, что они приближаются к старинному парку Сент-Джеймс, неподалеку от которого открывалось массивное, величественное в своей архитектурной строгости здание Букингемского королевского дворца, Кемпбелл поинтересовался, где их, Британца и Алекса, должны ждать люди из Центра.

— У арки Адмиралтейства, — ответил куратор Пеньковского. — Там я передам материалы нашего гостя, и мы двинемся дальше.

— Я сам передам эти материалы, — неожиданно объявил подполковник. — Не исключено, что при знакомстве с ними понадобится и моя помощь. Уверен, господин Винн, что вы сумеете самостоятельно доставить нашего коллегу к отелю «Маунтройял».

— Прелестная мысль, подполковник Кемпбелл, однако лучше пригласите Ирландца из машины сопровождения. Не лишайте меня возможности безаварийно пообщаться с полковником. Кстати, господин полковник, — тут же обратился к гостю, — от этой арки к дворцу ведет великолепная аллея «Мэлл», которую в обиходе лондонцы нередко называют «Королевской» или «Викторианской». Очевидно, потому, что на противоположном от арки конце аллеи их встречает памятник самой знаменитой правительнице Британии — королеве Виктории, определявшей не только ведущие стили, но и целую «викторианскую» эпоху в архитектуре, в искусстве, в политике и во всем прочем.

У арки Кемпбелл молча взял из рук Британца пакеты и направился к машине сопровождения. Его место тут же занял рослый, но какой-то слишком уж худой, до дистрофичности костлявый тип, который не оглянулся на «человека из Москвы», и даже не поздоровался, а просто вдавил свои костяшки в сиденье и повел машину по улицам все еще освещенного апрельским солнцем Лондона.

— Ирландец русским не владеет, — на русском предупредил своего гостя Винн, — так что можете расслабиться.

— Вот и славно, — тоже перешел на русский полковник. — Как специалисту по Ирландии, наши разговоры ему вряд ли будут интересны.

— Робертс — не ирландец, и не специалист по Ирландии, — вполголоса предупредил его Гревилл.

— Уже любопытно. Кем же он предстает перед элитарным шпионским обществом?

— У Робертса профессия специфическая. Он — «чистильщик», то есть специалист по зачистке «полей шпионских схваток» от всевозможных двойников, предателей и желающих выйти из игры, неблагодарно хлопнув дверью Сикрет интеллидженс сервис.

— И по какой же логике «специалист по зачистке» оказался в нашей компании? Для устрашения, что ли?

— Побойтесь Бога, Алекс. О каком устрашении может идти речь? Лично вас появление этого человека совершенно не касается. К слову, в общении он — милейший джентльмен.

— Везде и во все времена палачи отличались почти врожденной любезностью. Особенно в отношениях с жертвам. В былые времена палачи всю ночь перед казнью пиршествовали со своими «клиентами». Возможно, таким образом, они пытались сгладить свою вину не только перед «эшафотниками», но и перед самим Господом.

— В некоторых странах, очевидно, так всё и происходило, пировали, — уклончиво признал Винн правоту русского гостя. — С некоторых пор я предпочитаю не знакомиться с литературой подобного толка. Причем нетрудно догадаться по какой причине избегаю этого чтива.

— Тогда, почему его зовут Ирландцем?

— По традиции обязанности «чистильщиков» в британской разведке, особенно за пределами империи, исполняли выходцы из криминального мира Северной Ирландии. Но Робертс, как уже было сказано, не ирландец, ему всего лишь пришлось начинать карьеру «чистильщика» в самой Ирландии, и вообще он специалист по бывшим британским колониям, — решил Гревилл окончательно успокоить «человека из Москвы».

— Ладно, замнем для ясности, — оценил его старания Пеньковский. — В сущности, меня интересует другой вопрос. Подполковник Кемпбелл — он что здесь, в Лондоне, будет работать со мной постоянно?

— Прежде всего, ему приказано обеспечивать вашу безопасность. Кроме сугубо советской агентуры здесь еще начали проявлять себя боевики их различных антисоветских организаций, в частности, потомки белогвардейцев, а также выходцы из кавказских и среднеазиатских республик. К тому же мы с подполковником будем заниматься вашим досугом. Да-да, кроме формальных допросов, или собеседований, называйте их, как хотите, предусмотрена еще и некая культурно-ознакомительная программа.

— То есть собеседования будете проводить не вы с Кемпбеллом?

— Это будут решать в Центре. Знаю только, что работать с вами представители британской и американской разведок будут вместе, дабы не переутомлять; к тому же у нас много общих интересов.

* * *

При очевидной архитектурной невзрачности отеля отведенный «человеку из Москвы» трехкомнатный номер готов был впечатлить кого угодно: столы, кресла, шкафы, декоративное окаймление камина, и даже потолки, — все было сработано из красного дерева, под некую старину, да к тому же украшено резьбой. Судя по всему, подумалось Пеньковскому, у них это и называется «стилем викторианской эпохи».

— Номером вы, надеюсь, не разочарованы? — поинтересовался Винн, как только полковник закончил беглый осмотр своего временного пристанища.

— …С чего вдруг? Всё в пределах. В каких-то нюансах — даже с претензией на роскошь.

— Разве мы с вами не можем себе позволить этого? И потом, вам сразу же следует привыкать к британскому способу жизни. Срок сотрудничества любого агента обычно недолог, ибо такова природа нашей деятельности. Так стоит ли отказывать себе хоть в каких-то маленьких радостях жизни? Кстати, каковы ваши планы на будущее? Тем, кому предстоит работать с вами, важно знать о вашем видении и понимании перспективы.

Врасплох этим вопросом полковник застигнут не был.

— Коль уж зашел разговор о перспективах сотрудничества и моем личном интересе… Прежде всего, меня интригует возможность получить британское подданство. Или гражданство США, — мгновенно отреагировал он. — Второе предпочтительнее, поскольку в Америке легче затеряться, она менее доступна для советских «гонцов смерти».

— Реалистичный подход, — поиграл бровями Гревилл.

— И, как минимум, чин полковника одной из этих армий.

— Да хоть двух сразу, — передернул плечами Винн. — У нас это допускается. Уже сейчас вижу заголовки в газетах «Олег Пеньковский — полковник трех разведок мира. Сенсационные разоблачения суперагента, работавшего на русскую, британскую и американскую разведки! Если только исключить возможность того, что в свое время он был завербован разведкой Турции, в столице которой начинал свое восхождение».

Однако романтические фантазии по поводу грядущей известности полковника интересовали мало. Даже намек на турецкий след в его карьере оставил Пеньковского равнодушным. В данном случае полковника интриговали другие заботы.

— Возможно, это звучит меркантильно, — сказал он, немного смущаясь, — и все же… Вам известно, какое денежное вознаграждение предусмотрено в моем случае?

— Среди прочих, этот вопрос тоже обсуждался. Кроме определенных сумм денег, которые будут выделяться вам в советских рублях на поточные расходы во время работы в Союзе, вам еще ежемесячно будут перечислять по тысяче долларов на зарубежный счет. Когда вы решите остаться в Британии или в США, вам будет предоставлена должность в центральном аппарате разведки одной из этих стран, с месячным окладом в две тысячи долларов[21]. Естественно, последуют различные доплаты. Скажем, за использование вашего опыта на должности консультанта, за лекции, за работу в качестве вербовщика… В крайнем случае предоставлю вам должность в одной из своих фирм. Шучу, полковник, шучу. Впрочем, кто знает, как сложатся обстоятельства, а значит, и ваша судьба.

— Вот именно, — «на автомате» пробубнил полковник. — Должность в солидной фирме может оказаться вполне приемлемой.

— Словом, не волнуйтесь. При любом раскладе, бедствовать вам не позволят.

— На какое время намечена встреча с представителями Центра?

— Два часа пятнадцать минут для принятия душа и отдыха будет достаточно?

— Вполне, я человек армейский.

— Что армейский — это хорошо, в нашем деле это всегда важно.

Пока полковник распаковывал чемодан и портфель, кое-как «пристраивая» их содержимое, Британец медленно обошел комнаты и ванную, заглянул даже в туалет, внимательно осматривая при этом каждый закуток. В эти минуты он то ли вел себя, как детектив, которому поручено было произвести дотошный обыск, то ли примерял на себя роль телохранителя.

— Первая встреча с людьми из Центра произойдет здесь. Думаю, она выдастся непродолжительной и, скорее всего, будет носить формальный характер. Вам зададут несколько вопросов, затем подпишете необходимые бумаги, да хоть немного присмотритесь друг к другу. Все дальнейшие встречи намечено проводить недалеко отсюда, на конспиративной квартире, известной у нас под кодовым названием «У Бетти». И проходить они будут в режиме «ускоренных курсов для агентов под прикрытием».

Пеньковский горделиво вскинул подбородок, намереваясь напомнить британцу, что тот беседует с полковником одной из лучших разведок мира, но Британец своевременно уловил этот порыв и невозмутимо парировал:

— В течение длительного времени вам приходилось вести совершено иной образ жизни. К тому же методы агентурной работы постоянно совершенствуются. Естественно, при всем при этом будут учитываться и ваша предыдущая агентурная подготовка, и программа командировки, согласно которой вам время от времени необходимо засвечиваться на том или ином мероприятии.

— Что неминуемо понадобится нам с вами для конспирации, — напомнил полковник в то время, когда, удовлетворив свое профессиональное любопытство, Британец взялся за ручку входной двери.

Москва. Управление контрразведки Второго главного управления КГБ.

Апрель 1961 года

У майора Коровина, как и во всякого провинциала от госбезопасности, сама принадлежность кого-либо из коллег к Главному разведуправлению Генштаба всегда вызывала трепетное почтение.

— Правда, теперь Пеньковский вроде бы числится за какой-то организацией при Совмине, — молвил тем временем полковник Гвидин. — Хотя мало ли кто кем и за кем числится. Доподлинно известно, что в данном случае мы с тобой, майор, имеем дело с высоким и влиятельным чином военной разведки.

— Тем не менее парни из госбезопасности все же занимались им? — даже слегка приглушил голос Коровин.

— Да не то, чтобы так уж и занимались, но… Когда-то мы действительно пытались взять этого самого Пеньковского в разработку по одному из доносов, который был связан с его старыми, еще турецкими, страстями и похождениями.

— И сохранилось досье? — встрепенулся майор.

— Я всего лишь сказал: «Пытались». Но не тут-то было. Как оказалось, он выполнял некое секретное задание, работая под прикрытием, а самое главное, у него выискались такие покровители — на уровне генералов, маршалов, секретарей ЦК, членов Политбюро, депутатов Верховного Совета и руководства ГРУ, — что не с нашими зубными протезами подступаться к нему.

— Из этого следует, что в данное время Винном уже занимается ГРУ? — с досадой попытался уточнить Коровин.

— Причем делает это не впервые.

— Судя по продолжительности встречи, сразу же после ресторана эта парочка отправились в номер к британцу. Как это следует понимать? Что Пеньковский уже вовсю пытается вербовать английского бизнесмена? И даже достиг на этом поприще некоторого успеха?

— Ну, кто кого из них вербует — это еще вопрос. Не забывай, майор, что мы с тобой служим в госбезопасности, а не в какой-то там занюханной армейской разведке, от которой в мирное время пользы, как от сам знаешь кого…

— То есть всерьез потоптаться возле этого самого Винна руководство нам уже не позволит, — уныло заключил майор. — А возле Пеньковского — тем более.

— В подобных случаях нам всегда напоминают, что до недавнего времени нынешний шеф ГРУ генерал армии Серов служил в должности шефа госбезопасности — со всеми его бывшими и нынешними связями.

Услышав это, майор по-лошадиному помотал головой.

— Вот оно что! Этого я почему-то не учел.

Правда, Коровин тут же хотел возмутиться: как же так? Главное разведуправление Генштаба возглавляет бывший шеф госбезопасности, а две эти «конторы» бодаются, где только могут. Однако возникать по этому поводу так и не решился.

— К тому же не следует забывать, что Пеньковский является зятем небезызвестного генерала Гапановича из Министерства обороны. Ныне, правда, покойного, но опять же…

— Словом, ясно одно: последовала команда «Отставить!». И тут уже ничего не поделаешь.

— Сотрудника, который слишком ретиво копал тогда под Пеньковского, самого «зарыли», причем с понижением, куда-то в вологодскую глухомань, чтобы впредь знал, на кого тявкать. Еще и намекнули, что легко отделался.

— Однако мы с вами идти дорогой, проложенной этим парнем в сторону вологодского тракта, не желаем? Так следует понимать? — все же попытался хоть как-то «возникнуть» Коровин.

— Ты что, не понимаешь, майор? После того как Хрущев развенчал культ Сталина, с его репрессиями в годы Ежова — Берии, нас пытаются унизить, причем все, кому не лень. Да они… — Вспомнив, что «стены тоже имеют уши», полковник запнулся на полуслове, прошелся взглядом по предполагаемым «ушам» и, подавшись к майору через стол, добавил: — Голос общественности, видите ли! Чуть что, сразу же поднимается вой: «Это вам не 37-й год! Опять за старое взялись?! Опять репрессии!» Как только дело доходит хотя бы до самого затрапезного задержания, сразу же в ход идет отборная демагогия.

— Мне-то казалось, что в этот раз, только нас, провинциалов, то есть где-то там, в глубинке, трясли, а центрального аппарата это не касалось.

— Наивность, Коровин, — еще не признак святости. Тем не менее заведи отдельную папочку, вложи туда фотографию застолья в отеле «Националь», да присовокупи свой отчет о ходе наблюдения за этим самым Пеньковским, более подробную информацию о котором найдешь в секторе агентурных досье.

— В том числе и материалы, связанные с его турецкими похождениями?

Полковник нервно покусал нижнюю губу.

— А вот здесь опять облом. Как ни странно, папку с материалами по разработке Пеньковского передали для ознакомления руководству ГРУ. Утверждают, что по звонку из приемной Самого! Скорее всего, она сразу же была уничтожена, во избежание… Однако ты, майор, не тушуйся. Будем надеяться, что твои труды подобная судьба не постигнет. Словом, формируй досье на всех, кроме своего непосредственного, а потому горячо любимого, начальника, то есть кроме меня, — воинственно ухмыльнулся полковник. — Так шьо будьте ви мне сто лет здоговы.

— Значит, все-таки я обязан отслеживать?.. — не восприняв сарказма, вновь попытался уточнить майор. Он вообще не воспринимал юмор, ни к каком его проявлении, а тем более — в служебной обстановке.

— Шьо ты пудришь мне душу, Коровин? Шьо ты из-под меня хочешь?! Пытаешься выяснить, стоит ли тебе и дальше вести досье на Пеньковского?

— Да, пытаюсь, — неожиданно закусил удила майор. — А что делать? В таких вопросах нужна окончательная ясность.

— Ясность ему нужна! Слушай сюда, фартовый: лично я такого приказа не отдавал, потому как не мог, ибо не на той стадии безумия пребываю.

— Само собой, — мрачно признал его правоту Коровин. — Огонь на себя — это по-армейски, по-окопному.

— Однако же слушай сюда: как говаривал мой одесский «сопляжник» по Аркадии[22] дядька Иван, «в нашем деле, шьо Бог ни даст, то все — в торбу». В нищенскую суму то есть. Так, чего тибе ишшьо на твои кровные пять копеек?..

— Уже ничего. Я могу быть свободен?

— Свободным быть ты уже не можешь, Коровин. Потому что у тебя, Коровин, есть только одно право: быть или служивым или мертвым. Мы, Коровин, не будем вести сейчас речь конкретно о Винне, Пеньковском, Шменьковском или еще о ком-либо. — Майор уже знал, что, как только полковник начинал раздражаться, он чуть ли не после каждой фразы употреблял фамилию своего собеседника. Причем звучало это всегда угрожающе. — Просто запомни, Коровин, раз и навсегда: пока ты, Коровин, жив — ты — кагэбист.

— Ну, это само собой, — попытался было вклиниться в его монолог майор, однако Гвидин в очередной раз погружался в свой репертуар.

— А пока ты, Коровин, все еще кагэбист, — денно и нощно формируй досье.

— Досье? — попытался напрячь извилины майор. — На кого именно?

— На всех, Коровин, на всех: от дворника — до министра, от последней придорожной шлюхи — до настоятельницы монастыря; от патриарха всея Руси — до последнего уличного пьяницы. Ты должен формировать досье на всех: на тех, кто окружает тебя, и на тех, кого ты никогда в жизни не видел; на тех, кто тебя любит, и на тех, кто ненавидит, но, прежде всего, на тех, кто любит, ибо они более опасны.

— Глубокая философия. Во всяком случае, поучительная.

— Это не философия, майор, это устав нашей службы. А потому упорно формируй досье — на отца и мать, на родного брата — и… на самого себя. Причем на самого себя, Коровин, с особой тщательностью и придирчивостью, ибо никто не предаст тебя, Коровин, столь глубоко и неожиданно, а главное, столь подло и основательно, как ты сам.

Лондон. Отель «Маунтройял».

Апрель 1961 года

В точно оговоренное время, что называется, минута в минуту, в дверь постучали, и на пороге появился стюард, с каталкой, уставленной напитками и яствами, которых полковник Пеньковский-Алекс не заказывал, а вслед за ним — возникли двое неизвестных ему англосаксов, в гости которых полковник не приглашал. Тем не менее такой подход к «решению деловых вопросов» русскому явно понравился.

— Позвольте представиться, полковник, — слегка прищелкнул каблуками один из них, как только стюард оказался по ту сторону двери. — Капитан Брадоу, он же, в недалеком прошлом, Брадов, англичанин, с примесью давно «обританившихся» русских кровей; представитель британской секретной королевской службы. Рядом со мной — капитан Кинген, который представляет не менее уважаемую разведку Соединенных Штатов.

— Честь имею, — тоже на вполне сносном русском представился рослый, плечистый американец, скорее всего, попавший в разведку из среды морских пехотинцев. — Если не возражаете, мы будем общаться с вами, вместе с британским коллегой.

— Ну, допустим, это представитель британской разведки намерен общаться с вами в присутствии своего американского коллеги, — с явной ноткой высокомерия поправил его Брадов. — Не будем забывать, что связь с вами наладил наш, британский агент.

— С моей стороны возражений нет: втроем — значит, втроем. Собственно, так и было задумано, — поспешил заверить их обоих Алекс. — Тем более что в любой ситуации русские привыкли «соображать на троих».

— У нас, в МИ-6, эту особенность характера русских учитывают.

— И переходите на английский, господа. Если какое-то выражение покажется непонятным, я попытаюсь уточнить его на русском.

— Вы правы: пребывание в Лондоне следует использовать для совершенствования языка метрополии.

Рядом с янки британец «русских кровей» — круглолицый, со ржаной копной волос и жиденькими, странновато светлыми бровями, — мог бы выдаться мелковатым. Может, поэтому он держался, уподобляясь некоему британскому лорду. Полковник давно знал, что по отношению к американцам британские англосаксы пытались вести себя с таким же покровительственным снисхождением, с каким некоторые русские вели себя с «нацменами». Так вот, нынешнее поведение Брадова могло служить наглядным примером такого поведения.

— К тому же вам легче будет расшифровывать записи наших диалогов, — произнес тем временем Алекс, — при переводе их в отчеты.

Брадов понимающе улыбнулся.

Чувствуя себя хозяевами, англосаксы, как решил называть их про себя Пеньковский, без приглашения уселись за наспех сервированный стол в гостевой части номера и, отодвинув в сторону мешающую посуду, выложили перед собой две темные папки, на одной из которых был теснен британский флаг, а на другой красовался американский. Рядом с папками тут же приютились два портативных диктофона.

— Гревилл Винн уверил нас, — взял на себя роль главного переговорщика Брадов, — что все предварительные моменты нашего сотрудничества уже оговорены? Он прав?

— Я сам выразил согласие сотрудничать с вами, — жестко ответил Пеньковский. — Мало того, это была моя инициатива. Прошу акцентировать на этом внимание во время подписания договоров и информирования шефов ваших разведок. Этот факт имеет для меня принципиальное значение.

Англосаксы многозначительно переглянулись. Обычно «фигуранты» таких операций подобных требований не выдвигали. Наоборот, пытались оставить нишу для отступления, дабы, в случае провала, убеждать судей, что они попали в ловушку западных разведок, их шантажировали, пытали, заставляли дать согласие на сотрудничество. Кажется, сейчас они имеют дело с несколько иным подходом.

— Вы это произнесли, и мы это, — указал американец на диктофон, — услышали. Само собой, в ходе устных докладов мы тоже будем обращать внимание руководства на тот факт, что вы сами пошли на контакт с агентом Винном и сами добровольно предложили свое долгосрочное сотрудничество.

— Именно так, добровольно и долгосрочное, — поспешно подтвердил Алекс.

— Что тоже зафиксировано, — нетерпеливо объявил Брадов. — И запомните: ни один нюанс, на котором вы акцентируете наше внимание, упущен не будет. А посему, если не возражаете, приступим к нашим формальностям.

Лишь после того, как Пеньковский выдержал перекрестный натиск двух взглядов, англосаксы принялись извлекать из своих папок тексты договоров.

— Обязательства перед британской и американской разведками, которые вам надлежит подписать, — голосом нотариуса, зачитывающего текст завещания, проговорил капитан Кинген, — идентичны. К тому же во избежание каких-либо недопониманий они составлены на английском и русском языках. Ознакомьтесь с этими документами, мистер Пеньковский, и подпишите.

— Если возникнут вопросы, мы попытаемся ответить на них, — предельно вежливо добавил Брадов.

— Для меня очень важно, чтобы в случае провала ваши службы попытались обменять меня на кого-то из советских агентов, которые потерпели фиаско в Англии или в США. Или же предприняли какие-либо другие меры, скажем, дипломатического характера, кампании в прессе, — молвил Пеньковский еще до того, как приступил к изучению текста обязательств. — Право на подданство в Британии или гражданство в США, сохранение воинского чина, надлежащее финансирование и все такое прочее.

— Благодаря Винну все эти пункты уже предусмотрены, господин полковник, — заверил его Брадов. — В наших бумагах нет общих слов, ибо все они, вплоть до финансового обеспечения, — из агентурной конкретики.

— Кстати, в случае реальной угрозы вашего провала, — добавил Кинген, берясь за бутылку с коньяком, — мы попытаемся любым образом выдернуть вас из Союза, не доводя дело до ареста. Например, наше правительство уже начало вести переговоры с Советами об обмене пилота Френсиса Пауэрса[23] на одного из русских шпионов, который отбывает сейчас наказание в американской тюрьме.

Услышав об этом, Алекс насторожился.

— Что, в самом деле? Об этих усилиях американцев я слышу впервые. Пропагандистская истерия в связи с полетом Пауэрса была настолько мощной, а судилище над ним — настолько демонстративно-устрашающим, что, казалось, ни на какой обмен кремлевские бонзы не пойдут.

— Как видите, пошли.

— Лично вас такой исход разведывательной операции должен приободрять, — заметил Брадов.

— Или хотя бы дарить некоторую надежду, — пригасил Пеньковский оптимизм англосаксов.

Под произнесенный им тост «За успех нашей общей операции и братство представителей всех разведок мира» они опустошили свои коньячные рюмки, но, прежде чем продолжить чтение «обязательства», полковник осторожно, с явным сомнением в голосе, поинтересовался:

— И какова реакция официальной Москвы? Хотя бы в принципе она готова на подобный обмен?

— Как всегда в подобных случаях, русские тянут с окончательным согласием. Мы знаем, что в московских верхах по этому поводу ведутся бесконечные переговоры и согласования. Несомненно, руководители и ГРУ, и КГБ настаивают на том, чтобы обмен состоялся. Не потому, что их волнует судьба американского летчика, а потому что надеются на спасение своего коллеги. Это вселяло бы уверенность в счастливом завершении провала у многих других агентов.

— Не зря же я и заговорил об этом, — простодушно признался Пеньковский. — Хоть какие-то подвижки в этих переговорах намечаются?

— Наше руководство почему-то уверено, что результат будет положительным, — ответил американец, вновь наполняя миниатюрные, в восприятии русского агента, рюмки дорогим французским коньяком. — Как всегда в подобных случаях оно, говоря языком дипломатов, источает «умеренный оптимизм».

— К слову, попытайтесь выяснить настроения по этому поводу в высших партийных и силовых кругах, — вмешался британец. — В частности, кто в высшем партийном и военном руководстве является сторонником такого обмена. Тогда появится возможность воздействовать на это «слабое звено».

— Ну, сделать это будет непросто.

— Почему же? Важным источником информации может служить, например, ваш покровитель, главный маршал артиллерии и депутат Верховного Совета Сергей Варенцов.

— К тому же он — кандидат в члены ЦК, — согласился с этим предположением Алекс, вновь обращаясь к тексту «обязательства». Но уже через несколько секунд спохватился: — Хотите сказать, что все мои потенциальные источники вам известны? Опять неутомимый Гревилл Винн постарался?

— Он самый. Впрочем, все сведения о вас, как о новом агенте, мы старательно проверяем.

Конечно, Пеньковский понимал, что куда более информированным источником способен оказаться шеф ГРУ генерал Серов, к которому у него тоже был определенный доступ. Однако упоминать его имя всуе не решился.

* * *

Англосаксы не обманывали: пунктами «Обязательства» было предусмотрены все те условия, которые в свое время Пеньковский выдвигал в беседе с Винном. Да и сам Британец оказался человеком пунктуальным и совестливым. Но, прежде чем подмахнуть предложенные ему документы, полковник неожиданно проворчал:

— Я сразу же должен уведомить вас, что получил задание завербовать господина Винна, втянув его в деятельность военной разведки Совдепии.

Американец пожал плечами, а британец ухмыльнулся и процедил:

— Не вижу проблем. Действуйте согласно инструкции, причем так, чтобы ваши старания не выглядели слишком уж беспомощными. Важно, чтобы руководство поверило в ваши способности и не поскупились на еще одну командировку.

— Мы «сдаем» вам мистера Винна, — добавил Кинген. — Продаем со всеми потрохами.

— Хоть сегодня можем взять его в наручники, — продолжил этот словесный кураж капитан Брадов, — и в багажном контейнере отправить в Россию, в Управление госбезопасности. Или в ГРУ. На связи — Международная служба отлова и доставки шпионов. Где прикажете выгрузить очередного агента-отщепенца, уважаемый товарищ Пеньковский?

