В результате такого акцента на прибыль и роскошь в утопизме XIX века есть аспекты, которые сегодня воспринимаются не очень комфортно. Его сторонники часто оставались привязанными к традиционным мотивам прибыли и промышленному капитализму, представляя себе будущее в терминах социального благополучия, а не полностью самодостаточного и самоопределяющегося сотрудничества.
Более того, они не были достаточно инклюзивными и не учитывали межсекторальность. В ряде случаев они были откровенно предвзяты по отношению к меньшинствам, особенно к евреям, и сексистски настроены. Например, у Фурье был целый ряд таких недостатков. Он представлял себе новую организацию семьи, но такую, которая включала бы домашнюю прислугу. Фурье также был антисемитом. Он считал, что евреи, которых он ассоциировал с торговлей, являются источником зла и должны быть принуждены к сельскохозяйственным работам. Более того, он выступал за возвращение евреев в Палестину.
Пьер-Жозеф Прудон в этом отношении глубоко проблематичен. Прудону принадлежит заслуга в том, что он впервые сформулировал философию мутуализма. В работе "Система экономических противоречий, или Философия нищеты", опубликованной в 1846 г., он отстаивал "теорию взаимности", которая вернет обществу "искренность его природы" и позволит людям "работать, получать образование, благосостояние, равенство". Он пришел к своей позиции с уникальной точки зрения, представляющей собой форму научного абсолютизма, который отменял необходимость государства. Он утверждал, что существуют правила жизни общества, которые могут быть научно определены и которые вытесняют необходимость государства или любого "управления человеком". В этом Прудон был глубоко вдохновлен Клодом Анри де Рувруа, графом де Сен-Симоном (1760-1825 гг.), основателем политической теории, известной как сен-симонизм, который многие ассоциируют с утопизмом. Сен-Симон настолько верил в науку, что считал, что люди могут обойтись без государства или, по крайней мере, ограничить его второстепенными функциями, такими как поощрение труда и ограничение безделья. Будучи большим поклонником Адама Смита, Сен-Симон выступал за небольшое правительство. Прудон, разделявший веру Сен-Симона в науку, считал, что мы можем полностью отказаться от государства и полностью руководствоваться научными принципами.
Прудон пришел к мутуализму с совершенно иной точки зрения, чем Оуэн или Фурье. Он был одним из первых, кто провозгласил себя анархистом и использовал этот термин. Он сделал это в последней главе своей книгиЧто такое собственность?", вышедшей в 1840 годувымышленного диалога со своими молодыми читателями. В ней он утверждал, что не является ни республиканцем, ни монархистом, ни демократом, ни конституционалистом, ни приверженцем смешанного правления. "Я - анархист", - заявил он. Он выступал за отмену всякой собственности. На свою печально известную провокацию в названии книги "Что такое собственность?" Прудон знаменито ответил: "Собственность - это кража!" Он выступал не за равное или справедливое распределение собственности, а за ее полную отмену. Вместо этого он предлагал экономический режим, основанный просто на владении. "Подавляйте собственность, сохраняя владение, и этим простым изменением принципа вы произведете революцию в законодательстве, правительстве, экономике и институтах", - заявлял Прудон, - и "вы изгоните зло с лица земли".
Говоря о рабочих кооперативах, Прудон представлял себе справедливые мастерские, в которых рабочие полностью владеют средствами производства. В отличие от Луи Блана, который лоббировал и добился принятия закона о поддержке рабочих мастерских французским правительством, Прудон считал, что любое вмешательство государства подорвет кооперативный проект. Он глубоко критиковал предложения Блана и утверждал, что мастерские не могут быть собственностью нации или каким-либо образом связаны с государством. Вместо этого Прудон выступал за расширение кредита, который принесет пользу рабочим и приведет к угасанию государства. В то же время Прудон был категорически против коммунизма. Он утверждал, что коммунизм по сути своей нарушает человеческую природу: люди хотят отдавать другим из чувства собственного достоинства, а не по обязанности; кроме того, по его мнению, коммунизм ставит на одну ступень лень и промышленность. Единственной возможной формой свободы, по его мнению, является анархия. Он также выступал против революции, в этом он был непреклонен. Вместо пролетарского восстания Прудон хотел медленно, с помощью научных знаний, разума и аргументов, разрушить собственность и государство, показать противоречия, заложенные в отношениях собственности, научно обосновать, что это кража, или, по его словам, "медленно сжечь собственность на маленьком огне" Рабочим нужна наука, а не кровь. Как он писал в книге "Что такое собственность?", "политика - это наука, а не дело стратагем, и функция законодателя сводится в конечном счете к методичному поиску истины". В письме к Марксу Прудон настаивал на необходимости "сохранять критический и скептический склад ума" и "почти абсолютный экономический антидогматизм". В заключение письма он сказал: "Но, ради Бога, разрушив все априорные догмы, не будем, в свою очередь, мечтать о создании собственных, об индоктринации народа".
