Такое положение дел сохранялось после покупки музеем мумии еще полстолетия. Ужасный этот экспонат сделался для образованных жителей Бостона местной достопримечательностью и предметом гордости, но не более того, а самое существование сопутствующих ему цилиндра и свитка — после десятилетия бесплодного их исследования — было фактически забыто. Деятельность музея Кабо отличалась таким консерватизмом и скромностью, что ни одному репортеру или очеркисту и в голову не приходило вторгнуться в его бессобытийные пределы ради статьи в газете, которая оказалась бы способной расшевелить публику.
Шумиха началась весной 1931 года, когда приобретение вовсе уж экстравагантных экспонатов — а именно: диковинных предметов и необъяснимо хорошо сохранившихся тел, найденных в гробницах близ французского города Аверуань, под почти исчезнувшими и приобретшими зловещую известность руинами Шато Фоссесфламм — вынесло музей на газетные столбцы как нечто выдающееся. Верная своей манере «работать локтями» городская газета «Бостон Пиллар» заказала своему очеркисту, для воскресного номера, большую статью о новых приобретениях и посоветовала приправить ее общим описанием музея; но этот молодой человек — по имени Стюарт Рейнолдс, — наткнувшись на давно всем известную чудовищную мумию, увидел в ней материал для сенсации куда более сногсшибательной нежели описание вновь приобретенных находок, ради которых его и послал сюда редактор. Поверхностное знакомство с теософскими трудами, увлечение вымыслами таких писателей, как полковник Черчуорд и Льюис Спенс, повествующих об исчезнувших континентах и забытых первобытных цивилизациях, одарили Рейнолдса особым вкусом к любой реликвии вечности.
В музее журналист долго досаждал всем бесконечными и не всегда умными вопросами, а также требованиями помочь ему сфотографировать мумию в необычных ракурсах, для чего понадобилось без конца передвигать ее то туда, то сюда. В музейной библиотеке, расположенной в подвальном этаже, он часами разглядывал странный металлический цилиндр и свиток, снимая их под разными углами, а также запечатлев во всех подробностях загадочный иероглифический текст. Он попросил показать все книги, хоть в какой-то мере относящиеся к примитивным культурам и затонувшим континентам, а потом по три часа в день делал выписки из них, покидая музей только для того, чтобы тут же поспешить в Кембридж, где можно было полистать (если получить разрешение), в библиотеке Уайденера, этот ужасный, запретный «Некрономикон».
5 апреля большая его статья появилась в воскресном номере «Бостон Пиллара» — обильно уснащенная фотографиями мумии, цилиндра и свитка с иероглифами, написанная как бы с глуповатой усмешкой, в обычном инфантильном духе, в каком газета привыкла вещать в угоду широкому кругу своих умственно незрелых читателей. Полная несообразностей, преувеличений, потуг на сенсацию, она в точности соответствовала тому роду статей, какие обычно возбуждают поверхностный и недолгий интерес черни, — и в результате еще недавно малолюдные, полные тишины залы музея заполнились тупо глазеющими и болтливыми толпами, каких величавый его интерьер прежде не знавал никогда.
При всем инфантилизме статьи приходили в музей и умные, образованные посетители — фотографии в ней говорили сами за себя, — ведь случается и многим серьезным людям заглядывать в «Бостон Пиллар». Вспоминаю, например, одного странного посетителя, появившегося в музее в ноябре, — темнолицего, в тюрбане, с густой бородой, с каким-то вымученным, неестественным голосом и удивительно бесстрастным лицом, с неловкими руками, затянутыми в нелепо выглядевшие здесь белые перчатки; он сказал, что живет в трущобах Уэст-Энда, и назвался именем Свами Чандрагупта. Малый этот оказался феноменальным эрудитом в оккультных науках и, по-видимому, был глубоко и серьезно тронут близостью иероглифов свитка с некоторыми знаками и символами забытого древнего мира, о котором, по его признанию, он составил себе широкое интуитивное представление.