Понимая, что над ним уже хамовато подтрунивают, Пеньковский несколько раз, исподлобья, перевел взгляд с Брадова на Кингена и обратно. В ответ англосаксы саркастически, нагло ухмылялись.

— Конечно же никаких попыток превратить Британца — под таким оперативным псевдонимом Винн проходит теперь по нашей картотеке, — в советского агента, я предпринимать не намерен.

Вновь многозначительно переглянувшись, англосаксы рассмеялись.

— Да не создавайте вы из этого проблемы, полковник, — снисходительно успокоил его Брадов. — В Европе уже не осталось такой разведки, которая не считала бы Гревилла Винна своим агентом.

— Об Америке тоже не забывайте, — уточнил Кинген. — Наш Гревилл Винн давно уже превратился в агента всех разведок мира. Причем самое странное, что лично он не ощущает в этой ситуации никакого дискомфорта.

— Словом, валяйте, полковник, вербуйте своего Британца. Считайте, что мы, и в самом деле, сдаем вам этого джентльмена.

Слегка задетый легкомысленной реакцией англосаксов, Алекс молча подписал все экземпляры «Обязательства», выслушал поздравления обоих агентов со вступлением в их шпионское братство и, причастившись рюмкой коньяку, долго закусывал салатом и ломтиками бифштекса.

— Мне понятен ваш юмор, господа. Однако проблема логического, служебного оправдания моих зарубежных командировок уже существует. Как и проблема моих частых, длительных встреч с господином Винном, и в Москве, и здесь, в Лондоне. И нам с вами никуда не деться от этого факта. Мало того, всем своим поведением я должен имитировать хоть какие-то признаки разведывательной деятельности в Британии.

— Будем считать, Фил, что первые уроки и навыки агентурной работы мы с тобой уже получили, — язвительно заметил американец, обращаясь к Брадову.

— Похоже на то.

— Понимаю, что к проблеме обеспечения меня кое-какими разведывательными материалами следует обратиться чуть позже, — не стал реагировать на этот булавочный укол Пеньковский. — Но вопрос в том, сумеете ли решить ее.

— Наивно было бы считать, агент Алекс, что вы — первый, кто проходит через наше чистилище в райские сады британской разведки, — тут же парировал Брадов. — Процесс давно отработан, полковник. Кстати, какой пост занимает или занимал в прошлом, ваш отец?

Вопрос оказался настолько неожиданным, что на какое время Пеньковский попросту потерял дар речи.

— А почему вдруг возник сам этот вопрос? — не сумел погасить свою настороженность полковник.

— Не вижу в нем ничего необычного. Нам важно знать ваше происхождение, ваши родственные связи.

— Хорошо, поставлю вопрос иначе. Вам что-либо известно о моем отце?

— Пока ничего существенного, — уклончиво ответил Брадов. — Кажется, вы встревожены моим вопросом? — перешел он на русский язык.

— Говорить о моем отце здесь и с вами значительно проще, нежели где-либо в Советском Союзе. Так что встревоженность моя сугубо инстинктивная. Дело в том, что мой отец, Владимир Пеньковский, служил офицером в царской армии. В 1919 году он погиб в бою с красноармейцами, будучи в чине поручика-белогвардейца.

Брадов как-то нервно, недоверчиво рассмеялся.

— Шутить изволите, господин полковник?

— Никак нет.

— Но… неужели такое возможно? У вас там, в Союзе?

— Возможно, как видите. Он погиб в год моего рождения. Эти факты засвидетельствованы моей официальной анкетой и результатами проверки ее правдивости компетентными органами.

— Хотите убедить нас, что, будучи сыном белогвардейского офицера, вы сумели стать членом Компартии, дослужиться до полковника и даже занять должность хранителя самых сокровенных технических секретов государства?!

— Я всего лишь сын белого офицера, и только. А многие, очень многие советские деятели в прошлом сами служили в царской, а затем и в белой, армиях. Сами проливали кровь коммунистов. И ничего, служат, получают высокие чины, и не менее высокие должности и награды. Если сомневаетесь, не поленитесь ознакомиться с биографиями наших полководцев времен Второй мировой. Сразу же многое прояснится.

— Агент Алекс прав, — решительно вмешался в их перепалку американец. — Другое дело, что после вашего провала, — обратился уже к Пеньковскому, — если, конечно, таковой случится, многих людей с подобными сведениями в анкете «вычистят», причем не только из разведки и государственного аппарата.

— Считаете, что меня это должно сдерживать? Что мне следует отказаться от борьбы с кремлевским режимом, с его агрессивной политикой ненависти ко всему западному миру на фоне гонки вооружений?

— Ни в коем случае. Я всего лишь высказал предположение, попытался смоделировать ситуацию.

— Я не думаю, что это было всего лишь предположение, — резко отреагировал полковник. — А потому обязан напомнить вам, капитан, что у каждого своя судьба. И каждый устраивается в этом мире, как может, и как ему позволяют обстоятельства.

Лондон.

Апрель 1961 года

Следующий день начался с появления в номере Пеньковского помощника советского военного атташе с «редкостной, трудно запоминающейся» русской фамилией Иванов. Полковник даже не удержался, чтобы не поинтересоваться, не оперативный ли это псевдоним. Оказалось, что нет, фамилия. Причем, как вполне серьезно уверял помощник атташе, — «потомственная, родовая, да к тому же древняя». Ну, как тут было не умилиться его «фамильной гордости»?

— Мне приказано сопровождать вас, товарищ полковник, на выставку, официальное открытие которой начинается через полчаса. После этого вам, как мне объяснили, надлежит участвовать в конференции. Затем состоится встреча в посольстве…

— Стоп, майор Иванов, стоп. Кроме вас кто-либо из посольства появится на выставке?

— Обязательно. Будет второй секретарь, возможно, приедет и сам посол.

— Кто бы ни появился, представьте меня этим людям и на этом «встречу в посольстве» будем считать состоявшейся.

— Но, видите ли, «протокол» требует…

— Плевать мне на ваш «протокол». Как вы понимаете, майор, я прибыл сюда не для светских раутов и «заунывного» участия в конференциях.

— Так точно. Как же не понимать? Осведомлен, — все еще не сходило с простоватого, шелушащегося лица майора выражение сонного безразличия ко всему происходящему вокруг него.

Потерявший офицерскую выправку, — которая, судя по располневший фигуре майора Иванова, и в былые годы не блистала, — он мог служить теперь образчиком совершенно разленившегося ротного «дембеля-старичка». Даже трудно представить себе, каким везением должен был обладать этот «штатный разгильдяй», а главное, какие такие влиятельные силы должны были стоять за ним, чтобы он оказался в Лондоне, да к тому же на такой вот «непыльной» зарубежной должности.

— Другое дело, что, судя по вашим официальным отчетам, я конечно же «присутствовал» на всех массовых мероприятиях, которые проходили не только сегодня, но и в течение ближайших десяти дней, — предупредил его Пеньковский.

— Опять же принято-понято, товарищ полковник. Машина ждет у подъезда.

Однако на подступах к отелю его ждала не только машина посольства, за рулем которой был сам Иванов. Рядом с ней стоял тот же пикап, на котором Ирландец и Винн доставили его вчера к гостинице. Правда, Гревилла полковник не увидел, зато у бампера мирно беседовали подполковник Кемпбелл и Робертс-Ирландец. Никакой внешней реакции британцев на появление Алекса вроде бы не последовало, но, как только майор вывел машину с советским флажком на бампере из кармашка стоянки, они тут же увязались за ней.

— Да вы уже пользуетесь популярностью у местной контрразведки, — тут же обнаружил преследование Иванов. — За нами хвост.

— Не допускаете, майор, что сами же и привели его к отелю?

— Категорически не допускаю. С конспирацией и уходом от слежки особых проблем у меня никогда не возникало.

— Свежо предание, майор. Однако в данном случае «уходить» от слежки не стоит. Наоборот, откровенно проигнорируйте этих британцев, пусть покатаются вместе с нами. И вообще я прибыл в Лондон не для того, чтобы шарахаться от всякого сотрудника контрразведки и переходить на полулегальное положение. У меня другие цели — завязывать знакомство с как можно большим количеством англичан, особенно из числа местных ученых и агентов МИ-6.

— Как всегда, принято-понято, товарищ полковник. Я ведь понимаю, что конференция — всего лишь повод и прекрасное прикрытие.

* * *

Выставка и конференция проходили в павильоне какой-то промышленной корпорации. Однако образцы выставленной там продукции из сферы дальней беспроводной связи, полевой медицины и боевой экипировки британского агента Алекса почти не интересовали. Он не делал здесь никаких записей и не упражнялся со скрытыми фотокамерами; потому как прекрасно знал, что все эти образцы будут старательно отсняты и прокомментированы местными агентами из сферы промышленного шпионажа.

Не в пример традиционным советским конференциям, с их длинными, старательно «отцензуренными» докладами, с цитированием классиков марксизма и новейших партийных документов, а также с прочими атрибутами лояльности режиму, здесь доклады были предельно лаконичными и по существу вопроса.

Судя по реакции зала, доклад, сделанный Пеньковским, явно разочаровал многих присутствующих ученых. Зато вполне удовлетворил интерес целой армии журналистов, которые прибыли сюда не ради каких-то там технических новинок, а ради выяснения позиции Советской России по вопросам сотрудничества с фирмами капиталистического мира. Что же касается самой научной публики, то ради нее полковник завершил свой доклад напоминанием, что является специалистом по координации научно-исследовательских работ. Следовательно, ждет предложений от представителей научно-исследовательских институтов, фирм и компаний.

Как оказалось, советское посольство в Британии на выставке и конференции представлял секретарь по связям с общественностью. Иванов представил его и полковника друг другу, однако никакой заинтересованности в сотрудничестве они не проявили. Впрочем, Пеньковского это не смутило. Он уже заметил Винна, бросавшего в его сторону призывные взгляды, и заботился только об одном — как бы поскорее покинуть эту «ярмарку научного тщеславия».

Едва ведущий конференции объявил перерыв, как полковник тут же вознамерился выйти. Но Винн уловил этот порыв и решительно направился ему наперерез. При этом он увлекал за собой какого-то поджарого очкарика с седой шкиперской бородкой, которая не шла ему настолько, что казалась излишеством грима.

— Позвольте представить вам, Алекс, доктора наук, профессора Шрайбера, специалиста в одном из направлений космического ракетостроения.

— Даже так?! Уже волнительно. Хотите сказать, Винн, — тут же перешел полковник на русский, поздоровавшись при этом с профессором за руку, — что в этом зале свободно разгуливают носители столь «сакральных» знаний, причем не только без охраны, но и без надлежащей слежки?

— То и другое обеспечивается мною.

— Во, как лихо! Кстати, ваш профессор владеет русским?

— Утверждает, что нет.

— «Утверждает», значит? — вежливо улыбнулся полковник новому знакомому. — Уже волнительно. Правда, это не уменьшает его значимости. Вы конечно же позволите нам пообщаться наедине, если, конечно, профессор даст на это согласие?

Выслушивая этот диалог, профессор вежливо и как-то слишком уж сосредоточенно улыбался. То ли пытался понять, о чем идет речь, то ли не знал, как вести себя в присутствии сотрудников соперничающих разведок.

— Иначе я бы не представлял его «русскому специалисту в области ракетостроения», каковым этот германец уже воспринимает вас. Однако настоящая, деловая встреча состоится завтра, ближе к вечеру, когда господин Шрайбер уже окончательно будет готов к ней.

— Как скажете: завтра так завтра.

Поблагодарив профессора за оказанную честь знакомства, Британец вежливо отправил его к одной из групп участников конференции, а сам тут же вернулся к полковнику.

— Он что в самом деле представляет собой какой-то интерес для разведки? — тут же спросил Пеньковский.

— Особенно для русской, и особенно для вас. Можно сказать, исключительный интерес.

— Уже волнительно. И в какой же области ракетостроения он специалист?

— Во всех без исключения, — загадочно улыбнулся Британец. — Своего рода уникум.

— Что-то вы темните, Гревилл.

— Темню, естественно, — безропотно признал Британец. — А что поделаешь? На этом зиждется большая часть нашей благородной, но неблагодарной службы.

Но агента Алекса уже повело. Ему не хотелось лишаться общения со Шрайбером. Этот «уникум» уже виделся полковнику уникальной приманкой для руководства ГРУ.

— И все же где, в каком научном учреждении, в какой корпорации этот профессор трудится? Только теперь уже без вашего черного юмора… Вы же знаете, как для меня важно назвать своим шефам имя хотя бы одного, достойного их внимания, британца.

— Назовите моё, полковник. В чем проблема?

— Ваше и без меня уже сто раз «названо». Боюсь, что теперь оно уже не вызывает никакого интереса. Так что сдавайте своего Шрайбера.

— Он читает лекции студентам-физикам, в Кембридже. И, в самом деле, знает о современном ракетостроении, как никто другой.

— Ну, теоретики-схоласты меня мало привлекают, — попытался изобразить разочарование полковник, однако Британец сразу же раскусил его уловку. — Поэтому вопрос «на засыпку»: какую практическую информацию может извлечь из него русская военная разведка?

— Не думаете же вы, что британская МИ-6 будет поставлять через вас русской разведке какую-то секретную информацию о новейших открытиях, разработках и замыслах? — буквально под руку выводил Британец полковника из зала, где уже объявляли о продолжении конференции, и вообще из здания. — Вы что, всерьез решили, что не вы на британскую разведку, а британская разведка будет работать на вас?!

— Прекратите валять дурака, Винн, — теперь уже по-настоящему окрысился полковник. — Вам ведь все хорошо известно. Лучше, чем кому бы то ни было.

— Все-все, Алекс, переводим разговор в серьезное русло, — приподнял руки Британец, словно бы просил пощады.

Пеньковский выдержал несколько секунд, чтобы окончательно выйти из состояния агрессии, и только тогда вновь заговорил:

— Итак, вернемся к профессору, как его там?..

— …Шрайберу. Я хочу, чтобы вы изменили свое отношение не только ко мне, полковник, но и к этому германцу. В отделе МИ-6, который занимается ученым миром, «СС-Шрайбера», как мы называем его между собой и как он записан в картотеке, ценят выше, чем кого бы то ни было другого из агентов.

— Из бывших эсэсовцев, что ли?! — вскинул брови Пеньковский. К эсэсовцам у него все еще сохранялось очень стойкое предубеждение.

— Из бывших конечно же. Но из тех, кто в числе военных преступников не значился, и перед судом не представал, что значительно облегчает жизнь и Центру, и самому СС-Шрайберу. Нет-нет, по внутренним убеждениям своим он остается и нацистом, и эсэсовцем. Однако убеждений, особенно внутренних, мы касаться пока не будем. Шеф германского абвера адмирал Канарис приметил Шрайбера еще в те времена, когда он был студентом какой-то высшей технической школы. Адмирал как раз формировал отдел научно-технического шпионажа и ему нужны были вундеркинды, наподобие этого аудиторного «головастика». Известно, что наш германец очень предметно занимался ракето— и самолетостроением. Одно время он даже работал в проектном бюро отца «Фау» Вернера фон Брауна в Пеенемюнде.

— Что уже само по себе волнительно, — заинтригованно признал Алекс.

— Кроме того, он был тесно связан с небезызвестным Отто Скорцени и даже выступал в роли технического консультанта при комплектации им подразделения пилотов-смертников, сформированного в связи с созданием серии управляемых человеком «планирующих бомб». К слову, ими тоже занимались умельцы из бюро фон Брауна, как и «человеко-торпедами», действовавшими в военно-морском флоте рейха.

— Это детали, Винн, — впадал в азарт полковник, — с которыми в общих чертах я знаком. — В чем проявлялась уникальность Шрайбера?

— Наберитесь терпения, полковник. При всей своей проектантской загруженности в вотчине фон Брауна СС-Шрайбер не порывал связей сначала с абвером, а после его ликвидации, со Скорцени, который, как известно, завершил войну в должности начальника военной секретной службы СС, входящей в состав Главного управления имперской безопасности. Случилось так, что в сорок пятом СС-Шрайбера, как и самого Скорцени, с поддельными документами, захватили в плен американцы. Однако парни из Си-Ай-Си[24] попросту не поняли, кто именно попал им в руки, и отправили его в лагерь для перемещенных лиц, где он тут же появился в поле зрения британских контрразведчиков, которые, как всегда, оказались более расторопными.

— Не слишком ли вы затянули вступительную часть своего сообщения, дорогой Гревилл? — пожурил его Пеньковский, когда они оказались на улицу, в нескольких метрах от машины Ирландца.

— Напрасно вы так, Алекс, напрасно. Может, я и не самый изысканный рассказчик, вполне допускаю, однако материал, согласитесь, очень даже любопытный. Не так уж и много осталось в наше время людей с подобными биографиями. Тем не менее внемлю вашей критике и перехожу к сути. Обстоятельства сложились так, что и в абвере, и в управлении имперской безопасности, а теперь уже — и в британской разведке, СС-Шрайбера, этого поистине талантливого популяризатора научных знаний, использовали и продолжают использовать, в качестве непревзойденного… дезинформатора вражеских разведок.

— Всего-то? — так и не сумел пригасить наплыв разочарования Пеньковский.

— Вы, очевидно, не поняли, что за этим скрывается… — растерянно пробормотал Гревилл, пытаясь найти формулу более доходчивого объяснения.

— Зато я давно понял, что мое руководство интересуют информаторы, правдивые, обстоятельные, которых всегда не хватает. В отличие от дезинформаторов, которых, видит Бог, всегда в избытке.

— Всё не так просто, полковник. Шрайбер — талант особенный. Причем открыл его в свое время лично шеф абвера адмирал Канарис, который очень предметно занимался потом этим своим юным питомцем. И даже определил его на курсы специальной подготовки, действовавшие под патронатом абвера. Короче, СС-Шрайберу попросту нет равных в области сочинительства лженаучных, но вполне правдоподобных, дезинформационных пустышек. На этом поприще британская разведка, очевидно, сама того не подозревая, заполучила в наследство от ведомств Канариса и Скорцени непревзойденного гения.

Лишь после непродолжительного, неловкого молчания Пеньковский покаянно признался:

— Так, говорите, этот Шрайбер — в самом деле «гений лженаучных информационных пустышек»? Да к тому же давно работающий на разведку? Считайте, что вы меня по-настоящему заинтриговали, Винн. Это нечто новое. Такой специалист может быть полезен.

— Причем я нисколько не сомневался именно в таком исходе нашего разговора.

— Насколько я понял, мы сможем использовать этого «сказочника» в интересах наших с вами отношений?

— Мы уже используем его, полковник. «Вводную», как выражаются в армии, СС-Шрайбер давно получил, то есть я «озадачил» его мозг той тематикой, которая способна заинтересовать руководство вашей военной разведки. А поскольку под командованием этого офицера, в «Исследовательском бюро СС-Шрайбера», которое при внутреннем определении называют «дезинформационным», работает целый штат «умельцев», специализирующихся в различных отраслях науки, да к тому же имеются кое-какие давнишние заготовки…

— Но они в самом деле имеются? — взбодрился Пеньковский. — Поскольку времени у меня в обрез.

— Мы ведь понимали, что проблема эта возникнет.

— То есть вы гарантируете, что к моменту моего отбытия в аэропорт я получу пакет с некими документами и фотопленками?! — почти возликовал полковник.

— Вы поражаете меня своей догадливостью, Алекс. В самом деле, не возвращаться же вам в Москву с пустыми руками. Сопроводительную легенду получения этих материалов мы разработаем. Она тоже будет предельно правдоподобной.

— В таком случае всецело полагаюсь на вашу оперативность, Винн.

— По существу, вы получаете неистощимый источник научной информации. Причем такой, за достоверность которой не несете ответственности ни перед британской, ни перед советской разведками. Идеальная позиция, не правда ли?

— Нет, в самом деле, Гревилл… Вы всё больше поражаете меня глубинным пониманием проблемы, с которой мне предстоит столкнуться после возвращения в Москву.

* * *

Очевидно, их общение так и должно было завершиться на этом всплеске обоюдного удовлетворения, но британец умудрился омрачить общую атмосферу одним предельно бестактным вопросом:

— Только вот в чем дело, Пеньковский. Теперь, когда я продал вам тайну СС-Шрайбера и его «дезинформационного бюро», у меня тоже возникла просьба. Причем слово джентльмена, что ваши откровения останутся между нами… Там, в Москве, вы тоже воспользовались услугами местного Шрайбера? Ну, скажем так, Шрайбера с приставкой «ГРУ» или «КГБ». Откровенно, Алекс, откровенно: два пакета с доставленными вами материалами, — плод его стараний?

Выслушав эту «подлянку», Пеньковский лишь бессильно поиграл желваками.

— Если бы в Москве такой вот «шрайбер» в самом деле оказался в моем распоряжении, я конечно же с удовольствием воспользовался бы его рекомендациями и материалами. Но в том-то и весь ужас, что работать пришлось в одиночку, на свой страх и риск, ничего не фальсифицируя. И вообще, выражайтесь яснее, Винн: ваши эксперты успели забраковать представленные мною материалы? Поставили под сомнение их достоверность?

— А том-то и дело, что мнение экспертов мне пока что не известно. Зато я знаю, что от их правдоподобия зависит не только ваш, но и мой престиж.

— Так вот, — буквально прорычал полковник, — сначала давайте дождемся выводов экспертной комиссии, а затем поговорим. Причем не только о вашем престиже…

Лондон. Конспиративная квартира британской разведки «У Бетти».

Апрель 1961 года

Пеньковскому почему-то казалось, что конспиративная квартира британской разведки должна располагаться в каком-нибудь старинном особняке, охваченном высокой оградой, и с охранником у ворот. И был немало удивлен, когда его завели на второй этаж современного высотного отеля.

«Это ж кому взбрело в голову заставлять агентов «работать на публику» при таком количестве самой разношерстной проходной публики, которую просто невозможно взять под контроль?! — мысленно окрысился он. — Московская «конспиративка» наша хотя бы находится в общежитии Совмина, с ограниченным доступом и стабильным контингентом. Да что там — вход в здание осуществляется по пропускам, имеющим «степень допуска». А здесь — залетный проходной двор».

Однако очень скоро мнение свое Олег изменил. Мало того, у него появилось основание по достоинству оценить замысел владельцев этого агентурного пристанища.

Дело в том, что конспиративная квартира «У Бетти» располагалась в конце длинного коридора, за крутым поворотом, в отдельном блоке. Причем входная дверь в этот блок была настолько удачно замаскирована под стену, что даже в трех шагах оставалась едва заметной, тем более что свет в этом закутке был основательно пригашен. А поскольку ни справа, ни слева отельных номеров не наблюдалось, и лишь в начале этого архитектурного аппендикса виднелась броская дверь с вывеской «Начальник службы технического обслуживания отеля», случайный любопытствующий тут же мог решить, что забрел в некий «технический» тупик.

На самом же деле там располагался пункт охраны «квартиры», состоявший из трех сотрудниц разведки, во главе с лейтенантом, отзывавшимся на оперативный псевдоним «Бетти». Эти же охранницы следили и за порядком в «квартире», а также поддерживали связь с двумя агентурными проститутками, в чью обязанность входило развлекать и ублажать прихоти конспиративных постояльцев. Впрочем, в отдельных случаях в роли агентурных гетер выступали сами охранницы, в том числе и сорокалетняя, но все еще прекрасно выглядевшая Бетти.

Однако с правилами и нравами этого бордельно-отельно-го приюта Пеньковскому посчастливилось ознакомиться чуть позже, а пока что прибытия его в квартире поджидал уже знакомый триумвират, в составе подполковника Кемпбелла, и двух капитанов — англичанина Фила Брадова и американца Криста Кингена. Они сидели, развалившись в высоких креслах, расположенных вокруг большого круглого стола, и чувствовали себя палачами, на растерзание которым бросили беззащитную жертву.

Когда же эта жертва, в образе Пеньковского, появилась, подполковник ленивым движением руки предложил ей четвертое, свободное кресло, и тут же наполнил её рюмку «Шотландским виски», которое за этим, по-походному сервированным, столом шло у англосаксов под черный шоколад.

— Наши эксперты очень подробно ознакомились с доставленными вами, господин полковник, материалами, — первым заговорил Кемпбелл. Но, лишь выдержав интригующую паузу, продолжил: — Скажу прямо: они приятно поражены. Причем не только объемом информации, но и тем, что большинство сведений представляет определенный интерес для специалистов различных направлений. Поскольку речь идет об агенте, который только-только начинает сотрудничество с иностранной разведкой, первый «взнос» его заслуживает похвалы. Его отношение к сбору информации начинает внушать уважение.

— Правда, кое-кто в Центре всё же засомневался в достоверности этих сведений, — заметил капитан Брадов.

— Ну, эти сомнения пока что никоим образом не подтверждены, — парировал подполковник, давая понять русскому гостю, что в его лице тот может заполучить союзника.

— И все же, — стоял на своем потомок белогвардейца, — несмотря на высокую оценку экспертов, глубинное изучение их будет продолжено.

— Но это обычная практика, — пожал плечами Кемпбелл. — Всё, что поступает к нам от зарубежной агентуры, так или иначе, подлежит углубленному изучению.

— Так всё же, что именно смущает, этих «кое-кого» из Центра? — сухо спросил Пеньковский, по существу, приходя на помощь подполковнику.

К тому же он всё еще пребывал под впечатлением от стычки с Винном, которого на это «высокое собрание» почему-то не пригласили. Хотя должны были бы.

— Они сходятся во мнении, что если уж эти материалы подлинны, то должны оставаться предельно засекреченными. Как говорят в России, они обязаны «находиться за семью печатями». Причем засекреченными они были бы в любой, даже в самой «открытой», а следовательно, беспечной стране, что уж говорить о Советском Союзе, который совершенно справедливо считается самым «засекреченным» государством мира?

— А вот тут я не понял, — нервно отреагировал Пеньковский, — вы что, не сообщили своему руководству, в какой должности я пребываю в этом «самом засекреченном государстве мира»?

Опустошив рюмку, Пеньковский вновь наполнил ее и воинственно уставился на Брадова.