Однако, несмотря на то, что Прудон сформулировал и отчасти породил философию мутуализма и выступал за создание рабочих кооперативов, сам он был антисемитом и сексистом. Его знаменитая конфронтация с Марксом не была чисто интеллектуальной, в ней присутствовало глубокое антисемитское измерение. Вот что писал Прудон о евреях (в том числе и о Марксе) в своих частных дневниках в 1847 году, которые были опубликованы только в 1960-х годах:
26 декабря 1847 года: Евреи. Напишите статью против этой расы, которая отравляет все, сует свой нос во все, никогда не смешиваясь с другими народами. Потребовать изгнания их из Франции, за исключением тех, кто женат на француженках. Упразднить синагоги и не допускать их ни к какой работе. Требовать его изгнания. Наконец, добиваться отмены этой религии". Недаром христиане называли их деистами. Еврей - враг человечества. Они должны быть высланы в Азию или истреблены". Г. Гейне, А. Вейль и другие - не кто иные, как тайные шпионы; Ротшильд, Кремье, Маркс, Фульд, злобные, желчные, завистливые, горькие и т.д. и т.п. существа, которые нас ненавидят. Еврей должен исчезнуть с помощью стали, слияния или изгнания. Терпимо относиться к старикам, у которых больше нет детей. Работа предстоит - то, что народы Средневековья ненавидели инстинктивно, я ненавижу, поразмыслив, бесповоротно. Ненависть к евреям, как и ненависть к англичанам, должна стать первой статьей нашей политической веры. Более того, за уничтожением иудаизма последует уничтожение других религий. Начать с того, чтобы не выделять средств на духовенство и оставить это для религиозных пожертвований". -А затем, спустя некоторое время, упразднить религию.
Трудно представить себе, что после прочтения этой диатрибы можно использовать идеи Прудона, будь то кооперация, анархизм или отмена собственности. Будучи также сексистом, Прудон писал в своих дневниках, что женщины должны быть либо куртизанками, либо домработницами и находиться под властью своих хоязев.
Больно читать этих мыслителей-утопистов и натыкаться на такие совершенно бессовестные фрагменты. Это затрудняет создание политической теории сотрудничества на основе их трудов. Мы же не занимаемся онтологической философской теорией и не пытаемся отбросить тот факт, что, например, Мартин Хайдеггер был членом нацистской партии с 1933 г. до ее гибели в 1945 г. - вопрос в том, можем ли мы вообще отбросить это в его случае. В данном случае мы имеем дело с теоретиками сотрудничества, совместной работы людей, солидарности и мутуализма, которые высказывают антисемитские, женоненавистнические или иные человеконенавистнические высказывания. Это невозможно отбросить, это вплетено в логику их аргументации и не может быть отделено.
Это происходит неоднократно. Так, например, в книге Шарля ЖидаLe Coopératisme" читатель знакомится с главой "Враги кооперации". Это лекция, прочитанная Жидом на конгрессе кооперативных обществ, состоявшемся 15 октября 1893 г. в Гренобле (Франция). Кто же эти "враги кооперации"? Прежде всего, женщины. Первый раздел главы называется просто "Les femmes" (женщины). Три других врага - купцы, социалисты и внутренние враги, причем женщины даже стоят впереди изменников-внутренних врагов как самая страшная угроза кооперации. Почему? Ответ Жида: "На протяжении всей истории, начиная с Евы, женщины любят искусителей", - пишет Жид. "А торговец - самый большой искуситель". Кооперация, видимо, слишком строга для женщин, даже отталкивающа, объясняет Жид. Им не нравятся кооперативы, они предпочитают блестящие, элегантные торговые центры, где можно "болтать, не давясь". Эти отрывки настолько оскорбительны, что возвращаться к этим текстам XIX и начала XX века невозможно. Мы не можем основывать сотрудничество на их порочной логике.
Утопическое видение сотрудничества, дискриминирующее женщин или евреев, основанное на стремлении промышленников к прибыли или роскоши, должно быть чем-то плохим. В таких концепциях не может быть истинного чувства солидарности; очевидно, что они не справляются с задачей решения проблемы нашей современной взаимозависимости. Сегодня люди должны объединяться, а не разделяться и вредить друг другу. Они должны быть инклюзивными и принимать различия, если у них есть надежда на подлинную совместную работу, на подлинное сотрудничество.