В июне известность мумии выплеснулась за пределы Бостона, и в адрес музея от оккультистов и других знатоков мистических учений посыпались вопросы, а также требования выслать фотографии. Это, в общем, не слишком радовало персонал музея, поскольку наше чисто научное учреждение не симпатизирует всяким фантастам и мечтателям, и все же мы деликатно отвечали на все письма. Одним из результатов такой переписки явилась высокоученая статья знаменитого новоорлеанского мистика Этьен-Лорана де Мариньи в журнале «Оккультревю», где он доказывал абсолютное тождество многих геометрических орнаментов цилиндра и иероглифов свитка некоторым идеограммам зловещего значения (транскрибированных с первобытных монолитов и, по слуху, с тайных ритуалов засекретившихся банд знатоков-эзотериков и приверженцев культов), которые воспроизведены в чудовищной «Черной книге», а также в труде фон Юнцта «Сокровенные культы».
Де Мариньи припомнил ужасную смерть фон Юнцта, случившуюся в 1840 году, спустя год после опубликования в Дюссельдорфе зловещей его книги, и рассказал о леденящих кровь легендах и прочих в достаточной степени подозрительных источниках информации, которыми пользовался ученый. Главное же, он подчеркивал поразительно близкое отношение этих легенд к затронутой теме — легенд, с которыми фон Юнцт связывал большинство воспроизводимых им идеограмм. Никто не мог отрицать того факта, что древние предания, настойчиво упоминавшие о цилиндре и свитке, явным образом имели прямое отношение к экспонатам музея, но при всем том они характеризовались такой захватывающей дух экстравагантностью — включая совершенно неимоверные диапазоны времен и невероятные, фантастические аномалии забытого древнего мира, — что намного легче было восхищаться ими, нежели поверить в них.
А восхищению публики поистине не было предела, так как перепечатки в прессе шли повсеместно. Статьи с многочисленными иллюстрациями, рассказывающие или кратко передающие суть легенд из «Черной книги», многословно распространяющиеся об ужасе, внушаемом мумией, сравнивающие орнамент на цилиндре и иероглифы свитка со знаками, воспроизведенными фон Юнцтом, и пускающиеся в самые дикие, самые нелепые и иррациональные измышления и теории, — такие статьи появились всюду. Число посетителей музея утроилось, а всеобъемлющий характер вспыхнувшего вдруг интереса подтверждался избытком получаемой нами корреспонденции — по большей части бессодержательной. Похоже, мумия и ее происхождение создали — для людей с воображением — достойного соперника депрессии, ставшей в 1931 и 1932 годах главной темой для разговоров. Что касается меня, то главный эффект всего этого фурора состоял в том, что мне поневоле пришлось одолеть чудовищный том фон Юнцта в сокращенном издании «Голден Гоблин» — и это внимательное чтение, с одной стороны, заставило меня не раз испытать головокружение и тошноту, но вместе с тем и поблагодарить судьбу за то, что она избавила меня от диких гнусностей последовавшего вскоре полного издания текста.
Древние толки и слухи, приведенные в «Черной книге» и связанные с орнаментами и символами, столь близко родственными знакам и иероглифам свитка и цилиндра, и в самом деле ошеломляли и внушали немалый страх. Преодолев неимоверную гряду веков — поверх всех цивилизаций, рас и государств, какие только нам известны — они сосредоточились вокруг исчезнувшего народа и сгинувшего континента, относящихся к баснословно далеким, туманным, первоначальным временам… вокруг того народа и континента, к которым древнейшее предание относит имя Му и о которых на первобытном языке Наакаль говорится с огромным пиететом: они процветали двести тысяч лет назад, когда Европа была еще прибежищем неких гибридных существ, а не дожившая до наших времен Гиперборея поклонялась страшному чудовищу — черному аморфному Тсатхоггуа.
Там упоминалось также царство или край К’наа, в котором первое человеческое племя обнаружило грандиозные, монструозные руины, оставленные теми, кто жил там еще раньше — неведомыми существами, волна за волной проникавшими сюда с далеких звезд и отбывавшими здесь предназначенные им долгие века во вновь нарождающемся, никому еще не нужном мире. Царство К’наа было священным местом поклонения, поэтому из самой его сердцевины возносились к небу мрачные базальтовые утесы почитаемой всеми горы Йаддитх-Гхо, а ее увенчивала гигантская, сложенная из циклопических каменных блоков, крепость, бесконечно более древняя, чем само человечество и построенная чуждым Земле племенем, живым порождением темной планеты Йугготх, колонизировавшей наш мир задолго до появления на нем жизни.