Виски показалось ему неким паршивым пойлом самогонного типа, но поздно вечером он основательно приложился к привезенной с собой всем чиновничеством кремлевским любимой «Столичной». А столь же основательно похмелиться утром не решился, опасаясь реакции советского посла на запах спиртного.

— Ну что вы, в Центре прекрасно осведомлены о вас и вашем положении в русском обществе, — заверил его Кемпбелл, по-прежнему выступая в роли адвоката Пеньковского. — Мало того, наши люди в Москве дотошно проверили достоверность ваших служебных и общественных титулов. Так что с этим всё в порядке. И все же капитан Брадов прав: слишком уж поражает объем сведений. Естественно, возникает вопрос: уж не дезинформация ли это?

— Не записывайте меня в коллеги вашего СС-Шрайбера, подполковник.

— СС-Шрайбера? — ухмыльнулся подполковник. — Нет, о сходстве с этим «бароном Мюнхгаузеном от разведки» речь пока не идет. Но все же хорошо, что вы успели хоть немного познакомиться.

— Увы, очень бегло. А сведения о нем — из рассказа господина Гревилла Винна. Хотя надеюсь…

— Значит, познакомитесь в ближайшее время. Уверен, что ваше сотрудничество с господином Шрайбером окажется взаимоприемлемым.

— Это уж как сложится, — задумчиво проворчал агент Алекс.

— Господа, — неожиданно вмешался доселе молчавший американец Кинген, — не кажется ли вам, что, как у всякого опытного игрока, «в рукаве» русского полковника припрятан запасной туз?

— Так что мешает полковнику убедить нас в этом? — первым отреагировал Кемпбелл, пытаясь, таким образом, «активировать» слегка спасовавшего Пеньковского.

— Если вы всерьез хотите убедиться в правдивости предоставленных мною сведений, — командирским тоном заговорил русский, — займитесь разоблачением тех восьми агентов ГРУ и пяти агентов КГБ, имена которых я назвал в своем отчете[25].

— А вот вам и туз «из рукава», — прокомментировал Кемпбелл, с улыбкой конферансье.

— Станете утверждать, — еще более ожесточился Пеньковский, обращаясь главным образом к Брадову, — что у вас появился еще какой-либо агент, который бы в ходе всего лишь одного, первого, своего доклада рассекретил такое количество русских разведчиков? А ведь мы только-только налаживаем наше сотрудничество, и вслед за этой волной разоблачений последует много других.

— Согласитесь, господа, что если кто-либо из наших русских агентов рассекречивает хотя бы одного разведчика, работающего на Западе, — это уже сенсация, — остался верен своему «адвокатскому призванию» подполковник Кемпбелл. — А здесь мы сразу же получаем тринадцать имен. Нет, вы только представьте себе, господа: тринадцать рассекреченных вражеских агентов в ходе одного донесения, одного визита полковника Пеньковского в Лондон! Кого из агентов мы способны поставить рядом с ним?

— Если так пойдет и дальше, господин Пеньковский, — поднял свою рюмку американский капитан, — то вскоре вы затмите славу многих агентов прошлых времен. Да и нынешних, пожалуй, тоже. Как бы ни сложилась ваша судьба, вы всегда сможете сказать себе, что, ради такого успеха, ради увековечивания своего имени в истории шпионажа, в литературе, в кино, да и просто в народной молве, стоило рисковать всем. В том числе и жизнью.

* * *

Когда Крист Кинген закончил свой спич, за столом воцарилось многозначительное молчание. Из тех, которые способны объединять людей одной профессии в самые трудные минуты; причем независимо от того, где именно и в какой ситуации они находятся.

— Даже не представляете себе, капитан, как я признателен вам. Вы очень мудро и корректно систематизировали те нелегкие размышления, которым я много раз предавался, решаясь на сотрудничество с иностранными разведками. Можно даже сказать, что в ваших словах эти мои сумбурные экзальтации приобрели логически выверенную философскую канву. Если случится так, что мне объявят смертный приговор, я конечно же с признательностью буду вспоминать эти ваши слова, господин Кинген. Как, впрочем, и ваши, подполковник Кемпбелл. Однако хватит сантиментов. Так, о чем вы хотели поведать мне, капитан Брадов?

— Что наши люди уже занимаются названными вами разведчиками. Естественно, начнем с проверки каждого.

— Только не вздумайте брать кого-либо из них, особенно тех, кто работает на «подконтрольных» вам территориях, прямо сейчас, — теперь уже в голосе полковника Пеньковского явно проявлялись приказные нотки хорошо отработанного командного голоса. — И не превращайте их изобличение, господин Кемпбелл, в массированную «охоту на рябчиков», иначе тут же раскроете меня.

— Не волнуйтесь, торопиться теперь уже некуда. Но завтра же все они окажутся под колпаком. А за название операции — «Охота на рябчиков» — спасибо.

— К тому же оно вполне в русском духе, — добавил «англосакс русских кровей» капитан Брадов. — Кстати, когда вы заговорили о нескольких волнах агентурных разоблачений… Это был всего лишь всплеск эмоций, или же у вас действительно есть на примете источники, из которых вы можете почерпнуть сведения еще о каких-либо агентах? Хотя бы о двух-трех.

— Меня и капитана Кингена этот вопрос тоже интересует, — добавил Кемпбелл.

— Об источниках этой, как и всякой прочей информации, говорить не будем. Что же касается разоблаченных русских агентов, то их появится много, приблизительно столько же, сколько у меня обнаружится влиятельных знакомых. Предварительно могу сказать, что список рассекреченных агентов может достигать нескольких сотен.

В течение нескольких мгновений англосаксы сидели, очумело уставившись на русского, затем неспешно, словно завороженные, переглянулись и вновь перевели взгляд на него.

— Вы сказали: «несколько сотен»? — неуверенно переспросил Кемпбелл. — Мы не ослышались?

— А потом появится еще столько же имен будущих агентов, проходящих сейчас обучение в военно-дипломатической академии, значительная часть выпускников которой сразу же пополняет корпус агентов, действующих под дипломатическим прикрытием. Недавно я назначен членом мандатной комиссии, занимающейся отбором абитуриентов в это учебное заведение.

— Вы — назначены членом мандатной комиссии военно-дипломатической академии?! — загорелись глаза у подполковника Кемпбелла. — Но это же неисчерпаемый кладезь информации! Почему я впервые слышу об этом назначении?

— Главное, что вы всё-таки вы услышали о нем. Однако сразу же предупреждаю, что в связи с разработкой этого канала у меня появятся расходы, причем серьезные.

— Значит, вы сможете предоставить нам сведения о нескольких сотнях имен… — с лунатической медлительностью поднимался со своего места подполковник, не обращая внимания на последнюю реплику их нового агента. — Мне нужно срочно связаться с Центром. Господа, — обратился к капитанам, — кажется, у вас накопилось немало вопросов к нашему агенту Алексу?

— Они и в самом деле появились, — взбодрился американец.

— Тогда в чем дело? Агент Алекс — в вашем распоряжении, можете приступать к допросу, — бросил он, уже переходя в соседнюю комнату, из которой можно было попасть в помещение охраны.

В смежной комнате стояли сразу два телефонных аппарата, один из которых символизировал внутриведомственную связь разведки. Однако подполковник не хотел вести разговор в присутствии русского агента. Да и в присутствии своих подчиненных тоже.

Слух Пеньковского больно резануло слово «допрос». При чем здесь, к чертям собачим, допрос?! Он что, пленный, что ли?! Но вовремя вспомнив, что находится не в том положении, когда можно делать подобные замечания своему «работодателю», громко проговорил вслед:

— Не забудьте о финансовой стороне вопроса, подполковник. Развязывать языки русским под пытками — бессмысленно, их нужно развязывать «подшофе». Метод, конечно, действенный, но стоит денег, и немалых!

— В подобных случаях МИ-6 на средства не скупится, — заверил его Брадов, поскольку подполковник попросту не отреагировал на его стенания. — Итак, прежде всего нас интересует ракетно-ядерное оснащение советских войск. Расположение и наименование частей, которые оснащены этим оружием. Имена, достоинства и слабости представителей высшего командного состава.

— В частности, нас интересует личность главного маршала артиллерии Варенцова, — как бы между прочим уточнил капитан Кинген. — Как и личности нескольких других военачальников.

* * *

Подполковник появился лишь часа через полтора, когда перекрестный допрос, устроенный капитанами-англосаксами, был в самом разгаре.

— Поздравляю, агент Алекс, — без какой-либо торжественности, скорее с озабоченностью в голосе, произнес он. — Вы уже становитесь звездой британской разведки.

— Американской — тоже, — поспешил заверить Крист Кинген.

— С итоговым докладом, составленным по вашим материалам, уже ознакомлено высшее руководство Сикрет интеллидженс сервис. Оно приятно, точнее будет сказать, профессионально удивлено. Места пребывания большинства названных вами агентов уже установлены. Наши спецы изучают их агентурные легенды.

— Главное, что установлены личности агентов и места их пребывания, — назидательно произнес Пеньковский. — То есть данные мои подтвердились. Остальные, рутинные процессы разоблачения меня не интересуют.

— Мы понимаем вас, полковник. Кстати, по традиции, вам полагается вознаграждение за каждого сданного нам агента.

— Вот это уже деловой разговор.

— Причем вознаграждение весьма солидное.

Подполковник выдержал паузу и как-то странно, с ироническим презрением, посмотрел на Пеньковского. «Предателей одинаково презирают и в стане преданных, и в стане врагов», — прочел агент Алекс в этом взгляде. Причем самое разительное, что точно такими же взглядами смотрели на него в эти секунды и капитаны.

— Что касается текущих расходов, о которых вы напоминали мне, полковник, то какую-то часть денег, в советских рублях, вы получите уже здесь, в Лондоне. Она будет незначительной, чтобы не спровоцировать провал вашими излишними расходами.

— Это понятно, — проворчал Пеньковский.

— Куда более внушительная сумма будет ждать вас в агентурной закладке, то есть в тайнике, уже в Москве. Вы также будете снабжены средствами тайнописи, двумя фотоаппаратами «Минокс» и фотопленками, шифровальными блокнотами, небольшим, но достаточно мощным и надежным транзисторным приемником, инструкциями и всем прочим. Но тоже в России.

— Такой подход и к снабжению меня, и к вопросам безопасности, меня вполне устраивает.

— Обязан сообщить, что мне с коллегами приказано всячески оберегать вас от провала, пусть даже случайного. И еще руководство ждет от вас не только военных, но и политических, экономических и всевозможных компрометирующих данных.

— Конечно же пожелания вашего руководства будут учтены.

— Теперь о нашей дальнейшей работе. Мы и впредь будем вести с вами беседы на всевозможные темы. Причем учтите: в некоторых случаях нас может интересовать именно то, что лично вам кажется несущественным. Прежде всего, это касается взаимоотношений между отдельными представителями командного состава армии, а также атмосферы, царящей в Генштабе армии и в командных аппаратах ГРУ и КГБ; традиций, привычек, и даже сленга, принятых в ЦК и Политбюро ЦК КПСС; образцов различной документации, и многого другого.

— Однако вы меня озадачили! — повел подбородком полковник. — Всё сразу не обещаю, но постепенно буду подтягиваться и с этими сведениями.

— Ну что вы, полковник, — принялся увещевать его Кемпбелл. — Никто и не потребует от вас всех сведений сразу. Понятно, что добываться они будут постепенно. Просто важно, чтобы вы представляли себе круг наших интересов. Их информационный охват. Естественно, мы проведем ускоренный инструктаж, который поможет вам найти подходы к новым источникам и правильно оценивать добываемую информацию.

— Пардон, подполковник. Не забывайте, что определенную агентурную подготовку я в своё время проходил, — попытался напомнить ему Пеньковский.

— Именно поэтому теперь мы будем проходить все заново, — сухо отрубил подполковник. — Ибо ничто так не губит некоторых сотрудников разведки, как уверенность в том, что они достаточно хорошо подготовлены к агентурной работе. Мы будем встречаться здесь каждый день. При этом наши технические специалисты будут обучать вас приему шифрограмм по специальным ночным передачам радио; а также методам расшифровки, работе с фотоаппаратами, способам контактного и бесконтактного общения с агентами-связниками. Кроме всего прочего, они подскажут, какие места следует выбирать для тайников-закладок и каковы способы незаметной «зарядки» этих тайников…

* * *

К концу последующего часа интенсивного, на три голоса, перекрестного допроса, хранительницы этой «конспиративки» сервировали в соседней комнате стол. Однако Кемпбелл увел своих парней, предупредив, что у Пеньковского есть два часа на обед и приятное общение с одной из хранительниц квартиры, славянкой Эльжбеттой.

— Если во время общения вам захочется излить душу воспоминаниями о своих близких, о сослуживцах, словом, вы знаете, что нас может интересовать, — молвил подполковник, оставляя Алекса наедине с рослой, прекрасно сложенной брюнеткой, естественные смоляные волосы которой уже были слегка подернуты паутинками седины, — можете изливать. Не стесняясь. Эльжбетта — прекрасная слушательница, а все сказанное диктофоны запишут. Не волнуйтесь, в нужное время хранительница этого очага может отключить записывающее устройство. То есть играем по-джентльменски.

— Такое отношение облагораживает, — признал полковник.

— Однако сразу же предупреждаю: не пытайтесь сами интересоваться судьбой вашей дамы. Это будет расценено, как нерациональное использование времени.

— Спасибо за предупреждение, — самодовольно процедил Пеньковский. Он всегда слыл ценителем женской красоты и был доволен тем, что британцы сумели подобрать как раз такой тип женщины, который очень импонировал ему.

Как только дверь за полковником закрылась, Эльжбетта с улыбкой уселась за стол, на правах хозяйки указала Олегу на стул напротив и подняла уже наполненный бокал с густым, бордовым каким-то на цвет вином.

— Прежде чем мы предадимся застольному веселью, хочу озадачить вас еще одним предостережением, агент Алекс. — Она говорила по-русски, но с каким-то странным, вполне приемлемым для русского слуха акцентом. — Все элементы ухаживания мы перенесем на ужин в вашем номере отеля. Если, конечно, окажется, что психологически мы с вами достаточно совместимы.

— Почти уверен в этом, — залюбовался ее далеко не пышной, но все же достаточно четко очерченной грудью, охваченной малиновым декольте. — За наше, причем не только агентурное, знакомство.

И как же эта славянка напоминала ему в эти минуты его московскую подругу, Тамилу Курагину! Как губительно Эльжбетта напоминала её!

Москва. Апартаменты Дома приемов Верховного Совета.

Июнь 1961 года

К моменту инспекторского визита подполковника Маругина, предназначенные для президента Сукарно апартаменты уже были нафаршированы по последнему слову техники.

Нет-нет, ни цвет и качество обоев; ни узоры на потолочной розетке, подогнанной под специально отлитую в форме распускающегося лотоса, золотистую люстру; ни «атмосфера» в туалетной комнате, напичканной чешской сантехникой с бирюзовыми переливами, да под малиновую подсветку, Маругина не интересовали. Этим занимались специальные «доставалы» из отдела материального обеспечения. В зоне его ответственности была совершенно иная сфера.

— Товарищ подполковник, — доложил старший лейтенант Сугробов, возглавлявший команду «пиротехников», как условно называли спецов из отдела, устанавливавшего аппаратуру наружной «прослушки» и видеонаблюдения. — Номер к приему высокого гостя готов.

— Уверен, что готов? — скептически прошелся взглядом по стенам, потолку и мебели Маругин.

— Насколько позволяют доступные нам технические средства.

— Которые все еще являются доступными… Понятненько, — оставался верен своей манере повторять коренные слова собеседника Маругин, в большинстве случаев мешая ему при этом определять истинный смысл своей реакции, а то и попросту сбивая с толку.

— Конечно, у наших бывших союзников, особенно у американцев, подобные средства разведки[26] уже давно…

— Отставить! — зычно, голосом ротного старшины, прервал он очередные стенания старлея. Несмотря на то, что все самое лучшее, что только появлялось в стране из технической сферы госбезопасности немедленно поступало в отдел, в котором служил Сугробов, тот не переставал гнуть свое: «Вот если бы нам такое, как у Них!..» — Вы же не хотите, старший лейтенант, чтобы вам долго и популярно объясняли, где именно производят все самое лучшее и передовое?

— Виноват, товарищ подполковник, я всего лишь хотел…

— …Подорвать мою непоколебимую веру в техническое могущество отдела научно-технического обеспечения госбезопасности — вот что ты хотел, Сугробов. А посему, указуй перстом: где расположены камеры видеозаписи. При этом учти: звуковые «фейерверки любви» нашего гостя уже никого не интересуют. Просто мои фурии, моя доблестная «секс-агентура», должны знать, где и в каких позах следует «работать на камеру». Мы же не художественный фильм снимаем, здесь главного героя по третьему дублю не прогонишь, страсть имитируя.

— А, по-моему, им одинаково, где, как, а главное, под кем «работать», — проворчал старший лейтенант, показывая, в каких позициях, — у зеркала, в люстре и в шторах — оказались «встроенными» всевозможные «глазки». — Им главное — чтобы исправно платили.

— Но-но, это не о моих фуриях, — спокойно, без явной иронии в голосе, парировал Маругин. — Даже в постели мои «секс-агенты» остаются преданными бойцами идеологического фронта.

— Еще бы! — примирительно хмыкнул Сугробов. Тем не менее подполковник еще раз осадил его:

— Только так, и не иначе. И никакому сомнению это не подлежит. Все, освобождайте помещение, старший лейтенант. У меня здесь встреча с агентом. Так сказать, учебно-штабная отработка операции. Только уже на местности.

— Мне бы такую «отработку на местности», — вожделенно передернул плечами технарь-контрразведчик.

— Зря завидуешь, — вдруг вполголоса посетовал подполковник. — Этим «секс-агентом» будет Миледи.

— А, та самая?.. — остановился уже в проеме двери Сугробов. И как-то сразу же остепенился. — Которая вся из себя таинственная? Говорят, серьезная барышня.

— О ней-то как раз говорят меньше всего. Опасаются, судя по всему.

Кто она такая на самом деле — эта женщина, называвшая себя при знакомствах с мужчинами Миленой, но проходившая по картотеке под оперативным псевдонимом «Миледи», ни Маругин, ни даже генерал Ванин, так толком и не знали. Не были уверены даже в том, настоящими ли являются данные, занесенные в паспорт, выданный на имя Тамилы Эдуардовны Курагиной, о которых, впрочем, никто из сотрудников чекистской разведки и вообще из окружения этой дамы, не вспоминал. Для всех в миру она оставалась просто Миледи.

В принципе коллеги этой фурии предполагали, что за ней стоит сам председатель КГБ. И в какой-то степени были правы, поскольку все данные на этого спецагента оказались закрытыми именно по приказу шефа госбезопасности. Однако сам генерал Ванин однажды, то ли неосторожно проговорился, то ли умышленно допустил утечку очень важной информации, чтобы таким образом не только предостеречь Маругина, но и самому подстраховаться…

Словом, генерал намекнул, что после «особого вида служебных контактов» с первыми лицами ближнего и дальнего зарубежья, — именно так эти постельные изыски именовались в совсекретных письменных отчетах, — Курагина лично докладывает кому-то из членов Политбюро, информация от которого тотчас же поступает Первому Лицу страны.

Мало того, ходили слухи, что уже несколько раз это Первое Лицо лично приглашало Миледи на встречу. Причем как женщина Первое Лицо она, судя по всему, не очень-то интересовала. Просто слишком уж захватывающими оказывались подробности тех контактов, которые «секс-агенту внешней разведки КГБ» Миледи удавалось налаживать, входя в доверие к высокопоставленным персонам.

Кстати, существовала еще одна отличительная черта «особого вида служебных контактов» Миледи: она предпочитала работать в паре с бесшабашной рыжеволосой проституткой по кличке «Шмара» — стареющей, теперь уже явно располневшей и столь же явно «косившей под одесситку»; зато умилительно наглой, циничной и предельно развратной. Но при этом — прекрасной актрисой, способной перевоплощаться хоть в аристократку, только что выпущенную из Института благородных девиц, а хоть в уличную подзаборную шлюху. Во всяком случае, так было до недавнего времени, пока она вдруг не начала сдавать, причем по всем статьям и параметрам.

Первое, что приходило на ум при попытке понять подоплеку этих отношений двух женщин, — наверняка Миледи использовала подругу для «контрастного восприятия». Дескать, глядя на Шмару, всякий уважающий себя мужчина тут же готов будет наброситься на Курагину. Обычный прием, к которому не шибко смазливые девицы из рабочих и студенческих общежитий прибегали, подбирая себе еще более непрезентабельных подруг, во время походов на танцы и на первые свидания.

Однако в случае с Миледи все оказалось не так-то просто. Во-первых, она была достаточно хороша собой, чтобы нуждаться в подобных спарринг-партнершах, а во-вторых, они со Шмарой слишком давно были знакомы для того, чтобы их дружба держалась на столь примитивной женской меркантильности. Нет, их преданность друг другу должна была определяться какой-то иной мотивацией. Знать бы ему, подполковнику, какой именно.

Москва. Главное разведуправление Генштаба Вооруженных cил СССР.

Июль 1961 года

За снабжение агента Алекса всем необходимым британская разведка взялась довольно активно. Радиоприемник, шифровальные блокноты, средства тайнописи и солидная сумма денег были удачно переданы ему уже в ходе первых двух закладок. С помощью знакомого столяра полковник даже сумел обустроить под столешницей небольшой тайник, в котором хранил свои агентурные материалы и технические средства.

Продолжали кураторы заботиться и о профессиональном совершенстве своего агента. Вместе с первой же «закладкой» Пеньковскому была передана подробная, в виде письма составленная, инструкция, которая со временем оказалась одним из «вещдоков» его шпионской деятельности.

«Итак, радио. Вообще связь, — определялось в этой инструкции. — …Вы сообщили, что у Вас не хватает достаточного опыта в приеме сообщений… Вам очень важно натренироваться, чтобы вы могли распознавать и записывать цифры при передаче, а не записывать их сначала, как точки и тире. Для этого нужно просто регулярно практиковаться. «Болваны (заготовки)» позволяют Вам заниматься такой практикой. Настоящие радиограммы всегда будут содержать важные для Вас известия, и Вы должны прилагать все старания, чтобы записывать их правильно.

Тайники. Они будут основным способом для посылки Вами сообщений и материалов… При выборе тайников имейте в виду, что они должны находиться в местах, нормально доступных для иностранцев. Мы считаем, что будет лучше, если мы станем заранее согласовывать день и час, в который Вы будете «заряжать» условленный тайник, чтобы мы могли его сразу же опустошить, не дожидаясь сигнала. Мы предлагаем следующий основной план: Вы будете заряжать тайник не чаще, чем раз в месяц. Каждый тайник может быть употреблен только раз. Мы будем считать тайник употребленным, если мы его проверили. Даже если Вы его не заполнили.

В течение трехмесячного периода мы будем ждать от Вас сообщения с описанием трех новых тайников и указанием порядка использования их в последующие три месяца. Мы подтвердим по радио очистку тайника. В нормальных обстоятельствах вы получите сообщение о нашем осмотре в следующую ночь или через ночь».

Пеньковский придерживался всех положений этой инструкции, и только благодаря этому британцы получили от него три информационные закладки, с фотографиями нескольких технических отчетов и чертежей, а также с сообщениями о ракетном вооружении некоторых воинских частей и соединений и с массой другой информации.

Когда, после третьей закладки, начальник ГРУ генерал армии Серов потребовал Пеньковского к себе, полковник насторожился: неужели появились какие-то подозрения?

— Печальные вести начали приходить из западных стран, Олег Владимирович, — начал генерал без каких-либо вступительных слов, которых он попросту терпеть не мог. — Один из наших агентов уже арестован. Двое других подали сигналы о том, что находятся под плотным наблюдением. Следует полагать, арест их — вопрос нескольких дней.

— Есть подозрение, что всех троих сдал кто-то из наших? — настороженно поинтересовался агент Алекс.

— Да вроде бы похоже на то. Правда, на двух вышли через бдительную местную женщину и добровольных информаторов. А вот третьего точно сдал «свой». Но, опять же, им оказался радист, из завербованных местных коммунистов. А сдал потому, что у самого, наверное, сдали нервы: явился с повинной.

— Или же ему мало платили, — предположил полковник. — Не обещали переправить в Союз, обеспечив жильем и работой.

— Такое тоже не исключается. Хотя он не очень-то и настаивал на переезд в нашу страну, мечтая о строительстве социализма в своей собственной. Он и на сотрудничество с нами пошел, руководствуясь сугубо идейными соображениями. Во всяком случае, так поначалу казалось.

Выслушав генерала, Пеньковский с облегчением вздохнул. Похоже, что в данном случае парни Кемпбелла сработали деликатно, а значит, профессионально. Уже легче.

— Следует полагать, пошла черная полоса. Такое случается, по агентурному опыту коллег знаю. Могу чем-то помочь, товарищ генерал армии?

— Уверен, что можешь. В данной ситуации — кто, как не ты, Олег Владимирович.

Пеньковский прекрасно понимал, что уважительное отношение к нему шефа ГРУ объясняется его, шефа, более чем уважительным отношением к Главному маршалу артиллерии, командующему ракетными войсками и артиллерией Сергею Варенцову, которого генштабистская молва уже рассматривала, как реального претендента на пост начальника Генштаба, а то и самого министра обороны. Обычно к своим подчиненным бывший «кагэбэшник» обращался предельно сдержанно, сухо и… «по званию». И лишь к Пеньковскому — исключительно по имени-отчеству. Да к тому же общался значительно чаще, чем этого требовали служебные дела.

— И в чём она может проявиться, моя помощь?

— Мое скверное, редко обманывающее, предчувствие подсказывает, что черная полоса провалов может значительно расшириться. — Чем вызваны такие предчувствия, полковник уточнять не стал: это выглядело бы некорректно. — И если подобные «проколы» будут продолжаться, нам очень понадобится хоть какая-то имитация реванша.

— Или же по-настоящему убедительный реванш.

Предчувствие, теперь уже Пеньковского, подсказывало, что шеф ГРУ, как за последнюю надежду, готов ухватиться за личность Гревилла Винна. Мало того, в эти минуты генералу очень хотелось, чтобы полковник сам свел разговор к этому имени. Но агент Алекс не сомневался, что это стало бы тактическим просчетом, которым шеф тут же воспользовался бы. Поэтому он держал паузу и всячески тянул время.