В более широком смысле эти утопические сочинения относятся к устаревшему дискурсу политической экономии, зародившемуся в конце XVIII в. в Западной Европе и предшествовавшему развитию социальных исследований в области политики, экономики и социальной теории. Эти работы были порождены иными, чем сегодня, разговорами о естественном праве и природе человека, теориями моральных чувств, аргументами raison d'état (разум государства). Их появление можно практически отнести к промежутку между "Теорией нравственных чувств" Смита, опубликованной в 1759 г., и "Богатством народов", вышедшей в 1776 г. Последняя работа интеллектуально полностью зависела от первой; связь даже не была явно выражена, а просто предполагалась. В этот переходный период, можно сказать, зародилась политическая экономия, которая получит свое развитие в работах Давида Рикардо, Прудона, Маркса и других.
Однако сегодня эти устоявшиеся представления о природе человека, естественном праве и моральных чувствах уже не работают. В ХХ веке они были вытеснены современной экономикой благосостояния, теориями общественного выбора в политических исследованиях, критическими теориями в целом, а теперь, в XXI веке, - экономикой солидарности, экологической экономикой и другими более экологичными формами экономического мышления. Конечно, можно интерпретировать последующие дебаты между Кейнсом и Хайеком или труды Карла Поланьи и Йозефа Шумпетера как эманации политической экономии и продолжение этого дискурса. Современная экономическая наука может быть соотнесена со Смитом и Марксом. Но эти связи скорее ностальгические, чем реальные, скорее аллюзии, чем содержание: современные мыслители ссылаются на "законы капитала" Маркса, но больше не занимаются его теорией стоимости и обмена. Например, они не расширяют всерьез дискуссию о разнице между потребительной и меновой стоимостью, которая была в центре многих споров в политэкономии того времени.
Сегодня эти работы XIX века в области политической экономии представляют собой материал прежде всего для историков, особенно историков экономики, и ностальгирующих критических теоретиков. Для тех же, кто интересуется практикой, с тех пор мы узнали слишком много нового, чтобы ограничиваться теми ранними дискуссиями и идеями. Конечно, термин "политическая экономия" предлагает то, чего не может дать только экономическая теория, подчеркивая неизбежное политическое измерение экономических режимов. Это очень важно. Это центральное место в проекте сотрудничества. Он позволяет нам видеть сквозь идеологический дискурс капитализма, о чем я буду говорить в следующей главе. Она также питает такие полезные понятия, как финансиализация, неолиберализм и расовый капитализм. Но это не повод возвращаться к исчерпавшему себя дискурсу утопистов. Гораздо лучше изложить утвердительную аргументацию в простых современных терминах, не раскапывая все труды XVIII-XIX веков. Эти работы содержат предвзятость и ошибки, а также предрассудки.
По этим причинам крайне важно перевести стрелку на новый уровень и не завязнуть в трясине прежних исторических дебатов. Наша сегодняшняя взаимозависимость перед лицом глобального изменения климата не могла быть представлена в XIX веке. Мы уже прошли тот период, когда богатые промышленники вроде Роберта Оуэна воплощали филантропические идеалы, чтобы облегчить страдания пятилетних сирот, работающих на их фабриках, или причудливые утописты вроде Шарля Фурье, радикальные анархисты вроде Пьера-Жозефа Прудона, или еще более изощренные философы кооперации и экономические сторонники кооперативного федерализма вроде Шарля Жида разражались ненавистными диатрибами. Нет никакой необходимости возвращаться к ним, равно как и к тем формам кооперативных цехов, которые в середине XIX в. предполагал создать Луи Блан. Модель законодательного регулирования цехов, предложенная Бланом, отличается от той, которую необходимо разрабатывать сегодня, отчасти из-за неизбежного тупика в либеральных демократиях. Это время требует горизонтального, ризомического и инклюзивного межсекторального видения сотрудничества.
Самоопределение сепаратистов
W. Э. Б. Дю Буа был одним из первых исследователей кооперативов. Вы помните его исследование 1907 г. "Экономическая кооперация среди американских негров", которое стало основополагающим вкладом в эту область. В последующем коротком эссе, опубликованном в 1935 г., Дю Буа предложил создать сепаратистское общество чернокожих, состоящее из кооперативных ассоциаций, созданных исключительно для афроамериканцев и их руками. В конкретный исторический момент, когда афроамериканские семьи вдвойне пострадали от экономического кризиса Великой депрессии и дискриминационного исключения из рабочей силы и белых профсоюзов, Дю Буа вернулся к идее кооперативов как наиболее перспективному способу поставить афроамериканцев в равные условия с белыми американцами.