Я вышел на ближайшей станции и к завтраку вновь сидел дома, с семьёй. На плите задорно скворчала яичница. Жена попросила, чтобы я больше не ночевал на работе. Болтал ногами подросший сын.

— Жавтрак-жавтрак-жавтрак! — коверкал он.

Конечно, жентмуном мог быть я сам. Поэтому я искал малейший изъян. Отворачивал губы, ощупывал рёбра, даже заголял головку. Я боялся обнаружить у себя третий сосок или блуждающую по животу родинку. Но всё было в порядке. Строго говоря, со всеми всё было в порядке.

Жена была верна и любима. Родители постарели и занялись огородом. Сестра вышла замуж. Одноклассница Нинка заканчивала карьеру модели. Я даже нашёл в Сети фотки заматеревших сослуживцев. Они жарили шашлык, открывали шиномонтажки. А дочка сержанта Пелипенко пошла учиться на мультипликатора.

Как-то раз я встретил на улице Кешу. Он заметно опустился и даже оттолкнул меня, зашипев, что учился в другом городе и не знает никакого Чирика.

После я нашёл в кармане записку с нагаданным Кешей:

— Абсолютно весь страх содержится в том, что среди нас есть те, кто знает что-то такое, чего не знает никто другой.

Всё-таки Кеша не был неудачником. Он притворялся куда лучше меня. Жентмуны не тронут его.

Они то не давали о себе знать, то без устали преследовали меня. Их появление нельзя было предугадать. Оно случалось само собой, когда отлаженный ход жизни давал сбой и ты нарушал границы, установленные для твоего же блага.

В последний раз жентмуны пожаловали вместе с переписью населения. Переписчица — студентка со строгим хвостом на затылке — сначала задавала вопросы о работе и источниках средств к существованию, а затем, отложив очки, строго спросила:

— Считаете ли вы себя журливым?

— Кем? — прохрипел я.

— Журливым. То есть склонным к журьбе.

Я продолжил отвечать так, будто ничего не произошло. Переписчица же делала вид, что ничего не спрашивала. Она смотрела на меня из-за очков, ручка её чиркала что-то, но когда я украдкой взял её и проверил — чернила оказались давно иссохшими.

Я думал, что жентмуны хотят лишить меня разума. Они не станут нападать открыто, а изведут изнутри, заставят сомневаться в себе. Или сделают меня... ими. Я начал пить и нередко ловил осуждающие взгляды жены. Сменил кучу работ, стал забывчив. Сын всё чаще избегал моих пьяных нравоучений. А я всё чаще жвал друзей в баню. Так нараспев и приглашал: «Жвалю в баню́!». Жвалю, жвалу, жвали... Нет кого? Жвалó. Как правильно-то? Люблю поковеркать слова. Всё-таки хорошая буква: жужжащая, растопыренная. А почему баня-то? Потому что в бане самцы придирчиво осматривают друг друга.

Когда сын вступил в подростковую пору, я стал тайком просматривать его телефон. Подозрения оправдались — отпрыск записывал ролики о том, что вокруг творится что-то неладное. Он даже меня выкладывал под меткой #папапсих. На одном видео сынок скомкано объяснял, что в день родительского собрания вернулся домой раньше обычного и обнаружил на холодильнике записку:

— Когда мы учились, мы всё делали. Когда мама наша училась, она всё делала. Когда бабка наша училась, она всё делала. Когда жмыло наше училося, оно всё делало. Ты думаешь, мы не знаем? У нас есть свои тик-токи, у нас есть свои тик-токи, у нас есть свои тик-токи!

Я никак не мог распознать почерк — куриный какой-то, трёхлапый. Кто это написал? Я, что ли? Ах сынок-сынок! Зачем же ты всё рассказал! Тебе нужно было лучше жаметать следы.

— Сына! Зайди ко мне пож-ж-ужать!

Меня непреодолимо тянуло что-нибудь ожвучить. А ещё мне страшно хотелось поговорить с сыном. Узнать, чем он увлекается. Спросить, как его жовут. Хотя о чём это я? Какие «жовут»? Зовут, конечно. Спросить, как его зовут.

В голове было свободно, только чистая страсть узнать о себе.