— Наши спецы ознакомились с теми материалами, Олег Владимирович, которые вы передали после возвращения из Англии. Вы действительно получили их от известного нам англичанина, промышленника Винна?

— Не сомневаюсь, что он всего лишь послужил передаточным звеном. Но… из его рук. Истинный источник этих материалов мне пока что не известен. Вы же понимаете, что такие источники обычно не рассекречивают.

— Еще бы, еще бы… — генерал встал из-за стола, нервно прошелся по кабинету и, поскольку садиться он явно не торопился, то заставил подняться и Пеньковского.

— Что-то в доставленных вами бумагах, как считают эксперты, вызывает сомнение, что-то устарело, но в целом… Это достаточно серьезный материал. У одного нашего эксперта даже создалось впечатление, что истинный носитель данной информации каким-то образом был связан с конструкторским бюро любимца фюрера барона фон Брауна, того самого, который после войны решил продавать свои таланты творцам американских ракет.

Пеньковский задумчиво пожевал зубами уголок нижней губы, как делал это всякий раз, когда оказывался на грани какого бы то ни было конфуза или разоблачения. Естественно, он знал, что носителем этой информации был не кто иной, как СС-Шрайбер. И что британцем Винном он передавал её, только ради достоверности происходящего. Но сообщение о том, что некий спец из числа экспертов ГРУ заподозрил в Шрайбере «птенца из брауновского ракетного гнезда», сразу же насторожило Пеньковского. Это ж каким знатоком немецкой документалистики нужно быть, чтобы так точно «вычислить» СС-Шрайбера? Возможно, даже не подозревая о существовании именно этой, конкретной, личности.

— Конечно же чутье и познания этого эксперта заслуживают всяческого уважения, — произнес он вслух. — Жаль только, что ни подтвердить, ни опровергнуть его предположение я пока что не могу. Возможно, со временем, это сделает сам Винн, который проходит по моей картотеке под оперативным псевдонимом Британец.

— Да не следует «зацикливаться» на данном предположении. К черту нюансы. Сейчас важно другое. Когда нас начнут упрекать этими провалами агентов, именно ваш Британец может стать серьезным аргументом того, что не все так уж плохо. Есть и серьезные разработки важного агента.

— Которого еще следует оформить в качестве агента, — заметил Пеньковский. — Информация, которая находится сейчас в экспертном отделе ГРУ, — всего лишь разовая сделка. Винн продал ее. Кстати, нужно позаботиться о том, чтобы рассчитаться с ним. Ориентировочную сумму я в отчете указал. Сам Британец её не называл, обронил: «Пусть её стоимость оценят эксперты ГРУ».

Как только речь заходила о финансовой стороне вопроса, шеф ГРУ всегда морщился и недовольно покрякивал. Так он повел себя и на сей раз, однако тут же заверил, что в принципе это «вопрос решаемый».

— Вы говорите, что Винна еще только следует оформить в качестве агента. Что вы имеете в виду? Возникают какие-то сомнения? Вы ведь встречались с ним и здесь, и в Лондоне.

— В том-то и дело, что здесь контрразведка КГБ пустила по следу Винна, а значит, и моему, каких-то своих архаровцев. Теперь заманить его в Москву будет непросто, он боится ареста. На восприятие КГБ западным людом все еще накладывается каинова печать Ежова и Берии.

Серов тяжело вздохнул, однако развивать эту тему не стал, а молча вернулся на свое место за столом, движением руки предлагая сделать то же самое полковнику.

— Кагэбистов я предупрежу, чтобы не смели… — подергал себя за кадык Серов. — Думаю, прислушаются. А что касается Винна… Считаешь, что заманить его в нашу первопрестольную сейчас нереально?

— Сама попытка заманить его сюда уже основательно насторожит Британца.

— Ладно, ход с Москвой отпадает. А с Парижем? Есть и такой запасной вариант. Как на счет «встречи союзников на берегах Сены»?

— А что, существует реальная возможность смотаться в Париж? — навострил уши Пеньковский.

— Во всяком случае, начальник Управления внешних сношений Госкомитета при Совмине отчетливо намекал на это. Разговор состоялся часа два тому.

— Если только мой непосредственный руководитель, начальник Иностранного отдела управления…

— С этим твоим начальничком разберутся, — прервал его генерал. — И вообще не о нём речь.

— Да убирать бы его пора.

— Если пора, значит, уберем, — рубанул генерал армии.

— Приму к сведению. Что же касается Винна. Если уж пока что нет возможности организовать мне встречу с Винном прямо в Лондоне…

— Пока что нет. Начинайте отрабатывать вариант с Парижем.

— Есть отрабатывать парижский вариант. Сегодня же свяжусь с Винном. Причем открытым текстом. Под предлогом обсуждения сотрудничества с фирмами, которые он представляет. Когда следует отбыть?

— Две недели на подготовку встречи вам хватит?

— Думаю, хватит.

— Тогда приглашайте Британца в Париж на первые числа августа. Пакет с деньгами вручите ему лично. Правда, сумма будет значительно скромнее… Все, — предостерегающе вскинул он руки, — в этой ситуации торг не уместен.

Пеньковский уже испросил разрешения идти, и даже приблизился к двери, когда Серов неожиданно сказал:

— Позавчера в ЦК случайно столкнулся с Главмаршалом Варенцовым. Так вот, вместо приветствия он спросил:

«Как там мой фронтовой адъютант? Не обижаешь его?»

«Как можно?!» — отвечаю.

«Вот и подумай, — говорит, — о его росте. Засиделся он в полковниках. А парень стоящий, фронтом проверенный».

— Всё правильно, товарищ генерал армии, Главмаршал по-прежнему называет меня «фронтовым адъютантом». Иногда по привычке даже покрикивает.

— Фронтовое братство, — молвил генерал, задумчиво глядя в окно и размышляя о чем-то своем, «разговорам вслух» не подлежащем. — Далеко не все сумели сохранить его, далеко не все.

Индонезия. Джакарта.

Июнь 1961 года

Сам тот факт, что господин Хакари вдруг попросил о срочной встрече, полковника Постольникова не интриговал. Как генерал от контрразведки и заместитель министра иностранных дел, Хакари, это «порождение кровных японских традиций и традиционных индонезийских кровей», не только отвечал за безопасность иностранных представительств, но и пользовался особым доверием президента.

К тому же для советской разведки не было секретом, что в свое время, то есть еще до восхождения Сукарно к вершинам власти, не кто иной, как генерал Хакари, являлся его «государственно-доверенным» личным телохранителем, а также старательно исполнял роль адъютанта по особым поручениям. В том числе и поручениям сугубо конфиденциального характера. А кто способен обладать большим количеством компрометирующих материалов, нежели «адъютант по особым поручениям» и «государственно-доверенный личный телохранитель»?

Во всяком случае, даже теперь «Самурай», как официально именовали полуяпонца и при дворе Сукарно, и в дипломатических кругах, оставался одним из немногих людей из самого ближайшего окружения президента, кому тот по-настоящему решался доверять. По крайней мере, так было до сегодняшнего дня.

Словом, в этом смысле ничего странного в приглашении Самурая не просматривалось. Необычным представлялось то, что встречу этот генерал наметил срочную в предвечернее время и не в офисе, а в своем доме, больше похожем на небольшой колониальный форт, нежели на обычное жилище. Пусть даже азиатское.

Подковообразное, из дикого камня сработанное строение это и с фасадной стороны, и со стороны небольшого двора действительно представляло собой трехэтажный крепостной замок, с окнами-бойницами, да к тому же обведенный высокой оградой. Причем пространство между этой обводной стеной и домом простреливалось настолько идеально, что не оставалось ни одного метра «мертвой зоны».

Само собой, в разведывательно-дипломатических кругах об этом особняке, именующемся Лунным Фортом, ходило много слухов. Например, о том, что под ним скрывается двухэтажный в скальном грунте оборудованный бункер, способный выдержать даже атомную бомбардировку, и в сравнении с которым бункер фюрера Третьего рейха выглядел бы наспех сварганенным полевым блиндажом.

Или же о нескольких тайных подземных ходах, один из которых вроде бы соединял форт Самурая с загородным президентским дворцом. Да и сам Лунный Форт должен был служить временным убежищем Сукарно на случай военного мятежа и прочих «государственных коллизий».

Как бы там ни было, а чертеж приблизительного расположения комнат в этом замке был передан Постольникову его предшественником в виде одного из ценнейших приобретений. Притом, что схемы подземных коммуникаций особняка Самурая ни на этом чертеже, ни во всевозможных словесных описаниях агентов почему-то не наблюдалось. Казалось бы, Господь с ними, с этими подземельями. Но в том-то и дело, что Постольников очень опасался, как бы из Москвы этой несуществующей схемы не потребовали теперь уже от него самого. Особенно после этого посещения жилища Хакари.

— Мне почему-то казалось, полковник, что вы давно мечтали побывать в моем Лунном Форте, то есть в усадьбе Самурая, — едва заметно склонив голову, ухмыльнулся Хакари, усаживая русского офицера за высокий европейский стол, стоявший посреди вполне по-европейски обставленного кабинета.

Он заговорил с полковником по-японски, прекрасно зная, что в свое время тот служил в военном атташате русского посольства в Японии, затем побывал в ипостасях переводчика и начальника лагеря японских военнопленных и вообще считался одним из лучших японистов России.

— Не столько мечтал, сколько рассчитывал. Как и любой другой наш с вами, господин генерал, коллега, — ответил ему той же сдержанной ухмылкой русский японист. — Под каким бы флагом он ни служил.

— Однако в нашем случае это принципиально важно: кто под каким флагом служит. Разве не так, полковник?

Вопреки утверждениям разведки о том, что в застолье Хакари является приверженцем всего японского, в бокалах искрилось красное французское вино, а на блюдцах ждали своего часа старательно нарезанные полоски голландского сыра, ломтики сухой конской колбасы «а ля Дикий Запад» и плитки обожаемого индонезийцем британского шоколада, — то есть просматривался полный «колониальный набор».

— Надеюсь, вы не собираетесь призывать меня в ряды индонезийской разведки, господин генерал?

— В ряды индонезийской — нет. Как, впрочем, и японской, это святое, — нагловато заверил его хозяин Лунного Форта. — Я не позволил бы себе настолько не уважать разведку русских, теперь уже наших стратегических союзников. Тем более, накануне визита в Союз президента Сукарно. Что касается прочих двух-трех разведок — при необходимости, можем обсудить.

— Вот и я считаю, что нам обоим не следует забывать о наших дипломатических рангах, господин заместитель министра иностранных дел, — приподнял свой бокал Постольников, дабы собеседник воспринял это в некоем подобии тоста.

С минуту они делали вид, что наслаждаются букетом красного вина и любуются открывавшимся отсюда, с высоты господствующей над Лунным Фортом башни, захватывающим видом на небольшой горный перевал, обозначенный на предзакатном поднебесье вершинами двух розоватых скал, соединенных зеленым ковром тропических крон.

— Что ж, — неожиданно нарушил молчание Хакари, хотя на самом деле он всего лишь прерывал свой внутренний монолог, — поговорим, как дипломаты. Если только у нас, профессионалов от разведки, это получится.

— Поскольку речь идет о конфиденциальности, то она гарантируется.

— К вопросу о конфиденциальности мы еще вернемся, — подался к нему через стол Хакари. — Пока что речь идет об откровенном обмене информацией, представляющей взаимный интерес.

— Если вы готовы к доверительности… — уклончиво ответил полковник и тут же добавил: — …И если уверены, что записывающие устройства в этой комнате отключены.

— Их нет, и никогда не было. Проверено. В этот кабинет на верхнем ярусе башни вообще никому нет доступа. К тому же ваша безопасность — вопрос моей чести, — по слогам чеканил слова генерал, и теперь уже в голосе его действительно проявлялись некие самурайские нотки ожесточения.

— В таком случае приступим к изложению взглядов. Слушаю вас очень внимательно.

Глоток вина понадобился генералу только для того, чтобы пристально всмотреться в глаза собеседника. Он никогда особо не доверял русским, однако понимал, что именно Россия может стать одинаково могущественным и союзником, и противником. Причем определять это будет прежде всего внешняя разведка КГБ, только она. И если учесть, что никакого другого выхода на руководство этой силовой структуры у него не предвидится, то…

— Насколько мне известно, в высших кругах вашей страны уже согласны с тем, что «времена» вождя революции Сукарно прошли, — медлительно, вдумчиво отреагировал индонезийский генерал на предложение Постольникова.

При всей с годами дипломатической службы наработанной сдержанности своей полковник удивленно уставился на индонезийца. Он предполагал, что тема «окончания срока президентства ныне здравствующего президента» неминуемо будет затронута. Но в совершенно ином ключе, исходя из требований его безопасности в Союзе, и не с первой же фразы!

— Лично мне, господин Хакари, — неспешно парировал полковник, — о такой постановке вопроса в высших эшелонах власти Союза ничего не известно. Подчеркиваю: именно о такой постановке вопроса…

Однако никакого особого впечатления на Самурая этот выпад русского разведчика не произвел.

— Сохраняя почет и достоинство господина Сукарно как вождя, его тем не менее пора отвести от решающих государственных дел. Увы, он устал, и его следует понять.

— Но это всего лишь ваше мнение, господин генерал, а также взгляды некоторых ваших коллег, — жестко обозначил Постольников «мнения и позиции сторон». — Лично я к подобным выводам не готов.

Полковник прекрасно понимал: если «прослушку» в комнате Хакари всё же активировали, то это предостерегающее уточнение может сыграть решающую роль в его, Постольникова, дальнейшей судьбе.

— Естественно, мы согласны чтить и беречь авторитет первого президента и народного вождя; — не обратил Самурай внимания на эту осечку, — помня при этом, что его место в истории индонезийской революции определено… самой революцией. А теперь уже — и самой Историей.

— Что само по себе не подлежит сомнению, — почтительно склонил голову Постольников. На поле противника он привык «играть» по его традициям.

А тем временем генерал, уже в полном смысле этого слова, закусил удила. Он вполне отдавал себе отчет, что уже сегодня не только высшее руководство КГБ, но и первые лица Союза, будут извещены: к власти в Джакарте готовы прийти по-настоящему просоветские силы, которые к тому же намерены сменить президента бескровно, без революций и всенародных потрясений, со всей мыслимой деликатностью.

— Не стоит сомневаться, — всё более напористо уведомлял генерал Хакари, — что господину Сукарно будут обеспечены: достойное финансовое содержание, охрана, связь, транспорт, обслуживающий персонал… Мало того, наши пропагандисты по-прежнему будут творить из образа «стойкого революционера товарища Карно» — икону отца нации. Словом, сошествие с государственного трона товарища Карно в каких-то чертах может напоминать отстранение — в свое время — от реальной власти в СССР товарища Ленина.

— Пример, прямо скажем, не совсем корректен, — спокойно дистанцировался от опасных параллелей полковник.

— Прибегаю к нему только по одной причине: речь идет о восприятии наших грядущих событий современными руководителями России, причем во времена постепенного отхода Хрущева и его последователей от сталинских традиций, приверженцем которых и является убежденный маоист Сукарно.

— Если я правильно истолковываю некоторые индонезийские термины, вы назвали президента Сукарно «убежденным маоистом»?

— При моем весьма слабом знании русского языка, я всё же способен повторить эту фразу по-русски.

— Не утруждайтесь, достаточно вашего подтверждения.

Постольников очень сильно сомневался, что «товарищ Карно» в самом деле являлся «убежденным маоистом». Несомненно другое, — что он является убежденным индонезийским националистом. Однако существа «задушевной» беседы во время их «тайной вечери» это не меняло.

— Принимается. Нас интересует, каково ваше личное мнение по поводу грядущих перемен в Джакарте.

— На самом деле вас интересует не моё личное мнение, а мнение руководства моей страны.

— Которое во многом будет зависеть от вашего личного мнения, — по-самурайски решительно и почти что искренне улыбнулся генерал.

— Единственное, что я могу сказать здесь и сейчас, — мне стало ясно, какой именно вариант отхода от власти первого лица Индонезии вы готовы избрать, причем сделать это в ближайшее время. Со своей стороны, я не только проинформирую руководство о соответствующих тенденциях, но и совершенно конкретно укажу, с кем именно и какого именно характера контакты советское руководство и, в частности, руководство внешней разведки может налаживать в Джакарте уже сейчас.

— Благодарю за столь точное философское толкование, господин полковник. Отсюда — главный вопрос. Как считаете, в Москве, прежде всего в высших военных кругах и в руководстве разведки, — для нас это очень важно, — способны воспринять подобный поворот событий в Индонезии?

Постольников поиграл желваками, отпил немного вина и, слегка отклонившись, чтобы не мешала фигура генерала, снова взглянул на пейзаж, вырисовывавшийся в квадрате небольшого окна.

— Как дипломат, я обязан напомнить, что наша страна всегда придерживалась принципа невмешательства во внутренние дела других государств. А тем более — в дела дружественной нам Великой Индонезии.

— Кто бы из нас здесь, в Джакарте, осмелился усомниться в этом? — с иезуитским смирением признал заместитель министра иностранных дел. — Однако же для нас очень важно конкретное мнение наших товарищей в Москве. Я бы даже уточнил: твердое мнение наших твердых друзей.

— Если я правильно понял вас, генерал, вы действительно заинтересованы в том, чтобы я донес до своего руководства, ну, скажем так, особенности подхода определенного круга лиц в Джакарте к вопросу о преемственности высшей власти в стране. С учетом того, что, как я уже сказал, смену лидера планируется провести без революции, путча и кровопролития.

* * *

Произнося эти слова, полковник нисколько не сомневался, что о точно таком же «отходе от реальной власти», помышляют сейчас и в Москве, в ближайшем окружении Хрущева. Но это уже тема другого «обмена мнениями», и явно не с «индонезийскими товарищами».

— Именно так: мы заботимся о мирной преемственности верховной власти в стране. Это вопрос международного значения. Вы прекрасно сформулировали суть проблемы. Важно, чтобы с такой же точностью и деликатностью вы сегодня же изложили ее в секретном донесении своему руководству.

— Как я понимаю, ваша нетерпеливость напрямую связана с предстоящим отсутствием президента Сукарно в стране?

— Естественно, — учтиво склонил голову полуяпонец, но тут же встревоженно вскинул кисти рук. — Нет-нет, на переворот во время пребывания президента в Советском Союзе никто из нас не пошел бы. Это больно ударило бы по престижу вашей великой страны, и даже вызвало бы ненужные предположения и кривотолки.

— В том-то и дело, что вызвало бы.

— Только поэтому время его пребывания в России мы используем для консолидации сил, разработки плана смещения, а также для формирования имиджа нового лидера и его команды.

— Если уж вы заговорили об имидже нового лидера… — приглушил голос полковник, — может, самое время назвать его по имени? В Союзе это было бы воспринято с надлежащим уважением. Больше всего у нас опасаются не самих «смещений» и переворотов, а той борьбы за первый пост, за лидерство, которая разгорается в ходе данных акций, а нередко приводит и к длительным гражданским войнам. Словом, ничто так не гарантирует успех операции и поддержку союзников, как заранее четко определенный и признанный лидер.

— Совершенно согласен с вами. Тем не менее называть имя лидера я бы пока что поостерегся. По-настоящему процесс точного определения нового вождя начнется только после нынешней нашей встречи. Поверьте: сам факт её проведения станет мощным импульсом к проведению операции.

Постольников сделал несколько глотков вина, повертел «на свету» ножку бокала с его остатками, и, не отрывая от него взгляда, заговорщицки ухмыльнулся:

— Если этим лидером ваши сообщники, простите, единомышленники, уже видят вас, уважаемый генерал Хакари, так прямо и скажите. Поймите, для меня это очень важно — знать, в каком ключе вести с вами переговоры в дальнейшем.

— На вашем месте я обратился бы с точно такой же просьбой.

— Как вы уже убедились, разговор у нас доверительный. Причем, исходя из вашего пожелания, ваше имя в качестве лидера государства может пока что оставаться сугубо между нами.

— В чем я нисколько не сомневаюсь. Но пусть само звучание имени лидера станет словесной изюминкой нашей следующей встречи, — с азиатской вежливостью возразил индонезийский генерал.

Москва. Апартаменты Дома приемовВерховного Совета СССР.

Июнь 1961 года

В будущих апартаментах Сукарно она появилась с видом аристократки, вернувшейся в свои владения после длительного вояжа. Каким-то сурово-ироничным взглядом прошлась по прихожей и гостиной; воинственно вскинув подбородок, осмотрела огромную, четырехспальную, по всей вероятности, кровать, причем сделала это с такой же обреченной решительностью, с какой гладиаторы осматривали когда-то арену Колизея…

— Я помню, — произнес Маругин, внимательно, с трепетным возбуждением, отслеживая каждое движение этой великолепно сложенной женщины, — что свидание с предыдущим клиентом оказалось сугубо конфиденциальным, все изыски которого было приказано держать в секрете, а вам, агент Миледи, отведена была всего лишь роль «скромной выпускницы Института благородных девиц».

— Напрасно иронизируете, полковник, — уверенно прошлась Курагина по спальне. — Роли, которые приходится исполнять нам, спецагентам «бордельно-стратегического отдела», как вы называете его в своем неджентльменском кругу, как правило, куда сложнее, правдивее и талантливее, нежели те, которые пытаются изображать «замурыженные» целой толпой гримеров актрисочки ваших столичных театров. Не говоря уже о провинциальных.

— Смелое заявление, — проворчал Маругин.

— Скорее неожиданное. Причем в отличие от штатных актрис мы свои диалоги не зазубриваем, драматурги и режиссеры-постановщики возле нас не суетятся, а партнеров своих мы впервые видим, и характеры их начинаем познавать уже прямо здесь, — кивнула в сторону просторного, застеленного узорчатым покрывалом «сексодрома», — на импровизированной «сцене». Так что роль свою, от начала и до конца, ведем интуитивно, в режиме полнейшей импровизации.

— Получается, что самих себя вы воспринимаете в ипостаси актрис?! Согласитесь, это уже что-то новое.

— Если и новое, то разве что лично для вас, подполковник, — ничуть не стушевалась Миледи.

— Может, вам еще и звание заслуженных актрис присваивать прикажете?

Курагина снисходительно улыбнулась.

Рослая, со шлемом густых, слегка подернутых сединой смолисто-черных волос и с широкими, аристократически приспущенными и томно «развернутыми» плечами, — эта женщина способна была вызывать уважение уже хотя бы тем, что и брюнеткой-то она представала естественной, и проседи своей не стеснялась, да и косметикой, судя по нетронутой красоте ее смуглого, с почти правильными чертами, лица, явно не злоупотребляла. Как и губной помадой, в которой контрастные, четко очерченные, обрамленные вишневыми ободками губы не очень-то и нуждались.

— Кстати, о театральных званиях, — нашлась Миледи после небольшой заминки. — Да, приказала бы присваивать — и «заслуженных», и «народных». Почему вы считаете, что это было бы несправедливо? Нет, в самом деле, почему? Присваивать мне, «секс-агенту», как вы нас называете, очередные звания офицера службы безопасности вы, мужики, почему-то не стесняетесь? Не знаете, почему?

— А ведь это правда: присваиваем! — очумело взглянул на неё Маругин. — И наградами правительственными награждаем — факт. Никогда не задумывался над этим. Чем воинские звания ниже по достоинству, нежели театральные?

— Скажем, совершенно неожиданно я вдруг получила звание старшего лейтенанта, хотя считала, что до конца жизни останусь в лейтенантах, — и ничего, ни один генерал КГБ жизнь самоубийством при этом не покончил. Хотя, следуя вашей логике, подполковник, должен был бы.

— Так вы, Курагина, уже в звании старшего лейтенанта?! — вновь удивленно уставился на нее Маругин.

— Не «уже», а пока еще только.

— Мои поздравления, старший лейтенант Курагина, Тамила Эдуардовна. Извините, не был информирован.

— Да какие могут быть поздравления? Звание-то получено давно. И пусть только попробуют не отправить меня в отставку хотя бы в чине полковника!

— Вы что, Курагина?! И впрямь о полковничьих погонах мечтаете?

— О чем я на самом деле мечтаю, вам, подполковник, лучше не знать. Но если, исключительно по скупости своей, командование все же расщедрится на генерал-майора, дослуживаться до маршала не стану. Ограничусь генеральскими лампасами.

— Нет, как ты себе это представляешь, Курагина: маршал бордельно-стратегических войск, что ли?!

— Да хоть секс-бомбовых.

— Ну, ты, Курагина, даёшь!

— Даю, но не всем и каждому, — едва слышно проворчала Миледи, прозрачно намекая, что лично ему, Маругину, ничего на этом фронте не светит.

В общем-то, для подполковника не было новостью, что некоторые спецагенты, они же «секс-агенты» из «бордельно-стратегического» отдела, состоят на срочной службе. Однако с тех пор, как полгода назад этот полумифический «резервный, внештатный» отдел был передан в его, правда, в сугубо формальное, подчинение, званиями своих подчиненных он так ни разу и не поинтересовался — ни Миледи, ни «Шмары»-Шмаровой, ни «цыганствующей» еврейки Цыли-Марицы, совсем недавно вскружившей головы целой делегации бизнесменов-индусов…

— Может, ты еще и в военную академию собралась?

— Не знаю пока, как сложится с военной академией. Но второй, после английского иняза, диплом о высшем образовании тоже со дня на день получу. Теперь уже — Института международных отношений, — решила окончательно добить его Курагина.

— Во как?! — искренне и приятно, безо всякого подвоха, удивился подполковник. — Мои комплименты, старший лейтенант.

— Ваши комплименты, уж извините, мне как раз не нужны. Однако потрудитесь коллегам своим, которые видят во мне, Шмаровой и в других женщинах резервного отдела, всего лишь проституток и бордельных шлюх, объяснить: кто из нас, — мы или они, — в самом деле проститутки, а кто — всего лишь исполняющие свой служебный долг разведчики, да к тому же истинные профессионалы, — это еще покажет время.

— О том, что еще студенткой иняза, переведясь на заочное отделение, вы окончили разведшколу, я помню, — заметно стушевался Маругин.

— Хорошо, что хоть об этом вас все-таки информировали, — спокойно отреагировала Миледи.

Открыв специально доставленный из Чехословакии изысканной формы холодильник, женщина извлекла из него бутылку «Боржоми», открыла ее и, прихватив два бокала, вернулась в спальню, чтобы уверенно присесть за кофейный столик.

— Причаститесь благородным очистительным напитком, подполковник, — наполовину наполнила обе посудины. — За счет нашего высокого гостя будет списано сотни таких бутылок.

— Так, может быть, не с того начинаем, старший лейтенант? Почему бы не с коньяку?

— …И завершать нашу встречу тоже будем «не с того», — тут же деликатно осадила его Миледи. — Спиртное употребляю только во время работы «на сцене», и только в бутафорских объемах. Однако хватит суесловить, — резко осадила на этот раз уже саму себя. — Перейдем к личности гостя. С кем придется иметь дело в этот раз?

— А разве до сих пор вас не информировали? Странно.

Курагина не сомневалась, что ублажать придется президента Индонезии, но высказывать свои предположения не стала. Вдруг на этот раз прикажут лечь под кого-то другого?

— Секретничали, как видите. Однако намекнули, что всю необходимую «вводную» получу от вас.

* * *

Когда Курагина положила на стол перед собой дорогую кожаную сумочку, подполковник был уверен, что она тут же потянется за сигаретой, даже приготовил зажигалку…

— Вы что, не знали, что я не курю? Вы даже этого не знаете? А пора бы. Слабости и привычки агентов… Кому, как не вам? Впрочем, это тоже мелочи. Итак, приступим…

— В этот раз, — мгновенно перешел подполковник на официальный тон, — вашим клиентом станет президент Индонезии господин Ахмед Сукарно. Он же, для посвященных, «товарищ Карно».

— После этих слов я должна была бы воскликнуть: «Вот это в самом деле неожиданность!» — взметнула брови Курагина. — Но вы же знаете: я не люблю переигрывать. Хотя о визите этого деятеля в прессе пока что ничего не сообщали.

— Потому как сам визит все еще на стадии окончательного согласования. Однако последние агентурные данные убеждают: приезд обязательно состоится, другое дело, что дата пока еще держится в секрете.

Буквально перед прибытием Маругина в «апартаменты» генерал Ванин в общих чертах ознакомил его с донесением из Джакарты полковника Постольникова. Сведения, которые там содержались, могли показаться угрожающими, так что «стадия окончательного согласования» визита тоже могла затянуться, хотя и верить в это подполковнику не хотелось. Считал, что, наоборот, в Кремле решат демонстративно поддержать Сукарно пышностью приема. Другое дело, что и шантаж-вербовку его тоже прикажут проводить увереннее и жестче.

— Английским языком наш правитель, надеюсь, владеет? — неспешно поинтересовалась Курагина.

— Опасаетесь, как бы между вами и Сукарно не уложили переводчика? — ухмыльнулся подполковник.

— А что, интригующая мысль. Главное, чтобы не женского пола, а то ведь умышленно напартачит. Впрочем, нечто подобное уже случалось. Правда, речь тогда шла о личном телохранителе, который сидел за тоненьким перестенком. И происходило это в «гостином дворе» одного из посольств.

— Судя по тому, что в свое время, в Америке, у Сукарно случился бурный роман с актрисой Мэрилин Монро, английским он владеет достаточно хорошо. Во всяком случае, на постельном уровне.

— Вот и славненько, подполковник. Общие сведения об этом «объекте» и его стране я конечно же получу в нашей ведомственной библиотеке. За вами же — свежие агентурные данные: пристрастия, основные политические враги, тип женщин, семейное положение.

— Мы сами только что получили весь этот материал из источников в Джакарте. Завтра какая-то часть его окажется в вашем распоряжении.

Допив свое «Боржоми», Курагина поднялась, попросила показать, где вмонтированы видеокамеры и «жучки прослушки», дабы она полноценно могла «работать на камеру», и лишь после этого произнесла:

— А теперь о главном, ради чего и была организована наша с вами встреча. Основная цель предстоящего контакта? Судя по количеству камер, нас приглашают не для того, чтобы мы развлекали Сукарно.

— Вы сказали «мы»? Опять намерены прихватить с собой Шмарову? В прошлый раз, насколько мне известно…

— Старший сержант Шмарова появляется рядом со мной только в тех случаях, когда это необходимо, — отчеканила Миледи. — Вы не ответили на мой вопрос.

— «Грубая сексуальная компрометация, с не менее грубым вербовочным шантажом» — такая формулировка вас устроит?

— Шантажировать с помощью «аморалки» главу государства, причем теперь уже союзнического и довольно влиятельного в своем регионе? Что-то новое. Не подумали, как это будем выглядеть, особенно в случае провала? Как вообще это может быть воспринято в мире?

— Это уже не нам с вами решать, старший лейтенант, — попытался поставить ее на место Маругин.

— Почему вы так убеждены, что не нам? Нет ничего более благородного в нашем с вами положении, подполковник, чем время от времени пытаться отрезвлять представителей командования. А то ведь в большинстве случаев отрезвление это самое приходит к ним задним числом. Уж поверьте моему опыту общения с ними.

— Но приказ в любом случае должен быть выполнен, старший лейтенант Курагина.

— Вы же знаете: за нами дело не станет, — процедила Миледи, поднимаясь из-за стола.

Еще раз придирчиво осмотрев свою «гладиаторскую арену», она уже направилась к выходу, когда подполковник все же не удержался.

— Прошу прощения, Тамила Эдуардовна, за бестактный вопрос, но… Ни мне, ни генералу Ванину, не понятно, почему в отдельных, ну, скажем так, «операциях» вы обязательно принимаете участие только вместе со Шмаровой.

Уже взявшись за дверную ручку, Курагина остановилась и удивленно взглянула на провожавшего ее подполковника.

— Вот уж не думала, что это все еще остается тайной.

— Остается, как видите.

— А ведь по съемочному материалу могли бы определить, что все «постановочные» постельные сцены организовывает именно она, наша досточтимая Шмара. Я всего лишь завлекаю гостя, веду задушевные беседы, а главное, всем своим внешним видом и поведением поддерживаю перед сопровождением гостя его статус. По-настоящему же скомпрометировать клиента перед камерами я не способна. Тем более что во мне сразу же видят агента разведки. Увы, и на светских раутах, и в постели я остаюсь всего лишь смазливым «приложением к гостю», его «дамой сопровождения», эдакой светской львицей-аристократкой.

— О, в этой роли, вас ценят, — попытался вклиниться в ее монолог подполковник, однако Миледи безжалостно проигнорировала его.

— …Зато в самый подходящий момент появляется она, Шмарова, эта истинная богиня разврата.

— «Богиня разврата»? Сказано-то как!

— Именно богиня, с которой мужчина готов хоть в райские сады, а хоть на плаху. Куда Шмара, как правило, и приводит его через всё те же «райские кущи». Она любого зажжет, ни один мужчина с ней не оплошает, а значит, сумеет сохранить и лицо, и… репутацию своего «мужского достоинства». Для большинства «объектов» это принципиально важно — утвердиться в глазах женщины.

— С этим не поспоришь, — почему-то вдруг стушевался Маругин, причем так, что даже почувствовал, как «загорелись» кончики ушей.

— Благодаря Шмаре, нас, собственно, и стали величать «волчицами внешней разведки», а в более узком кругу — «богинями разврата». Когда я впервые предстала перед Шмаровой в ипостаси сопливой, ни черта не смыслящей «гимназисточки», она уже была настоящей волчицей — и в «психологической» разведке, и в постели. Она же и стала моей первой и единственной наставницей. Не знаю, правда, следует ли ее за это благодарить, однако все происходило именно так… Впрочем, это уже тема другой исповеди. И явно не перед вами, подполковник.

Москва. Управление внешней разведки КГБ. Апартаменты Дома приемов Верховного Совета СССР.

Июнь 1961 года

Когда Маругин прокрутил генералу Ванину весь отснятый в апартаментах Сукарно и хорошо смонтированный «секс-компромат», тот, исключительно для душевного успокоения, опустошил рюмку водки и, не предлагая выпить подчиненному — не положено! — прокряхтел, словно размашистую резолюцию наложил:

— Ох и хороши же стервы! Как работают, подполковник, а, как работают! Особенно эта, с виду вроде бы толстушка…

— Старший сержант Шмарова, она же Шмара.

— Да уж, еще та «Шмара». А как сложена Курагина. Как по-царски ведет себя! И как при всем при этом выворачивает душу клиента!

— Сукарно, конечно, тоже гусь. Все-таки президент огромной страны. Мог бы и поостеречься. Своих баб не хватает, что ли?

— Хотя сугубо мужским умом понять его, конечно, можно, — заинтригованно вступился Ванин за индонезийца.

— Не зря же Курагину и Шмару называют, кто «волчицами внешней разведки», а кто и «богинями разврата».

— И «волчицы»… Правильно. Потому как волчицы они тоже… — еще те! Кстати, операцию так и назовем: «В логове волчицы», а то «Индонезийский облом», «Индонезийский облом»! Вульгарно мыслите, подполковник.

…На следующий день, когда официальная часть визита президента Сукарно была исчерпана, в его апартаментах неожиданно появились генерал Ванин и подполковник Маругин, оба в небрежно подогнанных серых костюмах.

— Мы пришли по очень важному для вас, господин президент, вопросу, — безо всяких церемоний начал генерал, представив перед этим себя и спутника. — У нас в руках оказались материалы, которые могут существенно повлиять на ваш имидж не только в вашей стране, но и далеко за её пределами. Но прежде всего — в Индонезии. С вашего позволения, мы хотели бы ознакомить вас с некоторой частью отснятого во время вашего пребывания здесь фильма.

Пока он все это произносил, подполковник достал из чемодана портативный проектор и повесил на стенку небольшой экран.

Вот только поведение президента с самого начала поразило обоих русских разведчиков. Глядя на экран, Сукарно то по-лошадиному ржал, то азартно хлопал себя ладонями по коленям и время от времени тянулся руками к женщинам, словно хотел выхватить из эфемерного мира теней, чтобы снова насладиться упругостью их тел. При этом он постоянно выкрикивал что-то на одном из наречий индонезийского языка.

— Как вы сами понимаете, господин Сукарно, он же товарищ Карно, — не поверил в искренность подобного поведения генерал, — оказавшись в руках высокопоставленных недругов и враждебной прессы, эти материалы окончательно подорвут ваш авторитет в стране и за её рубежами.

— Да меня это совершенно не волнует, — последовал благодушный ответ президента. — Лучше скажите, почему вы сразу же не предупредили, что будете снимать все это на камеру? Тогда я и вел бы себя увереннее и вообще выглядел бы куда убедительнее.

— Прекратите, товарищ-господин Карно, — попытался осадить его генерал. — Вы прекрасно понимаете, чем грозят подобные разоблачения. И что это значит, когда высшее руководство разведки дает согласие на подобные съемки. Причем происходит это в стране, благодаря влиянию которой вы все еще удерживаетесь в президентском кресле. Само собой разумеется, что, если вы согласны на более тесное, более откровенное, скажем так, сотрудничество с нашей страной, весь этот компромат сегодня же может быть уничтожен.

— Уничтожен?! Зачем?! Ни в коем случае! — все еще блаженно ухмыляясь, восклицал Сукарно. — В Джакарте такого фильма я снять не смогу!

Генерал и Маругин удивленно переглянулись. Они ожидали какой угодно реакции — благородного гнева, угрозы политического скандала, требования тут же связать его с кем-то из первых лиц страны, но только не той, которая последовала в ходе их шантажно-вербовочной встречи.

— То есть? — грозно взглянул на «товарища-господина» Карно генерал. — Что вы хотите этим сказать?

— У меня к вам личная просьба, генерал, — все еще озорно посмеиваясь, проговорил Сукарно. — Прикажите своим людям сделать несколько копий этого фильма.

Русские разведчики тупо уставились на иностранца.

— Хотя бы копий десять, если можно, — не унимался индонезиец, и только теперь генерал начал понимать: а ведь президент не шутит. — Естественно, все расходы по тиражированию ленты мы покроем, — и в самом деле продолжал настаивать Сукарно.

— Если это блеф, господин президент, то слишком уж неубедительный и неуместный, — попытался вернуть его к суровым реалиям политического бытия Ванин.

— При чем здесь блеф, генерал? — удивился теперь уже и президент. — Обычное деловое предложение. Вы же знаете, что наша страна состоит из великого множества островов, а я хочу, чтобы этот фильм показали во всех её кинотеатрах. Пусть индонезийский народ убедится в мужской силе и физическом здоровье своего вождя. Уверен, индонезийцы искренне порадуются за «товарища Карно»[27]. И потом, вы ведь ничего не теряете: так или иначе, оригинал остается у вас.

Мрачно взвесив уничижительным взглядом Сукарно, разведчики точно так же мрачно переглянулись и, еще несколько секунд посидев напротив индонезийца, молча побрели к выходу из апартаментов.

— Как ты там первоначально хотел назвать операцию по вербовке этого… президента? — удрученно поинтересовался Ванин.

— «Индонезийский облом». Но тогда я вкладывал в него совершенно иной смысл, товарищ генерал. Имелось в виду, что речь идет об «обломе» этого распутного вождя, а не нашего с вами.

— Вот и накаркал, сукин сын! Действительно, «облом», причем в полном смысле этого слова.

— Выходит, Курагина все-таки была права, когда после свидания с Сукарно обронила: «Попомните мое слово: ни с каким сексуальным шантажом этого жеребца у вас не выгорит. Совершенно иной, самому нашему русскому пониманию чуждый менталитет».

…И лишь за пределами ограды Дома приемов, у машины, разведчики ошарашенно оглянулись. Вспомнив самые развратные сцены из фильма и совершенно идиотскую реакцию на них президента Сукарно, они вдруг, на удивление громко, по-ребячьи как-то повизгивая и чуть ли не приседая при этом, расхохотались.

— Нет, ты слышал, подполковник?! Он хочет, чтобы наш фильм показывали во всех кинотеатрах Индонезии! — буквально сквозь слезы проговорил генерал. — Могут же позволить себе люди! Не то, что у нас: шаг влево — шаг вправо, и, считай, «аморалка» со всеми вытекающими!

— Главное, что, при любом раскладе, это всё же не Сукарно, а наш «облом», — вынужден был признать подполковник Маругин. — Как теперь перед начальством выкручиваться будем, а, товарищ генерал?

— Как перед начальством «выкручиваться», спрашиваешь? — мгновенно помрачнело лицо Ванина. — Во-первых, не «мы», а ты лично. А, во-вторых, почему ты ко мне за советом суешься? Ты со своей Миледи посоветуйся. А еще лучше — со Шмарой. Они тебе всё очень популярно объяснят, а при желании — даже продемонстрируют, как именно перед начальством нужно… выкручиваться.

Париж. Отель «Люксия».

Август 1961 года

Остановиться в этом сравнительно небольшом и далеко не пятизвездочном пристанище Алексу посоветовал сам Винн, который, как и в Лондоне, лично встречал его в аэропорту.

— Отель, в котором мы стали на якорь, расположен почти у подножия Монмартра, — рекламировал свой выбор Винн, направляясь к посольской машине, за рулем которой находился Ирландец. — Это мой любимый район Парижа, который, надеюсь, вам тоже понравится.

— Пока я нахожусь в Союзе, я безразличен к городам и отелям, — осадил его Пеньковский. — В моем распоряжении всего пять суток, в ходе которых мне придется несколько часов потратить на посещение «присутственных мест». Остальное время мне хочется посвятить делу. Кто еще, кроме вас и Ирландца, прибыл из Лондона?

— Кемпбелл, Брадов и американец Кинген, — объяснил Винн, уже садясь в машину. — Как видите британский десант в полном составе. Назовите мне, Робертс, — обратился к Ирландцу, — еще кого-либо из агентов, встречать которого из Британии прибыла бы целая делегация разведчиков.

— Вы сумели взбудоражить весь шпионско-лондонский бомонд, господин Пеньковский, — густым баритоном отметил Робертс, включая зажигание. — И это уже, — откровенно лукавил он, — навсегда. Во всяком случае, я так предполагаю.

— Лучше скажите, Винн, как поживает СС-Шрайбер?

— Он по-прежнему неутомим. В Москву вы вернетесь с заранее подготовленным пакетом. А почему спрашиваете? Неужто эксперты ГРУ заподозрили в его материалах некий подвох?

— В основном одобрили. Правда, один из экспертов каким-то непостижимым образом учуял, что составитель этой научно-технической солянки был связан с конструкторским бюро фон Брауна.

— Уму непостижимо! Хотелось бы заполучить такого эксперта для МИ-6. Кстати, имени его не знаете?

— Пока что нет, однако в разговоре со мной на этого аналитика ссылался сам начальник ГРУ генерал Серов. Впрочем, о встрече с ним я расскажу позже, в присутствии подполковника Кемпбелла.

— Что в самом деле перед отъездом вам даже удалось встретиться с шефом Главного разведуправления?! — уважительно спросил Британец.

— Такие встречи, причем по инициативе генерала, не столь уж редкостны, как это вам может показаться. У нас довольно доверительные отношения.

— Да вы — настоящая находка, полковник.

— Не забудьте напомнить об этом своим коллегам.

— Следует полагать, что с материалами, которые вы доставили в свою «контору» из Лондона, генерал тоже ознакомился. И воспринял их вполне нормально.

— Иначе мы не встречались бы с вами в Париже, этом благословенном городе.

Высадив Пеньковского и Винна у входа в отель, Робертс тут же взял у русского агента пакет с материалами и поехал в какой-то отель неподалеку, в котором остановились подполковник и капитаны-англосаксы.

— Номер вам забронирован, — молвил Британец уже в фойе. — Кстати, в «Люксии» мы будем жить только втроем, каждый в своем номере, естественно.

— То есть третьим будет Ирландец…

— Что вы?! Мы знаем, что его присутствие способно раздражать вас, Алекс. Третьим постояльцем будет уже знакомая вам по Лондону леди Эльжбетта Корчик. Агентурный псевдоним «Славянка».

— Даже так?! Эльжбетта уже в Париже?! Вол-ни-тельно…

— Считайте ее появление моим личным подарком. И сюрпризом, естественно. Кстати, буквально на днях Корчик успешно окончила многомесячные курсы телохранительниц. А до этого получила диплом «референта дипломатической службы сопровождения».

— Опасная кому-то достанется жена, — легкомысленно предположил Пеньковский.

— Или, наоборот, надежная. Тут уж как посмотреть.

— В любом случае спасибо вам, Гревилл. «Уважили так уважили», как говорят в таких случаях в России.

В Лондоне они с Корчик встречались каждый день, однако в постели почему-то провели только одну ночь. Увы, всего лишь одну. Зато по-настоящему страстную, незабываемую, в истинном смысле этого слова «брачную», чтобы не сказать, «запойную».

Обращаясь к ней в своих воспоминаниях, полковник много раз пытался понять, в чем секрет привлекательности этой Славянки, которая, как оказалось, была сербкой по отцу и хорваткой по матери. Но всякий раз приходил к выводу, что объяснить секрет ее сексуальной привлекательности не способен. Хотя, — Пеньковский никогда и не пытался скрывать этого, — познал многих женщин.

Да, он и в самом деле умудрился повидать «всех и всяких», но Славянка… — это в его интимно-любовной практике нечто особое. Налитое упругое тело, на котором пока еще не проявлялось ни одной жировой складки; до грациозности плавные, но в то же время совершенно естественные движения; неспешная, задумчивая речь, обрамленная вполне приемлемым, неподражаемым акцентом. Однако больше всего Пеньковскому нравилось то, что ни в постели, ни в застольном общении она не переигрывала, не пыталась поражать своего партнера ни развязностью, ни излишней застенчивостью.

Да и в постели она не отдавалась, и уж тем более — не продавалась, как это делали многие профессионалки, пытавшиеся убедить его, что стоят намного больше той суммы, которую он способен уплатить за их услады. В том-то и дело, что в постели она… преподносила себя. Величественно и в то же время со всей мыслимой щедростью, как способна преподносить себя только женщина, давно уверовавшая, что все ее женские таинства — не что иное, как дар божий, предназначенные именно для этой ночи и именно для этого мужчины. Будь она англичанкой, полковник так и решил бы для себя, что в постели она ведет себя как истинная леди. Но откуда столько аристократической томности у этой «гремучей славянской помеси кровей» — это для него оставалось загадкой. И, наверное, не только для него.

Расставаясь с Алексом у его номера, Винн предупредил, что через два часа они спускаются в фойе и отправляются в отель «Нормандия». Место сбора — пустующий, забронированный люкс, который они называют «кают-компанией».

* * *

Кое-как распределив изъятые из чемодана вещи, Олег снял костюм, набросил на плечи халат и уже намерился пойти в душ, как в дверь постучали.

— Какого дьявола?! — проворчал полковник, неспешно направляясь в прихожую. — Мы ведь договорились, что у меня два свободных часа…

— Я почему-то решила, что одному в душе вам будет слишком одиноко, — восстала в проеме двери Эльжбетта. Халат, короткая, «мальчуковая» стрижка и пьянящий аромат каких-то утонченных духов… — А поскольку мой номер по соседству… Я ведь все правильно продумала, господин полковник? Или что-то в моих действиях не так?

— Гениальность вашего решения заложена в самом замысле, — вынужден был признать Пеньковский, понимая, что ему еще только предстоит по-настоящему оценить этот «личный подарок» Винна. — Я давно понял, что всякая помывка под душем в одиночестве — сродни средневековой пытке.

— Вот видите. Еще в Лондоне я заметила, что, с первых минут знакомства нас роднит редкостное единодушие.

Париж. Отель «Нормандия».

Август 1961 года

Когда Пеньковский вошел в «кают-компанию», весь «шпионаж-консилиум» уже был в сборе. Ответив на его приветствие, подполковник Кемпбелл и капитаны-англосаксы с минуту сидели молча, с рюмками коньяку в руках и рассматривали русского с таким интересом, с каким стоило рассматривать разве что пришельца из иных миров.

Самому же полковнику выдержать эту паузу было несложно. Без какого-либо тоста опустошив рюмку коньяку, он, посмеиваясь про себя, старательно вылавливал теперь из тарелки кусочки маринованных грибов. Олег прекрасно понимал, что материалы, которые передал подполковнику Ирландец, вновь поразили англичан и американца своим объемом и конкретикой.

— Если бы меня не ознакомили с анализом и окончательными выводами экспертной группы, которая занималась материалами, доставленными в Лондон, — первым, как и положено по старшинству, пришел в себя Кемпбелл, — я опять впал бы в сомнения и пессимизм. Но дело в том, что мы с коллегами из агентурного отдела очень пристально вчитывались в этот документ. И поражались. Точно так же, как поражались только что, когда знакомились с содержимым вашего очередного пакета.

— А там действительно есть чему поражаться, господа, — сурово, глядя куда-то в пространство между плечами подполковника Кемпбелла и американца, проговорил Пеньковский. — Это вам не фальшивки от СС-Шрайбера, которые вы «порожняком» гоните через меня в Москву. В моих материалах все подлинно, все из-под грифа «совершенно секретно». Если хотите знать, в переданном вам пакете каждый документ, да что там, каждая бумажка — на расстрельную статью Уголовного кодекса Российской Федерации тянет. Вы хотя бы понимаете это?

— Стоп, господин Винн сообщил, что в ГРУ нашими материалами остались довольны. Да и в шифрограмме из России вы тоже подтвердили, что все в порядке. Так что не вижу повода для взвинчивания нервов.

— Конечно же в Москве довольны. Что им еще остается делать? И в ГРУ, и в госбезопасности, настолько шокированы цепной реакцией агентурных провалов, что им сейчас не до придирок. В «атмосфере ладана», которая царит сейчас в высоких шпионских коридорах Москвы, вдруг обнаруживается агент, который не только не отстукиваем из-за рубежа панической «SOS», но и привозит оттуда секретные материалы. В восприятии командования армейской разведки данный «феномен Пеньковского» дорогого стоит.

За столом вновь возникла небольшая заминка. Англосаксы явственно ощущали, что агент, который по идее обязан был бы втираться в доверие, убеждать в достоверности своих материалов и вообще чувствовать себя беглецом из «советской резервации», который пока еще только может мечтать, чтобы где-то здесь, на Западе, его приютили, вдруг начал ощущать своё превосходство. Пусть даже пока что сугубо профессиональное.

— Поймите нас правильно, полковник: объем нынешнего пакета документов тоже вызывает удивление, так что реакция наша вполне предсказуема. Кстати, — взглянул Кемпбелл на часы, — с минуты на минуту курьер посольства доставит ваш пакет вместе с дипломатической авиапочтой в Лондон. И я уверен, что оценка их тоже окажется вполне приемлемой.

— Подполковник прав: само появление такого количества материалов здесь, в Париже, представляет собой риск на грани безумия, — заметил капитан Брадов.

— Присоединяюсь к чувственным экзальтациям своих коллег, — обронил американец. — Хотя наша экспертная «камнедробилка» из Си-Ай-Си с выводами почему-то не торопится. Причем неясно, почему они, собственно, медлят.

— Мы, в ГРУ, тоже всегда считали, что до американцев, людей из-за океана, все доходит туго и с непростительным опозданием, — дерзко ухмыльнулся полковник, под непроизнесенный тост приподнимая вновь наполненную рюмку.

Он все еще оставался под впечатлением от «душевого романа» со Славянкой, и ему совершенно безразлично было, к каким там выводам приходят, знакомясь с его материалами, в Лондоне, в Вашингтоне или в Папуа Новой-Гвинее. Томно, грациозно отдаваясь ему в лондонском отеле «Маунтройял», Эльжбетта выдвинула только одно условие: никаких словесных сантиментов, ни слова о любви. Так вот, входя вместе с ним в душевую комнату отеля «Люксия», она выдвинула то же самое требование.

«В нашем возрасте, полковник, — напомнила она, — в любви следует объясняться самой любовью. И замусоленное словесное сюсюканье в такие минуты ни к чему».

Пожалуй, решил про себя полковник, она была права. Причем этот «глубокомысленный» вывод как-то сразу же затмил всякие иные экспертные выводы его иностранных коллег.