Сын стоял в конце коридора, схватившись за ручку входной двери, и испуганно смотрел на меня. Из другого конца коридора на него смотрел я. Почему ты пятишься, сынок? Что ты увидел во мне?

Расскажи. Нам есть о чём потолковать.

Внезапно раздался звонок. Не несколько весёлых дружеских трелей, не настойчивый дребет заливаемого соседа, а одно уверенное нажатие. Будто за дверью знали, что откроют, будто могли вообще не звонить, но вот, соизволили.

— Мама! Мама!

— Не открывай! — успел крикнуть я.

Жентмуны ввалились весёлой бурлящей гурьбой, заполнили весь проход, улыбнулись, разделись, вручили пакеты со снедью и прошли в гостиную так, будто уже много раз были у нас. Здоровяк Пелипенко составлял стулья, пронырливый Авдеев жонглировал бокалами. Здесь были все — родные, случайные, мои и чужие, даже тот безъязыкий попутчик из поезда. Не было только жены, с утра ещё выскользнувшей по делам. Сейчас мне как никогда прежде нужна была её поддержка.

— Пап, это кто такие? — непонимающе спросил сын.

— Это свои! — хором ответили гости и стали накрывать на стол.

— А вот и главное блюдо! — лучезарно улыбнулась мне женщина, в которой я узнал Нинку.

Она протягивала какой-то свёрток. В мятой желтоватой обёртке с расплывшимися каракулями я распознал записку, которую нашёл на том злосчастном уроке. В бумагу был завёрнут говяжий язык.

— Прошу к столу, — натянуто позвал я.

Жентмуны ели, жадно запихивая в себя огромные куски. Опять не двигались кадыки. Звучал громкий надуманный смех. Нинка, уже потерявшая былую красоту, щурилась от сальных шуток. Пелипенко до гула бил себя в грудь. Мой сын то и дело порывался уйти, но его останавливали смехом, затем стали класть руки на плечи.

— Вы чего!? Пап, скажи им! Вы кто такие вообще? Пап? Я всё маме скажу!

Я с энтузиазмом резал язык и удивлённо спрашивал, как они так подгадали, почему вдруг и все вместе — вы разве знакомы? Жаль супруга отлучилась, она была бы так рада! Я ведь ничего не знал, даже не приготовил... моё деланное удивление жентмуны встречали хохотом, от которого дрожали стены. Тагиев даже зарыдал, настолько я его развеселил. А Нинка так посмотрела на меня своим холёным лицом, будто я был бесконечно влюблён и безнадёжно беден. И всё же я твёрдо знал — пока я не выдам себя, жентмуны не в силах мне навредить.

Стол опустел. Разговоры затихли. Жентумы задорно переглядывались, будто готовились к смешному розыгрышу, а я всё ещё изображал радушного хозяина и нахваливал говяжий язык.

Наконец, жентмуны сказали:

— Пойдём, мальчик, в жмурки сыграем.

— Па-а-а-п? — недоверчиво протянул сын.

В горле пересохло. Рукоять вилки влипла в ладонь. Вспомнилось предсказание Чирика: «...они возьмут у тебя самое дорогое». Жентмуны в нетерпении стучали зубами. Я незаметно прижал дёргающуюся ногу к полу.

— Почему бы и нет? — беззаботно согласился я. — Сынок, покажешь им свою комнату?

Заскрипели отодвигаемые стулья.

— Пойдём, мальчик. Ты же откроешь нам шкаф?

И они, взяв за руку моего сына, вышли из гостиной. С каждым шагом их смех нарастал и леденели глаза. Походка ломалась, переставала быть человеческой — жентмуны дёргались, высоко вскидывали ноги, шаркали, прилипали к стене и, откинувшись назад, счастливо свешивали голову.

Сын оглянулся на меня из этой гущи, и я через силу сказал ему что-то доброе.

— Па-а-ап? — совсем растерялся ребёнок.

Я сидел во главе пустого стола и отрешённо резал говяжий язык. Тело бил озноб. Из комнаты сына доносились смешки. Заманчиво скрипнул шкаф. Наступила тишина, в которой кто-то был.

— Мама? — услышал я.

А затем тишину разорвал полный ужаса вопль.

Я до боли сжал кулаки.

Но не подал виду.