— В списке агентов, который вы предоставили нам в этот раз, более тридцати фамилий! — этим напоминанием Кемпбелл явно пытался замять неловкость, которая возникла в номере после резкого замечания Алекса.

— Существовал кто-либо еще, кто способен был сдавать вам вражескую агентуру в таких количествах?

— Нет, конечно. В то же время у моего шефа возникает вопрос: вы могли бы определить, хотя бы приблизительно, каковым окажется общее число советских агентов, которых вам удастся разоблачать?

— У вас, что, тоже существует пятилетний план, только связанный с количеством выловленных русских шпионов?

— Центр хотел бы иметь хоть какое-то представление о масштабе операции, которую придется развернуть еще до конца этого года, — терпеливо объяснил подполковник, стараясь не пикироваться с сотрудником Главного разведуправления.

— Точно ответить не могу. Несколько сотен наберется. Правда, значительное количество агентов работает под дипломатическим прикрытием. Но, как видите, я стараюсь выявлять и тех, кого дипломатический иммунитет спасти от ареста не сможет. Из этого следует, что они никак не могут быть подставными.

— Мы пришли к такому же выводу, поэтому ваши личные усилия в этом направлении мы ценим очень высоко, — заверил его Кемпбелл.

— То же самое мне хотелось бы сказать о ваших личных усилиях, подполковник. Во время прошлой нашей встречи вы обещали решить вопрос о том, чтобы в чине полковника я был зачислен в британскую армию.

— В Центре пообещали, что вы будете числиться офицером не только британской разведки, но и разведки США. Этот вопрос уже согласован.

«Еще бы ему не быть согласованным! — с ехидцей молвил про себя Пеньковский. — За такое количество разоблаченных агентов они согласны будут зачислить меня в штат всех разведок НАТО».

— Что ж, увидим, насколько он согласован. Что у нас дальше по программе?

— Если вы не против, агент Алекс, в течение того времени, которое вы проведете в Париже, нам хотелось бы обсудить несколько тем, которые возникли в ходе бесконтактного общения с вами в условиях Москвы. А заодно провести два-три инструктивных занятия по приему наших радиосообщений.

— Валяйте, парни, я — в вашем распоряжении.

* * *

Заключение экспертов по оценке информации, которую Пеньковский доставил в Париж, ему огласили только в день отлета. Вывод экспертной комиссии был предельно краток: «Информационные материалы представляют несомненный интерес. Некоторые из них уникальны. Список разоблаченных агентов просто-таки поражает, хотя и порождает массу вопросов по поводу работы у нашей, британской контрразведки».

— Ну, по поводу претензий к контрразведке — это наши внутренние вопросы, — поспешил объявить Кемпбелл. — Но уже сейчас настало время позаботиться о награждении вас одной из государственных наград Великобритании. Понятно, что награждение это должно происходить в режиме строжайшей секретности.

— Главное, издайте соответствующий указ, приказ, или как это у вас там называется. О самой процедуре награждения позаботитесь позже, когда моя миссия в Москве завершится, — посоветовал Алекс.

— Благоразумно.

Тогда же, буквально за два часа до отъезда в аэропорт, Кемпбелл вручил Пеньковскому конверт с деньгами и материалы, подготовленные главным дезинформатором МИ-6 Томасом СС-Шрайбером.

В аэропорту безопасное прохождение контроля и посадку Пеньковского должны были обеспечивать не только британские агенты, но и сотрудник советского посольства, а также представитель французской разведки, давно сотрудничавший с американским ЦРУ. Но все это будет происходить чуть позже, а пока что в номере Пеньковского в «Люксии» оставалась только Эльжбетта.

Эту ночь они снова провели вместе, и теперь чувствовалось, что отношения их вышли далеко за служебно-агентурные рамки.

— Перед вами сейчас два пути, полковник, — старательно, с видом заботливой супруги, поправляла Славянка узел галстука и лацканы пиджака полковника. — Первый: во время очередной поездки за рубеж вы объявляете своим кураторам, что выходите из агентурной игры и в Союз не возвращаетесь, превращаясь, скажем, в генерального эксперта британской разведки. Второй: вы возвращаетесь в Союз, но прекращаете быть активным «кротом» в коридорах ГРУ и начинаете делать настоящую, большую карьеру в Москве — через Генштаб, ЦК, Верховный Совет и все такое прочее, постепенно превращаясь в очень влиятельного… «агента влияния».

— Оба плана заманчивы, — сдержанно признал Пеньковский. — Что дальше?

— Причем в последнем случае ваш вклад в борьбу против ненавистного им коммунистического режима, а значит, и в борьбу за мир и демократию, будет куда более значительным, нежели в ипостаси информационно выдыхающегося и попавшего под подозрение крота и «агента-двойника».

Ни о чем подобном они до сих пор не говорили. Славянка вообще оставалась молчаливой и в постели, и во время застолий, разве что неохотно и предельно лаконично отвечала на вопросы полковника или же задавала их сама, из «обязательного» списка, составленного Кемпбеллом.

— Если честно, я уже думал об этом, — медленно приходил в себя от услышанного полковник. — А потому хотелось бы знать, с чьей подачи ты заговорила об этом, а, Славянка?

Этой ночью Эльжбетта и сама поведала о нештатном, специально под агента Алекса, сотворенном оперативном псевдониме «Славянка», так что употребление его русским «клиентом» никакого удивления у нее не вызвало.

— Узнай об этом разговоре Кемпбелл, он счел бы мои слова «подлой отсебятиной». И был бы прав. Просто мне уже небезразлична ваша судьба, полковник Алекс. Мне почему-то грезится, что силы небесные еще сведут нас, причем надолго: то ли на Западе, то ли даже в Москве. Если только вы сумеете уцелеть, полковник, и не только формально решите провести со мной остаток своих лет, но и действительно решитесь на этот шаг.

Пеньковский еще только собирался с мыслями, пытаясь сформулировать более или менее внятный ответ, но Эльжбетта успела предупредить его:

— Все только что сказанное мною, полковник, рассчитано не на прощальный диалог, а на долгие, мучительные размышления.

Едва Олег успел произнести: «Это условие принимается», как в ту же минуту в дверь постучали, а затем в проеме ее показалась голова Винна.

— Я всегда знал, что русские офицеры обожают предаваться «прощаниям славянки», — негромко резюмировал он, увидев Эльжбетту в объятиях полковника. — Вот только процесс этот затягивать не стоит. Как говорят в России, «долгие проводы — лишние слезы». Нам пора, полковник, уже пора…

В машине, за рулем которой сидел Ирландец, промышленник Винн долго рассуждал о перспективах своей будущей поездки в Москву, о желании наладить производственные контакты с промышленными предприятиями России. А потом, не теряя времени на тематическую паузу, вдруг спросил:

— Бетти поинтересовалась, кем вы приходитесь генералу Владимиру Пеньковскому? Тому самому, который до недавнего времени командовал войсками Дальневосточного военного округа, но буквально на днях, в чине генерала армии, назначен командующим Белорусским военным округом?

— Он уже командует Белорусским? И уже в чине генерала армии? Для меня это новость. Приятная, естественно.

— А по существу вопроса?

— Нет, о генерале армии Пеньковском речь не шла. В прощальной ночной суете женщина попросту упустила этот момент, однако простим её. Вас интересует, в каком родстве мы с генералом армии Пеньковском состоим?

— Это интересует не столько меня, сколько нашего генерала от разведки сэра Коллинза. Так что отнеситесь к ответу со всей серьезностью.

— Генералу армии Владимиру Пеньковскому я прихожусь внучатым племянником[28]. Такое родство вас устраивает?

— Наш генерал Коллинз будет очень приятно удивлен. Агентура доносит, что в армейских кругах уже поговаривают о Владимире Пеньковском, как о будущем министре обороны. Пока это всего лишь слухи, но все предпосылки для такого назначения уже имеются. Вы поддерживаете отношения с ним?

— По правде говоря, не поддерживаю, поскольку в последние годы генерал служил на Дальнем Востоке. Расстояние, знаете ли. К тому же в России не заведено обмениваться рождественскими открытками.

— Но теперь штаб-квартира командующего будет находиться в Минске, почти рядом с Москвой. Поэтому-то наш генерал от разведки сэр Коллинз настоятельно, подчеркиваю, настоятельно рекомендует вам возобновить отношения со своим дядей. Под любым предлогом. Для нас это принципиально важно.

— Передайте генералу Коллинзу, что мне понятен его замысел и что, при малейшей возможности я побываю в Минске. Если только не представится случай обменяться родственными чувствами с командующим еще в Москве. Кстати, — тут же постарался уйти от скользкой темы его псевдородства полковник, — если мне не послышалось, Эльжбетту Корчик вы назвали Бетти. Так, это по ее псевдониму конспиративная квартира называется «У Бетти»?

— Вот видите, Алекс, как много любопытного можно узнать, сидя с другом в машине, идущей в сторону аэропорта! Сама Бетти, как правило, отказывается работать с постояльцами своей «конспиративки», так что поздравляю, полковник, её почти что яростное желание поработать с вами оказалось для всех нас приятной неожиданностью. До удивления приятной, скажу вам.

— А ведь не признавалась, паршивка, — почти умиленно проворчал полковник.

Москва. Главное разведуправление Генштаба Вооруженных cил.

Август 1961 года

В этот раз шеф ГРУ генерал Серов пребывал в прекрасном расположении духа. Чем оно было вызвано, агент Алекс пока не знал, однако мысленно отреагировал в свойственной ему манере: «Когда ты, генерал, узнаешь о лавине новых провалов, настроение у тебя резко ухудшится. А там, глядишь, и до отставки дело дойти может. И кто знает, не возведут ли на этот престол генерал-майора Пеньковского?»

— С материалами, которые ты, Олег Владимирович, доставил, наши спецы разберутся. Но даже беглое вчерашнее знакомство с ними показывает, что уровень информационности выдержан. Что уже само по себе похвально.

Очевидно, генерал решил, что улыбка Пеньковского стала всего лишь естественной реакцией на его похвалу. На самом же деле полковник с грустной иронией подумал о том, что давно уже оказался в роли некоего двойного связника, с помощью которого в одну сторону, на Запад, идет вполне реалистичная разведывательная информация, а в Москву — слегка припудренная реальными фактами откровенная дезинформация. Да к тому же — эсэсовского пошиба. Но в обеих точках получатели рассыпаются в похвалах и комплиментах.

— Во всяком случае, никто не посмеет упрекнуть меня в том, что мои зарубежные командировки остаются неотработанными.

— Буквально час назад я беседовал с начальником Управления внешних сношений. Он твоим отчетом тоже доволен, тем более что прекрасно знает, куда уходит основная масса добытой информации. Когда я сказал, что хочу представить тебя к правительственной награде, он пообещал всячески поддержать моё ходатайство через вышестоящий Госкомитет при Совмине. С председателем которого я тоже свяжусь.

— Буду признателен, товарищ генерал армии. Маршал, уверен, тоже воспримет это ваше решение, ну… с полным пониманием, — не решился Алекс утверждать, что «с радостью».

— Неугасимое чувство фронтового братства, — развел руками Серов. — Искренне ценю. Кстати, если бы встал вопрос о твоем повышении, Олег Владимирович. Ты предпочел бы остаться в структуре Госкомитета при Совмине по координации научно-исследовательских работ или же попросился бы назад в ГРУ?

Пеньковский мгновенно вспомнил напутственные слова Эльжбетты. Кроме всего прочего, эта женщина еще и претендует на лавры провидицы.

— Как будет приказано, товарищ генерал армии. Вы же знаете: на любом участке я работаю по принципу: «надо — так надо». К слову, после Парижа всерьез возьмусь за французский, благо супруга владеет им почти в совершенстве.

— Знаю, — мягко улыбнулся шеф ГРУ. Он довольно близко был знаком с генералом Гапановичем и его семейством. А дочери, ставшей впоследствии женой Пеньковского, еще и откровенно симпатизировал.

— Естественно, как всякий военный, я тоже «ношу в своем ранце маршальский жезл», — деликатно подвел он шефа ГРУ к мысли о повышении в чине, хотя и понимал: на генеральские погоны в разведке расщедриваются крайне редко и неохотно. — Маршал как-то намекал, что, может, мне стоит вернуться в «действующую армию», как, по фронтовой привычке, называет обычные армейские части… Словом, как решите.

Генерал вынул из стола какую-то папку, бесцельно полистал ее, отодвинул и, глядя куда-то в сторону окна, сказал:

— Вскоре у тебя, полковник, появится еще одна возможность побывать в Лондоне. — Услышав это, Пеньковский радостно сжал лежавшие на коленях ладони в кулаки. — Понимаю тебя, — не осталась незамеченной его реакция. — Сам с удовольствием отправился бы куда-нибудь, но ты же знаешь: «невыездной» я пока что.

— Грустно, конечно.

— Я так понимаю, что становиться нашим штатным агентов бизнесмен Винн не намерен.

— Не желает оставлять никаких следов. Ему ведь по всей Европе мотаться, опасается. Даже расписку за полученные деньги давать отказался.

При упоминании о деньгах и расписке Серов пристально посмотрел в глаза полковнику. И тот понял: «Не поверил! Во всяком случае, усомнился». Хорошо хоть промолчал.

— Как считаешь: еще раз он способен предоставить хоть какой-то объем информации?

— Намекнул, что источник иссякает. Но, думаю, постарается. Он — бизнесмен, а информация — тот же товар, который можно продать.

— Постарайся, Олег Владимирович. Это важно для нас обоих.

— Когда отбывать? Мне ведь нужно предупредить Винна, чтобы успел приготовить пакет с документами.

— Скоро. В первой половине сентября. Дату уточним уже завтра или послезавтра. Тебя уведомят. С руководством твоим вопрос тоже уладим.

— Понял. Разрешите идти? — поднялся Пеньковский.

— Подожди, Олег Владимирович, — тоже поднялся из-за стола генерал. — По Лондону у меня будет личная просьба. По профсоюзной линии в составе делегации там побывают моя супруга и дочь. Это их мечта — сам понимаешь[29].

— Жена и дочь шефа ГРУ — в капстране?! — не сумел скрыть удивления Пеньковский.

— Под другими фамилиями, естественно. По отработанной для них легенде.

— И все же надо бы подстраховаться.

— Об этом и речь. Наш сопровождающий там, естественно, будет, но, во-первых, он не знает Лондона, а во-вторых, на нем вся группа.

— Задачу понял, — неуверенно произнес полковник, слегка подрастерявшись от свалившегося на него доверия.

— Это займет у тебя только один день. Собственно, несколько часов. Язык ты знаешь, в валюте местной разбираешься, торговые места в Лондоне тоже исходил. Поможешь приобрести несколько вещиц и доставишь их вместе с барышнями в гостиницу. И все дела. Справишься, Олег Владимирович?

— Не вижу проблем, товарищ генерал. Пусть составят список. В случае необходимости, подключу Винна или кого-то из его клерков.

— Но все должно быть конфиденциально. Полное инкогнито.

— Понято, товарищ генерал армии. Действовать будем по всем канонам конспирации.

Москва. Кабинет заместителя председателя КГБпри Совмине СССР генерал-лейтенанта Кондакова.

Август 1961 года

После истории с президентом Сукарно о Курагиной на какое-то время попросту забыли. Вариантов объяснения этого «забытья» у Тамилы оказалось немного. То ли после операции «Волчья западня» руководство взяло паузу, вяло «пережевывая» явный провал её, то ли вот-вот должна будет появиться какая-то новая «секс-подлянка».

В то, что всю вину за провал операции начальство пытается возложить на них, как в этом была убеждена Шмарова, Миледи не верила. К тому же она уже знала о реакции заместителя председателя (или «вице-шефа», как его называли подчиненные) КГБ генерал-лейтенанта Кондакова на попытку Ванина и подполковника Маругина оправдаться за «допущенное неподобие». Впрочем, уведомили её об этом лишь в самых общих чертах, а в действительности эта сцена выглядела таким образом:

— Если уж вы обгадили всех нас на самом высоком уровне, — сурово проговорил Кондаков, с трудом дослушав несколько «оправдательно-покаянных» фраз Ванина, — так не мычите, а молите Бога, чтобы этот индонезийский юбкострадатель не поднял вой на всю Азию. Он ведь обратил внимание, как в Москве упрашивали его не распространяться по этому поводу. Так что в западню, которую заготовили для него, сами же мы и попали. Не мы его, а он нас теперь может шантажировать, причем делать это, как ему вздумается.

— Операция не удалась, мы это понимаем. Однако исправить ситуацию теперь уже невозможно, — всё в том же покаянном тоне объяснил генерал-майор Ванин.

— А никакой операции и не было. Её никто и никогда не планировал, — чуть ли не после каждого слова врубался Кондаков костяшками кулака в столешницу. — Всё, забыли! Любой информационный взброс по этому поводу, откуда и от кого бы он ни исходил, должен будет немедленно объявляться враньем, недружественными действиями, грубой провокацией, да чем угодно.

— Есть забыть, товарищ генерал-лейтенант.

Вице-шеф КГБ на несколько мгновений задумался, а потом вдруг, посмотрев на папку с материалами о приеме индонезийского лидера, рассмеялся. Ванин так и не понял, что сомнительный смешок этот оказался всего лишь слабым отзвуком того лошадиного ржания, с которым генерал-лейтенант воспринял просьбу Сукарно размножить ленту фильма о его «тысяче одной ночи» в Москве, чтобы её смогли продемонстрировать во всех отечественных кинотеатрах.

В то, что вождь индонезийской революции решился бы на столь безумный шаг, вице-шефу КГБ не верилось. Однако юмор и наглость высокого гостя он оценил.

Впрочем, он почему-то с самого начала сомневался в том, что «очередной вождь всех времен и народов» поведется на столь примитивный секс-шантаж. Все-таки не следовало забывать о старой, подпольно-партизанской, революционной закалке «товарища Карно».

— Но, судя по всему, девочками вашими высокий гость остался доволен, — запустил Кондаков «пробный шар откровенности», обращаясь теперь уже к Маругину.

— Еще бы ему не быть довольным, товарищ генерал-лейтенант. Фильм тому свидетельство, — наши девочки, как всегда, оставались на высоте, — развел руками подполковник, словно бы извинялся не за проваленную операцию, а за излишний профессионализм своих «секс-агенточек».

— Особенно эта, примадонна, как её там… — пощелкал пальцами Кондаков.

— Старший лейтенант Курагина. Оперативный псевдоним «Миледи», товарищ генерал-лейтенант.

— В постели она что, в самом деле, что-то из ряда вон?..

— Если верить отзывам клиентов, так оно и есть, — вновь извинительно развел руками Маругин. — А следует сказать, что работает она лишь по самым высоким и крайне важным гостям. Словом, пока что никто из них не жаловался.

— Что ты всё на высоких гостей ссылаешься, подполковник? Сам-то что скажешь? Каковы твои личные впечатления?

— А что я могу сказать? — смущенно передернул плечами подполковник. — Красивая, ухоженная, достаточно хорошо образованная. Второе, после университетского иняза, высшее получает в Институте международных отношений. Причем учится по-настоящему, без каких-либо блатных поблажек, я специально интересовался, — нагло соврал Маругин.

— Вот, значит, кого мы имеем в активном резерве?!

— Да и воспитана, в общем-то… Кстати, в свое время успешно закончила разведшколу,

— То есть хочешь сказать, что такую не особо-то и припугнешь, — задумчиво подытожил Кондаков. — И всё же… Как она в постели? Ты попросту, по-мужицки ответить можешь?

Услышав это настойчивое напоминание вице-шефа, генерал Ванин, сидевший за приставным столом напротив Маругина, раздосадованно передернул уголками губ и, почувствовав себя неловко, опустил голову.

— Не могу знать, товарищ генерал-лейтенант, — как провинившийся новобранец, пролепетал подполковник.

Вице-шеф посмотрел на него, как на законченного идиота, но вслух лишь недоверчиво проворчал:

— Да брось…

— Как на духу.

— Нет, мне, конечно, докладывали, что ведешь себя со своим секс-контингентом, как евнух в гареме. Но я-то надеялся, что врут, просто надежно маскируешься.

— Если прикажете, могу представить вам эту самую Курагину. В порядке, так сказать, личного ознакомления с кадрами.

Генерал уже расплылся было в некоей азартной ухмылке, но тут же взял себя в руки.

— Ну-ну, без излишеств. Хотя, может быть, при случае… Какое, говоришь у этого агента звание?

— Старший лейтенант.

— И давно пребывает в нем? — обратился уже к генерал-майору Ванину.

— Не могу знать. Но тенденцию уловил. Завтра же представлю к капитану, за успешное выполнение особого агентурного задания.

— Только ты того… Не забудь отметить, что это — мое личное поощрение, и перед председателем КГБ тоже буду лично ходатайствовать.

— Само собой. При случае, представим капитана Курагину к медали. Среди прочих отличившихся сотрудников, естественно. Кстати, извините, товарищ генерал, от волнения совсем запамятовал, — вдруг спохватился Ванин, лихорадочно роясь в объемистой папке с письменными объяснениями по поводу неудавшейся операции, которые так и не понадобились. — Есть рапорт старшего лейтенанта Курагиной. На нее «положил глаз» известный швейцарский бизнесмен, представитель центрального руководства Международного Красного Креста Ангел Бош.

— Бош? Помню, помню. Докладывали. Тот самый Князь Балкан, который в годы войны содержал целый отряд террористов, работал на несколько разведок и совершил массу тяжких преступлений? Ни одно из которых так и не было доказано и ни за одно из которых он ни дня не отсидел?

— Потому как разведки, на которые он работал, были союзные нам, — заметил Ванин. — Да и вообще теперь это уже дела давно минувших дней. Этот самый Бош предлагает Курагиной стать сотрудницей Красного Креста, окончить курсы экспертов по вопросам дипломатической поддержки волонтерского движения Красного Креста в Праге, быть его телохранителем и референтом. Словом, есть реальная возможность внедрить нашу сотрудницу в самое логово балканского террориста, причем при его полном содействии и за его счет. Обо всей этой истории она докладывает правдиво, подробно, в деталях. Свои соображения на этот счет я приложил.

— Ну и?

— Считаю, что с помощью Курагиной мы сможем организовать международный канал не только внедрения наших агентов, но и выведения их из-под удара во время провалов, которые в последнее время катастрофически участились.

Кондаков внимательно прошелся взглядом по рапорту агента Миледи, затем по соображениям генерала Ванина и, резко хлопнув тыльной стороной ладони по бумаге, воодушевленно проговорил:

— Ну, вот! Буквально из ничего зарождается идея большой, можно сказать, всеевропейской шпионской игры. Это вам не пятиминутный секс-шантаж некоего любвеобильного вождя. Другое дело, что операцию… Кстати, как мы её назовем?

— Да так и назовем — «Миледи», — предложил Ванин. — Что зря мудрить?

— Так вот, операцию «Миледи» следует готовить тщательно — план, легенда, явки, пароли, технические средства, деньги, наконец…

— Всё это будет разработано и подготовлено.

— Да, и на завтра, к шестнадцати ноль-ноль, саму Миледи — ко мне. Чувствую, разговор предстоит серьезный.

Вице-шеф перехватил тот «понимающий» взгляд, которым обменялись Ванин и Маругин, однако реакция его показалась подчиненным еще более вызывающей:

— Вот именно… — прокряхтел он. — Остальное сами додумаете. Свободны.

Лондон. Отель «Маунтройял» и конспиративная квартира британской разведки «У Бетти».

Сентябрь 1961 года

Едва освоившись в номере того же отеля «Маунтройял», в котором он останавливался во время прошлой поездки в Лондон, полковник тут же позвонил в отель, в котором еще вчера расположилась профсоюзная делегация. Она прибыла на сутки раньше, и теперь супруга и дочь Серовы с нетерпением ждали, когда можно будет вихрем пройтись по лондонским магазинам.

Гревилл не догадывался, кто эти женщины, но понял, что Алекс несет ответственность за них, поэтому вызвался разделить его участь, чем значительно ускорил процесс их «вселенского шопинга». Кемпбелл явно был недоволен тем, что пропадает целый день, который можно было использовать для профессиональных бесед и консультаций, но, получив от Винна — сам Пеньковский в конспиративную квартиру не заходил — очередной пакет, покорно смирился и перенес встречу на следующий день. Правда, в наказание он запретил Эльжбетте-Славянке посещать Алекса вечером в его номере, справедливо опасаясь, как бы и на следующий день тот не выискал какой-либо причины для «самоволки». А так, соскучившись, он во что бы то ни стало появится. Славянка теперь уже служила своеобразным призом для русского агента.

— Вы хотя бы догадываетесь, кто те женщины, с которыми я вчера мотался по престижным лондонским магазинам? — с ходу спросил агент Алекс, как только на следующий день встретился с Кемпбеллом и капитанами-англосаксами на конспиративной квартире.

— Только не уверяйте нас, что они тоже агенты, — попытался шутя уйти от ответа подполковник.

Однако Пеньковский взглянул на него, как на зарвавшегося мальчишку, и четко, вразумительно произнес:

— Речь идет о жене и дочери начальника Главного разведуправления Генштаба Вооруженных cил, генерала армии Ивана Серова. То есть шефа ГРУ. Который лично попросил меня взять их во время этой поездки под свою опеку.

Судя по тому, с каким дурацким видом британский подполковник держал паузу на сей раз, от этой странной новости он буквально опешил. Хотя внешне могло показаться, что у него судорогой свело нижнюю челюсть. Тем не менее вышел из ситуации Кемпбелл вполне достойно:

— Ваши отношения с шефом ГРУ стали приобретать даже такие, почти семейные формы?! Это говорит о многом. Поздравляем, агент Алекс.

— Однако сведения о этих дамах должны остаться между нами. И предупреждаю: ни один волосок с голов этих женщин упасть не должен. Теперь это имеет принципиальное значение для всей нашей операции.

— Исходя из устоявшегося международного кодекса чести разведки, члены наших семей остаются вне игры. Если только они сами не являются агентами.

— Эти не являются, — решительно объявил Алекс. — Шеф ГРУ не стал бы рисковать ими, поэтому держит их в тени. Но даже если бы они оказались суперагентами… На кону все наше дальнейшее сотрудничество.

— …Которое мы очень ценим. Что же касается этих двух леди, то к ним будет приставлена негласная охрана из опытных агентов «наружного наблюдения». Если говорить честно, поначалу я воспринял весть о появлении здесь семейства шефа ГРУ, как шутку. Подобную той, в которой вы просили организовать вам встречу с королевой Великобритании Елизаветой II.

Доселе молча наблюдавшие за словесным турниром агента Алекса и Кемпбелла, капитаны-англосаксы сдержанно ухмыльнулись.

— А почему вы решили, что я шучу, подполковник? — сдвинул брови Пеньковский. — Я действительно настаиваю на том, чтобы мне была организована встреча с королевой Елизаветой[30].

Капитаны-англосаксы оскорбительно расхохоталиь, а подполковник поиграл желваками. Он едва сдерживал раздражение.

— Ну, во-первых, королева не «встречается», — прорезался наконец голос у Фила Брадова, — королева «удостаивает аудиенции». Разницу улавливаете?

— Да мне, собственно, без разницы. Если «удостаивает» — так пусть удостоит, — вкрадчиво, с ухмылкой настоял Пеньковский. — Поставьте на уши всю свою агентуру в её окружении, убедите, добейтесь.

При совете активизировать агентуру из окружения королевы англосаксы почти с ужасом переглянулись.

— Причем список тех, кого она сочтет достойным своего внимания, готовится канцелярией Её Величества заранее, — продолжил тем временем Брадов. — Иногда за несколько месяцев до назначенной в конечном итоге даты аудиенции.

— По некоторым сведениям, — добавил Кемпбелл, — в числе приглашенных ко двору русских наверняка окажется космонавт Юрий Гагарин. Как только он окажется в Англии в рамках пропагандистского турне. В одной из наших центральных газет опубликована информация из Москвы.

— Меня не интересуют подробности, господа, — раздраженно отреагировал Пеньковский. Само упоминание о приеме в Лондоне этого выскочки-космонавта вызвало у него яростную какую-то ревность. — Дело в том, что в Москве сейчас решается вопрос о моем повышении и в чине, и в должности. В результате чего британская разведка, да и весь западный мир, могут получить такого агента влияния, о котором ранее они не решались даже мечтать.

— То есть вы хотите, чтобы прием у королевы был официальным?

— Естественно. Тайком шептаться с королевой мне не о чем, да и не вижу смысла.

— И в качестве кого прикажете представить вас королеве? В качестве русского шпиона с позывным Алекс? Услышав о таковом, королева потеряет дар речи.

— Да хотя бы в качестве сотрудника Управления внешних сношений Госкомитета при Совете Министров СССР.

— Хорошо, — вмешался в их перепалку подполковник Кемпбелл, — прекратим этот ненужный спор. Я услышал вашу просьбу, господин Пеньковский: вы просите организовать прием у королевы, — как можно вежливее произнес он. — В свою очередь, я донесу это до сведения генерала Коллинза и попрошу его выйти на лорда Маккенонена, который, как известно, давно, и самым тесным образом, связан с королевским окружением.

В ту же минуту ожил телефон. После первых же услышанных слов лицо подполковника просветлело. Завершив разговор, он сообщил Пеньковскому и капитанам, что звонил генерал Коллинз.

— Он только что ознакомился с выводом экспертов и просил передать агенту Алексу и всей группе, что он доволен вашей работой. А поскольку в вашем сообщении, полковник, названы имена агентов — и нелегалов, и работающих под прикрытием, — он идет с докладом к самому шефу Сикрет интеллидженс сервис.

Самодовольно потирая руки, Кемпбелл велел наполнить рюмки коньяком. Но едва офицеры, стоя, выпили за успех операции, как прозвучал еще один звонок, после которого подполковник объявил, что с минуты на минуту в квартире появится Эльжбетта. И не сама, а с фотографом.

— Только давайте без этого, без фотографов и альбомных фотографий! — мгновенно отреагировал Пеньковский.

— Не волнуйтесь, полковник, это нужно для дела. В вашей конспирации мы заинтересованы так же, как и вы. К тому же она прибудет с подарками русскому другу от британской и американской разведок.

— С подарками? Тогда другое дело. Если с подарками — это всегда волнительно, — признал Пеньковский.

Каковым же было его удивление, когда вошедшие вслед за Эльжбеттой агенты по доставке товаров выложили на стол два мундира со знаками различия полковников английской и американской армий.

— Не знаю, подойдут ли, но я очень старалась, — уведомила русского Эльжбетта-Славянка. — Примеркой брюк мы займемся чуть позже. А вот кители можно примерять уже сейчас. И даже сфотографироваться в них, для удостоверений личности. Специально для этого мы пригласили специалиста-фотографа из следственного отдела.

* * *

Кители оказались почти идеально подогнанными под фигуру Пеньковского. Причем в каждом из них агент Алекс позировал и в одиночку, и в кругу «своих западных друзей»[31].

— Но как вам удалось со столь невероятной точностью определить размеры и формы, Эльжбетта? — удивился Кемпбелл. — Мы даже не догадывались, что вы хороните в себе талант элитной портнихи.

— А как вы думали, чем я могла заниматься ночами в номере полковника Алекса? — озорно парировала Эльжбетта. — Так вот, знайте: мы с полковником занимались вовсе не тем, по поводу чего вы фантазировали! Все ночи напролет я только то и делала, что снимала с полковника мерки, — под общий хохот завершила свое признание агент Славянка, увековечивая напоследок себя вместе с Пеньковским. — Причем что касается брюк, — добавила она после съемки, — то последнюю примерку их мы с полковником отложили на следующую ночь.

— Вот что значит славянка! — покачал головой капитан Брадов, очевидно, вспомнив о своих собственных славянских корнях. — Британки на столь отчаянный юмор не способны. Для этого они слишком чопорны и… закомплексованы. И вообще… Не женщины, а сплошная грусть.

— Кстати, — тут же подтвердила реноме раскованной, юморной славянки Эльжбетта. — господин Алекс, сколько фотографий прикажете заказать для Москвы?

— Что значит «сколько»? И почему для Москвы? — не сразу врубился Пеньковский.

— Ну, скажем, по две мы пошлем руководству КГБ, ГРУ, одну — «лично дорогому Никите Сергеевичу Хрущеву» — это уже решено. Куда еще? Может, министру внутренних дел и Председателю Верховного Совета? Причем на каждой из фотографий я по-русски старательно выведу: «Олег Пеньковский. Единственный в мире, и на все времена, полковник трех разведок». Вот хохота в Кремле будет!

— Вы так считаете? — нервно передернув плечами, стушевался полковник, никогда особо с юмором не друживший. И подозрительно уставился на Славянку.

— Да что там, — не желала угомониться она, — вся Москва, весь Советский Союз обхохочется. И еще: в какой из мундиров изволите облачиться, когда решитесь дать аудиенцию королеве Елизавете? Увы, советский пока еще не сшит, портные что-то запаздывают.

И Пеньковский понял: Эльжбетта позволила себе выйти за те пределы, которые можно было списывать на юмор. Теперь уже в ее словах сквозил явный сарказм, причем с намеком на откровенное издевательство. И все присутствующие были солидарны с ней. В конечном итоге, россиянину пришлось сделать вид, будто ничего особенного не произошло, и промолчать. Но и встречаться с Эльжбеттой он больше не захотел.

А за день до отлета полковника Винн и Кемпбелл привезли его к старинному особняку, расположенному неподалеку от ворот Святого Стефана. Это строение и слыло родовым гнездом древнего рода Маккеноненов. Дворецкий, словно бы сошедший с экрана исторического фильма, провел господ офицеров в комнату для официальных приемов, в которой всё, вплоть до потускневших канделябров, сохранилось, очевидно, еще с XVII столетия. Кажется, из этого же столетия пробился в новейшие времена и фантом нынешнего владельца — рослого, поджарого, почти не подвершенного старческой сутулости, восьмидесятилетнего джентльмена.

— Господа, — напыщенно произнес лорд, лишь мельком взглянув на русского, которого безошибочно определил по похмельному облику его, — позвольте уведомить вас. Вчера, на церемонии в Вестминстерском дворце, я, как вы и просили, господин Кемпбелл, среди прочего имел честь сообщить о пребывании в Лондоне представителя Кабинета министров и деловых кругов России господина, м-да, м-да… — он запнулся, поднес к старомодному пенсне лист бумаги, украшенный красным родовым гербом, — господина Пеньковского, — прочел по слогам. — Он победно осмотрел присутствующих и в том же напыщенном тоне добавил: — В ответ на это сообщение Её Величество королева Елизавета Вторая соизволила благосклонно, в знак того, что сообщение услышано, кивнуть[32].

— Придворный хронист, несомненно, зафиксировал это событие в утренней записи, — поспешил уточнить Кемпбелл.

— Что само собой разумеется, — горделиво взглянул на него владелец особняка.

— Мы признательны вам, лорд Маккенонен, за честь, оказанную нашему высокому гостю, господину Пеньковскому.

— Не смею вас больше задерживать, господа. — Так и не удосужившись еще раз, пусть даже мельком, взглянуть на русского, лорд, не ожидая реакции гостей, повернулся к ним спиной и, в сопровождении дворецкого, с величественным видом, — хотя и предательски семенящей, старческой походкой, — скрылся за массивной вишневой портьерой. Тоже, наверное, служившей роду Маккеноненов со времен посвящения в рыцари далекого предка нынешнего хозяина дома.

— Вот видите, — самодовольно подытожил этот визит Кемпбелл, уже оказавшись за воротами поместья, — как все прекрасно складывается для вас, господин «полковник трех разведок», в хранимом Господом королевстве Великой Британии. О таком признании можно только мечтать.

Москва. Управление контрразведки Второго главного управления КГБ.

Осень 1961 года

Странная вещь, подумалось майору Коровину, как только он положил трубку, вызов к начальнику управления вроде бы всегда оказывается невовремя, но всегда… кстати. Потому что вот уже несколько дней подряд он обдумывал, каким бы образом самому напроситься на этот вызов, но так и таким образом, чтобы самому… «не напрашиваться»!

Как-то, после очередной полученной от начальства взбучки, майор, уходя на работу, в сердцах, посетовал: «Какой же прекрасной оказалась бы эта служба, если бы не бесконечные вызовы к начальству!» На что жена, этот Соломон в женском воплощении, тут же отреагировала: «А я давно тебе говорю: становись таким начальником, чтобы не тебя, а ты сам вызывал! И хватит уже ходить в этих своих майорах! Не старший офицер, а стыдоба об одной звездочке на замусоленном погоне!»

И возразить было нечего. При всей убийственности своей логики супруга всегда оставалась вместилищем извечной, непреходящей женской мудрости бытия!

Однако этого вызова майор и в самом деле ждал. Нужно было наконец решать, что делать с тем материалом, который оказался у него в руках на сей раз.

— Как-то странно ведем себя, Коровин, — нанес первый, превентивный удар полковник Гвидин, едва майор переступил порог. — Почему не вижу у себя на столе доклада по итогам «наружки»?

— Да ничего такого, особого, не отслежено…

— Хочешь сказать, Коровин, что вся иностранная агентура журавлиным клином улетела «на юга»? — въедливо осклабился полковник. — Вместе с диссидентами, Коровин. По случаю осени, так сказать.

Привычка полковника в каждое предложение вставлять его фамилию поначалу жутко раздражала майора. Но со временем он смирился с ней, как всегда и неминуемо смирялся со всякой прочей прихотью своего начальства. Причем прессование фамилией было еще не самым изнурительным. Предыдущий начальник в течение дня десятки раз то вызывал Коровина к себе, то входил в его кабинет и зависал над душой. И при этом прессовал таким отборным, похабным матом, что самые заядлые «матерщинники» из-под ларька только рты открывали бы от изумления.

— По четырем объектам наружное наблюдение в самом деле ничего компрометирующего не нарыло, — положил майор перед начальником управления заветную красную папку, которую всегда держал под рукой, чтобы отбиваться от всяк проверяющего. — Зато неожиданно активизировался объект «Жрица».

— Это еще кто, Коровин? — поморщился полковник. — Ты меня, Коровин, «псевдонимиями» своими не запутывай, ты, Коровин, по ФИО излагай.

— Речь идет об Анне-Дженет Чизхолм.

— Супруге всё того же британского дипломата?

— И кадровой сотруднице британской разведки.

— По этому поводу и к гадалке ходить не стоит, Коровин. В самом деле, давненько не проявлялась наша Жрица. Уж, не в очередном ли декретном ли отпуске была, Коровин?

— И так уже двое детей, куда больше? Из Британии прибыла, не из Узбекистана. Но, видно, случай представился особый. Контакт у нее был, замаскированный под случайную встречу знакомых.

— Где происходил, Коровин? Кто оказался в контактерах?

— Происходил на Цветном бульваре. Точнее, в сквере, если от бульвара следовать в сторону Самотечной площади. Там, в сквере этом самом, детская площадка имеется, с большой песочницей для игр. А дальше давайте смотреть снимки. Вот ребенок Анны играется в песочнице рядом с еще чьим-то чадом, — комментировал майор каждый снимок, который оказывался в руках полковника. — На скамейке для родителей — ее сын, лет восьми-девяти от роду. Видать, с детской люльки в Сикрет интеллидженс сервис завербованный. А вот появляется этот самый тип. Шляпа нахлобучена по кончик носа, ворот пальто поднят… Словом, шифруется, гад.

— Примитивно, правда. Под классического «киношного» шпиона.

— Он и в самом деле весь какой-то «киношный», — согласился Коровин. — Тем не менее гадит вполне реально. Вот он с ходу садится рядом с мальчишкой. Наш фотограф-наружник ближе подойти не смог, но предполагает, что ко встрече «с чужим уличным дядей» мальчишка явно был подготовлен, потому как вел себя спокойно, и даже доверчиво. А вот наш «дядя-контактер» угощает мальчишку конфетой.

— Под обверткой которой, скорее всего, находилась микропленка.

— Мы с фотографом того же мнения. Мало того, тип этот рядом с мальчишкой оставил некую коробку, возможно, тоже замаскированную под коробку конфет. А вот что происходило дальше. Контактер стремительно покидает сквер и скрывается за углом здания, за которым его, наверное, ждала машина: служебная она, или же мужик воспользовался случайным такси, пока неясно. Марку и номер машины тоже установить не удалось. В это же время Анна Чизхолм бросается к скамейке, сует в сумку эту саму «конфетную» коробку, берет за руку сына, затем выхватывает малышку лет четырех из песочницы и спешит к внезапно появившейся машине британского посольства.

— Причем все это время ее прикрывает вот тот джентльмен, — подключился к анализу и сам полковник, рассматривая очередной снимок, — который до сих пор выдавал себя за эдакого «праздношатающегося».

— Вместе с Чизхолмами он заскакивает в машину, и все вместе злополучно удаляются.

Полковник вопросительно смотрит на Коровина, тот, не с меньшей «вопросительностью» — на полковника.

— Ты, Коровин, не заклинивайся, не заклинивайся… Ты, Коровин, излагай. Шьо мы, — вспомнил о своей одесской манере полковник, — из-под этого всего имеем, если так, с одесского «Привоза» и по самой клёвой цене? Да, некий тип, возможно, давнишний любовник Анны, угостил мальчишку конфетами. После чего женщина, обладающая, кстати, дипломатическим иммунитетом, взяла коробку с конфетами, прихватила детей и уехала к себе в посольство. Что дальше?

Прикажешь арестовывать ее прямо в посольстве?

— Да что вы, товарищ полковник!

— Или же потребуем от Министерства иностранных дел, чтобы, потрясая этими снимками, оно добивалось высылки семейства Чизхолмов из страны?

Но, пока полковник изощрялся в своем «привозном» красноречии, Коровин, словно факир из рукава, явил ему другую папочку, пока еще тощенькую, на которой уже было выведено «Досье. Пеньковский Олег Владимирович. Полковник ГРУ».

— Вот он: в профиль, в пальто и при шляпе. Перед вами — фото полковника ГРУ Олега Пеньковского, буквально недавно сделанное нашим «топтуном». А вот снимок «ухажера» Анны Чизхолм, расщедрившегося на коробку конфет! Наш эксперт-криминалист голову на отсечение дает, что на снимках одна и та же личность.

Несколько секунд полковник внимательно всматривался в снимки, сравнивая фигуры и одежду мужчин. Никакой эксперт-криминалист не нужен был, чтобы понять, что на фотографиях действительно одно и то же лицо.

— Это ж что за хрень такая получается, Коровин?! — кончиками пальцев помассировал полковник десну под левой щекой, которая вспыхивала болью всякий раз, когда он начинал волноваться. — Куда бы ты, Коровин, со своими отпетыми «топтунами-наружниками» ни сунулся, везде наталкиваешься на этого самого Пеньковского? Ты что, «помешался» на нем? Окончательно свихнулся, что ли?

— Никак нет, всё согласно логике расследования.

— Анна Чизхолм чья подданная, Коровин? Правильно, Коровин, британской королевы. А Пеньковский, полковник ГРУ, если только это действительно он, уже давно взял в разработку британского бизнесмена Винна. И наверняка общается теперь с ним через связника, в роли которого вполне может выступать эта самая леди Чизхолм.

— Теоретически — да, может. Но в той «сцене у песочницы» в роли передатчика информации выступает сам Пеньковский.

— Значит, руководство армейской разведки затеяло с британцем какую-то игру. Это внешняя разведка, Коровин, а не мелкая милицейская шушера, — откровенно намекнул полковник на тот факт, что в свое время в госбезопасность майор Коровин пришел из милиции. — Ты что ж это, — постучал он желтым прокуренным ногтем по снимку, — самовольно установил слежку за полковником ГРУ? Хочешь, чтобы за такое самоуправство и за срыв операции ГРУ нам по традиции оставшейся от НКВД, не только головы, но и все мужские достоинства поотрывали?

— Нет-нет, товарищ полковник. С фотографией — это было разово, да и то в рамках операции «Жрица», связанной с британкой Чизхолм, увлекающейся, напомню, всякими сектами и оккультными науками. Кстати, из-за связи с пресвитером запрещенной у нас секты, она, как иностранка, и попала впервые в поле зрения нашего отдела. Так что в случае прокола мы скажем, что полковник просто случайно подвернулся — только-то и всего!

— Ты, Коровин, иностранкой этой своей баки мне не забивай. Взять в разработку полковника Пеньковского мы сможет только с разрешения самого председателя КГБ. А с этой твоей папочкой, Коровин, я к Семичастному[33] не пойду. Уже хотя бы из чувства самосохранения — не потащусь к нему, Коровин.

* * *

Разочарованный до глубины души, майор уже направился к двери, как неожиданно полковник остановил его.

— Нет, ты все-таки скажи, Коровин, ты что действительно предполагаешь, что в данном эпизоде, ну там, у песочницы, полковник Пеньковский мог передавать Анне Чизхолм какие-то разведданные?

— И не только предполагаю, товарищ полковник. Имею некоторые основания подозревать, — мялся Коровин.

— «Некоторые», значит? Опять всего лишь «некоторые».

— В папке находится мое письменное донесение.

— А представляешь, Коровин, какая ударная волна обрушится на ГРУ, если нам действительно удастся сковырнуть такого «крота»?! Полковник, зять генерала, любимчик начальника ГРУ генерала армии Серова и, наконец, лучший кореш главного маршала артиллерии. К тому же оказавшийся на такой, прямо скажем, «агентурной» должности… — мечтательно уставился Гвидин в потолок, уже явственно представляя себя в мундире генерала.

— Так вы что, все же решитесь пойти с докладом к Самому?

— Но не сейчас же, Коровин!

— Понятно, что не сиюминутно, а все-таки?

— И не с этой же папкой, в детской песочнице сварганенной, Коровин. А поскольку инициатива, Коровин, исходит исключительно от тебя, то ответственность тоже ложится исключительно на тебя.

— Это уж, как водится, — грустно ухмыльнулся майор, давая понять своему начальнику, что ничего другого не ожидал. — Однако в том, что вести Пеньковского ты начал исключительно в рамках операции «Жрица», так сказать, вынужден был выйти на него[34], — в этом я тебя поддержу и, где нужно, прикрою.

— И на этом, конечно, спасибо, — молвил майор вслух, а про себя мстительно проговорил: «Главное, что ты не устоял, полковник, а все-таки клюнул. Другое дело, что, как только операция удастся, все заслуги ты припишешь себе. Но это уж, как водится».

— Только так, — ударился в очередные наставления полковник, — события не торопить, действовать предельно осторожно, ход операции держать под строжайшим секретом, потому как точно такой же «крот», но работающий то ли на Запад, то ли на ГРУ, может обнаружиться и в нашей конторе. Мне докладывать только при появлении очень важных улик. Причем сама Анна Чизхолм, как пользующаяся дипломатическим иммунитетом подданная Британии, интересует меня в самую последнюю очередь.

Москва — Лондон.

Апрель — октябрь 1962 года

Скрытую слежку Пеньковский впервые заметил еще в тот день, когда фотограф-топтун из наружного слежения КГБ снимал его скрытой камерой для идентификации. Поскольку в последующие дни слежка не обнаруживалась, полковник решил, что кто-то там, скорее всего, в КГБ, больше некому, решил поиграть в шпионы.

Во время последнего визита полковника в Лондон вездесущий Гревилл Винн с сарказмом сообщил ему, что могила Карла Маркса, находящаяся на одном из кладбищ Лондона пребывает в крайне запущенном состоянии. Пеньковский мгновенно ухватился за эту информацию. Он попросил Британца свозить его на кладбище, а вернувшись в Москву, тут же написал «душещипательное» письмо на имя первого секретаря ЦК КПСС, в котором рассказал о политически неправильном отношении советского посольства в Лондоне к вопросу сохранности могилы основателя марксизма, и просил выделить средства для реставрации надгробия.

Письмо из приемной первого секретаря ЦК, в котором его, честного и проницательного партийца, благодарили за проявленную политическую бдительность и заботу о могиле Маркса, а также сообщали, что средства для ее реставрации в ближайшее время будут направлены посольству, — окончательно успокоило Алекса. Если дойдет до разоблачений, заверял себя полковник, то письмо из ЦК станет еще одним свидетельством его преданности делу партии. А все остальное он будем списывать на разработку ценного британского агента.

Очередную закладку в заранее оговоренный с британцами тайник он делал с очень большой предосторожностью, и ему это удалось. Однако в резервном почтовом ящике, оборудованном в подъезде одного из домов, он обнаружил заложенную кем-то, по поручению Анны Чизхолм, шифровку. Жрица сообщала, что все сведения уже переданы в Центр, и там ему, Пеньковскому, выражают благодарность. Но в то же время с тревогой предупреждала, что еще там, у детской песочницы, она и её спутник заметили «хвост» и что теперь она попадает под жесткий контроль всякий раз, как только покидает свою квартиру или территорию посольства. В связи с этим всякие контакты с Алексом она прекращает и просит его быть предельно осторожным.

«Скажу вам прямо, Алекс, вы в опасности! — завершила Жрица свое послание. — Естественно, я уже предупредила об этом Центр. Держитесь!»

Подтверждение её слов Пеньковский нашел в очередном сообщении, посланном в эфир из Центра. Там выражали обеспокоенность по поводу его безопасности и обещали подумать над тем, как бы обеспечить его уход за рубеж или хотя бы временный переход на нелегальное положение.

Его не обманывали. В Лондоне лихорадочно решали, каким образом переправить агента Алекса за рубеж. Отрабатывалось несколько вариантов «исхода». Первый предусматривал побег морем, из прибалтийского побережья, то ли на подводной лодке, то ли на рыболовецкой шхуне. При этом планировалось задействовать имеющуюся в Прибалтике довольно мощную агентурную сеть.

Второй вариант предусматривал побег на самолете. Однако оба варианта требовали много времени, согласований, технических средств, а главное, ставилась под удар другая, давно укоренившаяся в Союзе, агентура. К тому же все знали степень защищенности границ Союза, а потому приходили к выводу, что, при любом раскладе, шансы на удачное похищение «полковника трех разведок» мизерны. Да к тому же существовала большая вероятность очередного, после захвата в плен американского пилота-разведчика Пауэрса, международного скандального провала, которого в руководстве и британской, и американской разведок очень боялись.

И вот тогда-то, во время одного из заседаний «кризисного штаба по спасению Алекса», который проходил на конспиративной квартире «У Бетти», Гревилл Винн предложил свой вариант побега. Поскольку благодаря Пеньковскому у него существовала договоренность с советским Госкомитетом по координации научно-исследовательских работ о проведении взаимных акций по пропаганде технических знаний, то Британец решил «играть по-крупному». Он отважился сформировать пропагандистскую колонну из нескольких специально оборудованных автофургонов и отправиться с ней «на гастроли» по городам и весям России. В одной из машин Британец планировал обустроить тайник, в котором и намеревался переправить «человека из Москвы» за пределы страны.

Докладывая об этом плане своему шефу, генералу Коллинзу, Кемпбелл без обиняков резюмировал:

— Шансов на то, что этот предельно наивный план сработает — крайне мало. Зато он таит в себе несколько преимуществ перед остальными вариантами.

— Хотелось бы знать, какие именно, — скептически проворчал Коллинз, который во всем, от манеры вальяжно разваливаться в кресле до стиля общения и курения сигары, стремился подражать своему кумиру Уинстону Черчиллю. — При этом хочу напомнить, что судьба этого вашего «человека из Москвы» тревожит меня менее всего. Другое дело — престиж самой нашей организации…

— Именно им, престижем, я прежде всего обеспокоен. — Подполковник знал, что после Нового года генерал намерен был уйти в отставку и вместо себя уже предложил назначить его, Кемпбелла. Ясное дело, с повышением в чине.

— Значит, понимаете и то, что церемонии моей отставки и вашего назначения должны пройти достойно, а не под трескотню очередного шпионского скандала, да к тому же связанного с Россией.

— Однако же бросать лучшего из своих агентов на произвол судьбы мы не можем. В каком облике мы предстанем тогда перед миром?

— Согласен, это было бы не по-джентльменски, да и не в правилах Сикрет интеллидженс сервис, — пропыхтел сквозь сигарный дым тучный генерал.

— Так вот, способ ухода Пеньковского по плану Винна, во-первых, позволяет нам сохранить лицо: видит Бог, мы пытались спасти своего агента. Во-вторых, всю организацию этого пропагандистского автопробега по России, как и значительную часть финансирования, агент Винн берет на себя. Но самое главное, что, в случае провала, мы тоже сумеем сохранить лицо. «Кто такой Винн? — зададимся мы вопросом в ходе пресс-конференции. — Это агент-двойник, завербованный лично сотрудником ГРУ Пеньковским. И нет ничего странного в том, что агент-двойник Винн, с помощью своего пропагандистского каравана, пытался спасти от ареста своего русского патрона, агента-двойника Пеньковского. Причем сделать это намеревался за обещанную русским полковником солидную плату. Но при чем здесь, господа журналисты, кристально чистая в своих помыслах и порывах британская разведка?!»

— Ваши умозаключения, подполковник, еще раз убедили меня, что в выборе преемника я не ошибся, — самодовольно описывал круги дымящей сигарой генерал. Однако тут же поспешил умыть руки: — Само собой разумеется, что всю ответственность за успех этого безнадежного предприятия вы, Кемпбелл, берете на себя.

В тот же день Винн сочинил письмо на имя председателя Госкомитета по координации научно-исследовательских работ, в котором, исходя из предварительных договоренностей, просил помочь ему с организацией поездки пропагандистского автопоезда. Благодаря ему, уверял Гревилл, британские специалисты со знанием русского языка смогут прочитать в Союзе цикл лекций на техническую тематику, которые будут сопровождаться демонстрацией документальных фильмов и диапозитивов. Но при этом особо подчеркивал, что в список городов, намеченных для посещения, надо бы внести Москву.

Вслед за этим он отправил на имя руководства Госкомитета телеграмму, в которой, обращаясь конкретно к Пеньковскому, писал: «Ссылаясь на свое письмо от 12 июня, прошу подтвердить приемлемость моего приезда, а также поддержать мою просьбу о выдаче визы». Мало того, спустя несколько дней в Комитет была направлена вырезка из влиятельной британской газеты «Файнэшнл таймс», журналист которой говорил о затее предпринимателя Винна с пропагандистским автопробегом по России, как о достойном всяческой похвалы благодеянии.

Руководство Комитета пока что не подозревало о существовании всей той возни, которую сотрудники госбезопасности затеяли вокруг Пеньковского, но и без этого с решением не спешило. К подобным «пропагандистским благодеяниям» там всегда относились с опаской и суровыми предубеждениями. Тем не менее Иностранный отдел, заместителем начальника которого являлся Пеньковский, начал активно продвигать эту идею, добиваясь официального разрешения на акцию британцев.

Несмотря на то, что частично он уже был под колпаком, Пеньковский продолжал поддерживать контакты с британской и американской агентурой. В эти дни назревал Карибский кризис, связанный с событиями вокруг американской блокады Кубы. Естественно, в Лондоне и Вашингтоне хотели знать, каковы реальные намерения правящей советской верхушки и ведется ли подготовка к большой войне. Понятно, что сведения они черпали из нескольких источников, одним из которых являлся и полковник Пеньковский.

* * *

Исходя из судебного дела, можно предположить, что агент Алекс передал на Запад немало материалов, свидетельствовавших о том, что в своих пропагандистских реляциях коммунистический режим явно преувеличивал ракетно-ядерное и военно-экономическое могущество страны.

«В наше время, — успокаивал Пеньковский западных политиков, — СССР к войне не готов — это факт непреложный. Хрущев проводит политику устрашения только для того, чтобы выиграть время. Хрущев не желает мировой войны, потому что знает, что не выиграет её. Союз не готов вести затяжную войну, тем не менее пытается извлечь пользу из локальных конфликтов».

Принципиально не желая жертвовать столь ценным агентом, уход которого за рубеж сам по себе уподобился бы информационной бомбе, британская разведка продолжала готовить Пеньковского к побегу. В одной из последних закладок тайника ему были переданы крупная сумма денег и добротно сработанный фальшивый паспорт, который позволил бы ему в нужное время перейти на нелегальное положение.

Эта забота настолько приободрила и расчувствовала агента, что 5 сентября 1962 года он пишет своим британским коллегам письмо: «Мои дорогие друзья! Получил ваше письмо с паспортом и описанием к нему… Крепко жму ваши руки, большое спасибо за заботу обо мне, я всегда чувствую вас рядом с собой. Ваш друг».

Судя по всему, в это время у Пеньковского еще была реальная возможность вырваться из-под неплотной слежки и действительно перейти на нелегальное положение. Однако он этим шансом не воспользовался. Переходить на нелегальное положение всегда психологически сложно. Особенно, если у агента нет ни опыта подобного существования, ни хотя бы соответствующей подготовки, наподобие той, которая помогала выживать другому агенту, Гладиатору.

Тем временем сотрудники госбезопасности вели дело к развязке. В отсутствие Пеньковского они проникли в его квартиру и в домашнем кабинете установили скрытую камеру наблюдения. Первые же просмотры убедили их, что в кабинете существует тайник и что владелец его занимается шпионской деятельностью. Лишь после этого, прихватив папку с «нарытыми» Коровиным и его сотрудниками доказательствами, полковник Гвидин подался на прием к грозному и недоступному шефу КГБ генералу Семичастному.

Генерал прекрасно понимал, что разоблачение Пеньковского станет громом среди ясного неба не только для коллег из ГРУ, но и для многих покровителей и друзей агента, для всей кремлевской верхушки. Однако его это не остановило. Точно известно, что обыск по месту жительства «фигуранта» был произведен по личному распоряжению Семичастного, другое дело, что проводился он скрытно и без присутствия полковника, которого в это время «подлечивали» и старательно обследовали в ведомственной больнице.

Во время очередного проникновения в квартиру агента Алекса, умельцы из госбезопасности умудрились обработать его домашнее кресло неким отравляющим химическим веществом. Стоило полковнику в течение нескольких минут посидеть в нем, как тут же понадобилась «скорая помощь», которая, «по исключительно счастливой случайности», оказалась в это время рядом с его домом.

Пока полковника отхаживали в совминовской больнице, сотрудники госбезопасности вскрывали его тайник, снимали на камеру и протоколировали наличие полного набора технического оснащения шпиона тех времен — пишущая машинка, фотоаппараты, шифровальные блокноты, средства тайнописи, фотокопии секретных материалов, подготовленных для закладки в тайники, и прочее.

* * *

Арестовали полковника Пеньковского 22 октября 1962 года. По странному стечению обстоятельств именно этот день вошел в историю мировой дипломатии как начало «острой фазы Карибского кризиса». Фазы, которая в любую минуту могла превратить «холодную», то есть, по существу, разведывательно-дипломатическую, войну в губительную для всего человечества ядерную.

О том, что арест производился в строжайшей тайне, свидетельствует тот факт, что очередную информационную закладку агент Алекс, под полным контролем контрразведки КГБ, закладывал уже 2 ноября. На суде протокольная запись этой закладки (или «зарядки») тайника почему-то была преподнесена как следственный эксперимент, что в корне неверно, поскольку речь шла об операции, проводимой агентом противника, работающим под контролем. Причем в ходе этой операции были изобличены сразу несколько сотрудников иностранной разведки.

Вот как, по судебным материалам, эта операция была предана гласности в одной из публикаций: «В ночь на 2 ноября 1962 года на столбе № 35 на Кутузовском проспекте в Москве была сделана ранее описанная Пеньковским метка. В это же время в подъезде дома № 5/6 по Пушкинской улице был заложен тайник в виде спичечной коробки, обмотанной медной проволокой, при помощи которой она крепилась к костылю, поддерживающему отопительную батарею. В коробку было вложено донесение, изъятое у Пеньковского при аресте. Подъезд был оборудован специальной аппаратурой, позволяющей видеть и фотографировать действия человека, изымающего содержимое тайника.

В 8 часов 50 минут были набраны номера телефонов, названных Пеньковским, а в 9 часов 20 минут у столба с меткой появился помощник военно-воздушного атташе посольства США в Москве А.Х. Дэвисон[35]. Он дважды прошел мимо столба, внимательно осматривая его. В 15 часов 15 минут в подъезд дома № 5/6 по Пушкинской улице зашел человек, который в момент изъятия содержимого тайника был задержан сотрудниками органов госбезопасности. При проверке документов этот человек оказался сотрудником американского посольства в Москве Р.К. Джекобом».

Понятно, что оба эти сотрудника американского посольства были задержаны и допрошены. Однако само это протокольное описание операции интересно тем, что оно раскрывает один из аспектов шпионской кухни, то есть в деталях описывает, каким именно образом агент Алекс, как и тысячи других агентов, выходили на контакт со своими связниками, а через них — и на резидентов.

Кстати, в оглашенных на суде «экспертных выводах», указывалось, что в микропленках, которые Пеньковский подготовил к передаче во время этой закладки тайника, содержались фотокопии секретных и совершенно секретных документов, часть из которых составляют важную государственную тайну, и что изъятые у шпиона радиоприемники позволяли вести прием передач на частотах, указанных самим Пеньковским.

И еще… Как раз в тот день, 2 ноября 1962 года, когда сотрудники советской госбезопасности рассекретили арест Пеньковского, в Будапеште, сотрудниками венгерской госбезопасности, был арестован ничего не подозревавший агент Гревилл Винн, который уже на следующий день был официально передан в распоряжение Комитета госбезопасности при Совмине СССР.

Журналисты, которые освещали этот скандальный процесс, отмечали, что на суде Пеньковский вел себя спокойно, самоуверенно, а порой и нагло. Достаточно сказать, что на вопрос прокурора о том, как он оценивает свою деятельность в качестве вражеского агента, Пеньковский спокойно заявил: «Иностранные разведчики говорили, что я провожу большую работу, и высоко оценивали её, как с точки зрения объема, так и с точки зрения важности полученных материалов. По этой их оценке можно сказать, что я работал не зря».

Тем не менее в своем «последнем слове» он, со всей мыслимой серьезностью, просит суд дать ему возможность «искупить свою вину и своими добрыми делами еще заслужить благодарность Родины», чем приводит в изумление не только судью и прокурора, но и всех присутствующих в зале.

Вена. Отель «Империал».

Ноябрь 1962 года

Когда в дверях её люкса появился метрдотель и тоном вышколенного дворецкого объявил: «Такси подано, баронесса Шварцвальд. Мы с коридорным прибыли, чтобы снести ваши вещи», Курагина облегченно вздохнула.

Уйдя в подполье, она уже трижды меняла конспиративные квартиры, но всякий раз преследовавшие её люди обнаруживали «лежку» и продолжали нагло, демонстративно садиться ей и двум телохранителям из отряда «альпийских стрелков» Боша на хвост. Решив, что куда безопаснее будет поселить Миледи в отель, совладельцем которого является его друг, сам Князь Балкан улетел в Швейцарию, в свою штаб-квартиру «Горный приют», чтобы заниматься её спасением уже оттуда.

И титул баронессы, и паспорт на имя швейцарской подданной Тамелии Шварцвальд были настоящими. Три месяца тому в Цюрихе состоялось её тайное бракосочетание с обедневшим, тяжело больным бароном Шварцвальдом. Солидная сумма, благодаря которой швейцарец сумел оплатить не только огромные долги за предыдущее лечение, но и за только что сделанную операцию, вырвать его из рук смерти уже не смогла. Впрочем, Бош и не скрывал, что вкладывает деньги не в его спасение, а в спасение Миледи.

Поняв, что в Цюрихе за ней началась настоящая охота, серб по своим каналам переправил новоявленную вдову в Вену, а тем временем юристы занимались узакониванием её дворянского титула, а также её гражданством, паспортом и наследством в виде большого, но преступно запущенного и под кредиты заложенного поместья. Паспорт и деньги ей передали вчера, а сегодня должна была начаться операция «Исход». И всё вроде бы шло хорошо, но, как только, обведя прощальным взглядом свою «комфортабельную тюрьму», которую она не покидала почти две недели, баронесса направилась к выходу, путь ей, поскрипывая длинным кожаным плащом, преградил… подполковник Маругин.

Выдернув левую руку из муфты, Курагина с правой швырнула этот модный элемент одежды в лицо кагэбиста, и, метнувшись с двумя пистолетами в руках в комнату, затаилась за дверью.

— Еще шаг — и я стреляю, Маругин! — сурово предупредила она.

— Из двух рук, по-македонски, — уточнил подполковник. — О том, как полученные в подмосковной разведшколе навыки вы доводили до совершенства на «альпийских курсах» Боша, нам уже известно.

— Значит, известно и то, что не только полиция, но и люди Боша, не позволят вывезти меня из страны. Да живой я вам и не дамся. Всё, — отреагировала на какое-то движение за дверью, — стоять на месте, служивый! Не рыпаться!

— В наших общих интересах, капитан Курагина, обойтись без стрельбы. Венская полиция и так недолюбливает русских. Поэтому я войду. Один. И мы спокойно поговорим. Руки я буду держать на виду, притом, что вы остаетесь при обоих своих «дамских швейцарских» пистолетиках.

— Странно, что вам известны не только все мои конспиративные квартиры, но и такие «интимные точности», как системы пистолетов.

— Которые вы постоянно носите в дамской муфте. А швыряние муфты специально отрабатывали на своих телохранителях.

— Это ж кто сумел нарыть такие подробности?

— Только тот, кто всегда находился рядом с вами, причем ближе всех.

С этими словами Маругин вошел в комнату, сел и демонстративно положил вытянутые руки на столешницу.

— Неужели Злата? — почти с ужасом произнесла имя многолетней «верной спутницы» Князя Балкан. — Моя связная, моё прикрытие и моя телохранительница…

— Причем самое страшное, капитан Курагина, что сдавали вас не только нашей агентуре, но и югославской, и венгерской, не говоря уже о кураторе Златы из австрийской полиции, который на самом деле является офицером контрразведки. Это по её милости за вами следуют целые табуны разношерстных жеребцов, которые только мешают друг другу. И продавала вас эта красотка, прежде всего, из жесточайшей ревности.

— Не зря же я всегда ненавидела эту спивающуюся продажную дрянь. Кстати, куда она девалась? Уже третьи сутки не появляется.

— И не появится. Вчера её обнаружили мертвой. Официальная версия — самоубийство, но подозреваю, что опять сработали «альпийские стрелки» Боша.

— А мои телохранители?

— Ждут вас в машине, предварительно рассчитавшись с таксистом, которого отправили восвояси. Не волнуйтесь, теперь мы с ними стали союзниками.

— То есть все-таки произошло именно то, чего я боялась, — угрюмо пробормотала Миледи.

— Вам уже известно о скандальном аресте Пеньковского, сам факт которого лишь недавно рассекретили?

— Как и об аресте в Будапеште его подельника, британца Гревилла Винна.

— Он уже переправлен венграми в Москву и вскоре предстанет перед Военной коллегией Верховного суда, вместе с Пеньковским. На кону — большая шпионская сеть. Целая череда разоблачений и задержаний, масса высокопоставленных свидетелей и подозреваемых.

— И как же на этом фоне приказано распорядиться моей судьбой?

— До вчерашнего дня у нашей агентуры существовал приказ: через Будапешт вывезти вас в Союз или здесь же, на месте, нейтрализовать.

— Обычная практика всех разведок, — хладнокровно признала Миледи. — А что изменилось вчера?

— Вчера вместе с двумя оперативниками прибыл я. С приказом: во что бы то ни стало, вырвать вас из стаи иностранной агентуры и доставить в Москву.

— В статусе сообщницы Пеньковского и Винна?

— Если бы наверху был утвержден именно этот статус, меня бы здесь не было, а долететь или доехать поездом до Москвы вам бы не позволили. В том пропагандистском «замесе», который готовится вокруг дела «предателя Родины Пеньковского и деятельности англо-американской агентуры», вы бы явно не смотрелись. Не переживайте, в отношении вас Пеньковский, который, спасая свою шкуру, закладывает всех и вся, уже предупрежден. Вас допросят, но лишь в статусе агента контрразведки, который, в ходе операции «Миледи», был внедрен в окружение высокопоставленного предателя. Само собой, перед следователями вы уже предстанете после того, как положите на стол генерала Ванина подробнейший разоблачительный отчет «о подрывной деятельности полковника трех разведок», составленный, естественно, не сегодня, а… еще за несколько дней до ареста предателя.

— Но тогда получится, что это я сдала полковника…

— Тогда получится, — жестко прервал её стенания Маругин, — что за выполнение особо важного задания вас представят к правительственной награде, а всех нас, включая и вице-шефа Кондакова, который лично занимался вашей отправкой в Вену, не только не разжалуют и не попрут со своих должностей, но и всячески поощрят. Кстати, не забудьте особо поблагодарить генерал-лейтенанта. Это он взял на себя всю ответственность за операцию «Миледи», к которой присоединил и ваше, слишком подозрительное, можно сказать, дискредитирующее всех нас, «внедрение» в свору Пеньковского. Списав при этом некоторые ваши «неслужебные отклонения — на временную, глубоко ошибочную женскую привязанность к полковнику». На что вам конечно же строго указано. И он же сумел убедить председателя КГБ принять именно тот план, исходя из которого и приказал направить меня в Вену.

— Что ж, это уже хоть какая-то ясность.

— Она становится еще более проясненной, когда добавить, что в Министерстве обороны ждут согласования с КГБ два приказа, связанные с вашим отцом, полковником Курагиным.

— А что с ним?! — буквально встрепенулась Миледи.

«Ты бы раньше так всполошилась да об отце подумала, — цинично прокомментировал про себя реакцию женщины подполковник, — когда металась между этой сволочью Пеньковским, американским дипломатом Дэвисоном и профессиональным разведчиком и диверсантом Бошем, решаясь, кому выгоднее продаться». Однако вслух умиротворенно произнес:

— С ним всё будет хорошо, если у вас, капитан госбезопасности, хватит ума оставаться после возвращения в Москву умницей. Одним приказом ему присваивают звание генерал-майора, а другим — назначают начальником военного училища, того самого, в котором он уже несколько лет служит заместителем. Поскольку нынешний начальник подал в отставку по состоянию здоровья.

Миледи упоительно как-то вздохнула и, закрыв глаза, привалилась к спинке кресла. Она много раз обращалась к незавидной судьбе отца после того, как её привлекут к суду за предательство Родины; а тут вдруг такой поворот!..

— А нет чтобы с этого сообщения как раз и начать весь наш разговор, а, подполковник Маругин?

— Выглядело заманчиво, но тогда оно было бы воспринято вами, Тамила Эдуардовна, как банальный шантаж.

— Естественно, как шантаж, — наивно призналась Курагина. — А по-иному подобные «подкаты» воспринимать и не положено.

* * *

По мистическому какому-то совпадению в мае 1963 года, как раз на тот день, когда бывшему полковнику Пеньковскому объявляли смертный приговор, была намечена свадьба капитана Курагиной и начальника отдела одного из промышленных Госкомитетов[36] СССР Виктора Кедрова.

Причем «свадебное путешествие» их должно было состоять из служебных командировок в Швейцарию, где наследственной баронессе Шварцвальд (фамилию Кедрова она не приняла) надлежало заниматься своим имением и завершать внедрение в стаю Князя Балкан. Ну а «перспективный ученый» Кедров (который и в самом деле входил в просветительский вкус, поражая своей феноменальной памятью), намерен был выступить на Международной конференции по экологии. А заодно наполнить почти завершенную кандидатскую диссертацию и монографию по этой же тематике, изысканиями европейских ученых и документальными материалами международных организаций.

Понятно, что представленная им библиография и добытый уникальный «фактаж» способны были поразить воображение множества советских ученых той поры, которым, по скромности их «пролетарского происхождения», никогда не светило получить доступ к хранилищам швейцарских библиотек и к архивам зарубежных организаций.

Супруги еще только собирали материалы, а в «Горный приют» Ангела Боша уже были доставлены из Лондона два объемистых пакета с материалами для Кедрова и для баронессы, которая завершала учебу в заочной аспирантуре. Что бы в этом мире ни происходило, а спецы из «Исследовательского бюро СС-Шрайбера» дело своё знали.

Москва. Военно-воздушный атташатпри посольстве США.

Ноябрь 1962 года

Несмотря на жесткое задержание сотрудниками госбезопасности, в конечном итоге Дэвисон отделался легким испугом. После прибытия в управление КГБ второго секретаря американского посольства, капитана сообща пожурили и отпустили восвояси. А на следующее утро его как ни в чем не бывало пригласил к себе военно-воздушный атташе полковник Малкольм. Причем потребовал, чтобы капитан явился к нему с «папкой-досье на все ближайшее и дальнее окружение Пеньковского».

— Не думаю, капитан, что дипломатическая карьера в Союзе завершится для вас высылкой из страны, — еще на входе успокоил его Малкольм. — Скорее всего, суд ограничится традиционным частным определением в отношении американских и британских дипломатов, замешанных во всем этом шпионском скандале. В Кремле понимают, что, в ответ «на недружественный жест Министерства иностранных дел СССР», американцы и англичане тут же начнут пачками разоблачать и выбрасывать из страны русских, явных и скрытых «дипломат-агентов». А кому это нужно? Особенно череда публичных разоблачений советских шпионов в западной прессе.

— Мне очень повезет, сэр, если все завершится именно этим самым «частным определением», — угрюмо отреагировал на предсказание шефа капитан Дэвисон.

— В любом случае задержание российскими спецслужбами следует рассматривать и как своеобразное крещение разведчика, и как награду за труды во имя Америки. Или же её прародительницы, Британской империи, — тут уж кому какой жребий выпал. Главное, что только под таким углом зрения подобные инциденты и рассматривались американской и британской разведками во все мыслимые времена.

— Следует полагать, сэр, что именно под таким, — слегка оживился «крестник» русских чекистов.

— Однако мы снова отвлеклись. А служба, она, сами понимаете, капитан, «отвлечений», равно, как и всевозможных отклонений, не терпит.

— Следует полагать, сэр, — продолжал бубнить Дэвисон.

Полковник предложил своему помощнику стул, взял у него папку и в течение нескольких минут внимательно изучал содержимое.

— Теперь вы понимаете, капитан, какого часа ждала эта папка?

— Пока не очень, сэр. — Воспоминания о вчерашнем инциденте, как и бессонная ночь, все еще мешали капитану сосредоточиться.

— Она ждала именно этого рокового часа — громкого провала полковника ГРУ Пеньковского в качестве агента западных разведок Алекса! Благодаря этим досье, — потряс он папкой, — мы приступаем к операции под кодовым названием «Торнадо».

— Название внушающее.

— Как и предполагаемые последствия. Путем слухов, намеков, информационных «вбрасываний» во время дипломатических раутов и всевозможных мероприятий с участием московской интеллигенции; наконец, путем публикаций в определенных зарубежных изданиях, — мы будем рассекречивать, или попросту вульгарно «подставлять», всех тех деятелей, которых забыл или не счел необходимым сдать сам Пеньковский.

— Понятно, сэр, — с трудом начал постигать всю глубину замыслов своего шефа капитан Дэвисон. — Цель этой операции — спровоцировать руководство не только ГРУ и самого Генштаба, но и КГБ, ЦК, Совмина и прочих инстанций на радикальную чистку своих рядов.

— Возможно, самую крупную и неправедно беспощадную со времен низвержения Ежова и Берии, — рьяно поддержал его Дэвисон. — Однако самое важное, что благодаря операции «Торнадо» мы сумеем превратить наше мнимое поражение во вполне очевидную победу. Ибо что такое потеря нами уже информационно истощенного агента Алекса в сравнении с теми потерями, в том числе и моральными, которые понесут высшие эшелоны многих военно-государственных институтов Союза?!

* * *

11 мая 1963 года Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила Олега Пеньковского к смертной казни. Возможно, до последнего часа своего он верил в то, что американцы или англичане обменяют его на кого-то из им же сданных советских агентов. Однако этого не произошло.

Любители рыться в подшивках старых газет могут отыскать, скажем, номер газеты «Правда» от 17 мая 1963 года, в котором опубликовано короткое, как залп расстрельной команды, сообщение: «Президиум Верховного Совета СССР отклонил ходатайство о помиловании Пеньковского О.В., приговоренного Военной коллегией Верховного суда СССР за измену родины к смертной казни — расстрелу. Приговор приведен в исполнение».

А вот британскому подданному Гревиллу Винну повезло больше. После истерической шумихи в прессе и с пропагандистских трибун Совдепии о коварстве западных спецслужб, пытавшихся подло подрывать устои кристально праведной «страны победившего социализма», уже в апреле 1964 года Винна по-тихому обменяли. На кого? Да на точно такого же агента, только советского «пошиба», выступавшего под псевдонимом «Гордон Лонсдейл» и отбывавшего в Британии двадцатилетний срок наказания за шпионаж в пользу Советского Союза.

К слову, при более пристальном рассмотрении, этот самый Гордон, увы, оказался советским гражданином Кононом Молодым. А, как всё просто! Английского шпиона Гревилла Винна обменяли на советского шпиона Конона Молодого — и все проблемы! Точно так же американского пилота-шпиона Пауэрса обменяли на советского шпиона, многолетнего сидельца американских тюрем Абеля. Причем задумывался обмен англичанина еще в ходе судебного процесса, на котором Гревилла Винна вроде бы приговорили к восьми годам заключения.

Правда, одно время коридорами ГРУ, и не только, гуляла байка о том, что и Пеньковского тоже в действительности не расстреляли. И даже не собирались. Народная молва гласила, что своеобразно перевербованный службой госбезопасности полковник был использован ею для нанесения сокрушительного удара по разведуправлению Генштаба Вооруженных cил, в результате которого при жесточайшей чистке ГРУ потеряло до трети своего прежнего состава!

Кроме того, провал Пеньковского и его дальнейшие чистосердечные признания были использованы против шефа ГРУ генерала армии Серова, Главного маршала артиллерии Варенцова и еще целого ряда других известных, и не очень, деятелей, а также против целой плеяды их сослуживцев, приятелей и друзей-собутыльников.

В связи со всем этим позволю себе следующее суждение: что из-за провала агента Алекса «кадровые удары» наносились чувствительные, — с этим согласиться нетрудно. А вот байки о том, что, дескать, после пластических операций и замены документов Пеньковский доживал свой век в одном из закрытых секретных городов Совдепии, никакими реальными свидетельствами подтверждены так и не были.

Впрочем, развенчивание народной молвы — дело не только неблагородное, но и предельно неблагодарное, чтобы не сказать — бессмысленное.