Чужаки с Йугготха исчезли многие века назад, но оставили после себя чудовищное, жуткое живое существо, которое не подвержено смерти — своего ужасающего бога или покровителя Гхатанотхоа, спустившегося вглубь горы Йаддитх-Гхо и таящегося вечно, хоть и невидимо, в подземелье под крепостью. Ни один человек никогда не взбирался на Йаддитх-Гхо и не видел ту зловещую крепость, разве лишь порой на фоне вечернего неба вырисовывались ее отдаленные, построенные по законам странной геометрии, очертания; и большинство людей безотчетно верило, что Гхатанотхоа всегда живет там, переваливаясь и барахтаясь в таинственных безднах под мегалитическими стенами. И многие твердо полагали, что чудовищу должны постоянно приноситься жертвы — чтобы оно не выбралось из своих тайных глубин и не принялось снова, неуклюже переваливаясь, шататься среди людей, как это уже случилось однажды, еще во времена существования на Земле живого порождения планеты Йугготх.
Если не приносить жертвы — говорили люди — Гхатанотхоа выберется на дневной свет и тяжкой поступью спустится с базальтовых утесов Йаддитх-Гхо вниз, неся погибель всякому на своем пути. Ибо ни одно живое существо не может взглянуть не только на само чудовище, но и на близко к натуре исполненное резное изображение его, пусть небольшого размера, без того, чтобы не претерпеть изменение своего тела более ужасное, чем сама смерть. Увидеть Великого Бога или его изображение, как в один голос твердят легенды о живом порождении планеты Йугготх, — это значит впасть в паралич и в окаменение необычайно жуткого вида, в результате которого тело жертвы обращается в нечто среднее между кожей и камнем, в то время как мозг ее остается вечно живым, непостижимым образом застывшим и замурованным на века, в безумной тоске сознающим свое прохождение сквозь бесконечные эпохи беспомощности и бездействия до тех пор, пока случай или само время не довершат разрушение окаменевшей оболочки и тем самым, оставив серое вещество без внешней защиты, не выставят его на погибель. Но, конечно, по большей части жертве суждено было впасть в безумие задолго до того, как придет это отсроченное на многие эпохи избавление от мук в образе смерти. Ни единое человеческое око, говорят легенды, до сей поры не посмело бросить взгляда на Гхатанотхоа, ибо и поныне опасность столь же велика, как и в те бесконечно далекие времена.
Каждый год в жертву Гхатанотхоа приносились двенадцать юных воинов и двенадцать девушек. Их тела возлагались на пылающие алтари в мраморном храме, построенном внизу, у подножия горы, ибо никто не смел взобраться на базальтовые утесы Йаддитх-Гхо и тем более приблизиться к циклопической твердыне, возведенной на их вершине еще до появления на Земле человека. Власть жрецов Гхатанотхоа была безграничной, так как только они могли защитить К’наа и всю страну Му от Великого Бога, в любое время могущего выйти из тайного убежища наружу и обратить всех в камень.
Сто жрецов Темного Бога находились под эгидой Имаш-Мо, Верховного Жреца, который на празднестве Натх всегда шел впереди царя Тхабона и гордо стоял, выпрямившись во весь рост, перед часовней Дхорик, в то время как царь смиренно преклонял перед ней колена. Каждый жрец обладал мраморным жилищем, сундуком золота, двумя сотнями рабов и сотней наложниц, не говоря уж о его независимости от гражданского закона и о власти даровать жизнь или покарать смертью любого жителя К’наа за исключением царских жрецов. Но как ни велика была власть жрецов, в стране всегда царил страх — как бы Гхатанотхоа не выскользнул из мрачных глубин и не спустился бы вниз, пылая злобой, чтобы принести человечеству ужас и окаменение. В последние годы жрецы запретили людям даже помышлять о Темном Боге или воображать себе ужасный его облик.
То был Год Красной Луны (по расчетам фон Юнцта в 173, 148 году до Рождества Христова), когда впервые человеческое существо осмелилось высказать неповиновение Гхатанотхоа и восстать против чудовищной его угрозы. Этим отважным еретиком был Т’йог, Верховный Жрец Шуб-Ниггурата и хранитель медного храма Всемогущего Козла с Легионом Младых Отпрысков. Он долго размышлял о власти различных богов, ему были посланы свыше странные сны и откровения, связанные с жизнью этого и более ранних миров. В конце он обрел уверенность, что добрых богов можно настроить против злых, и поверил, что Шуб-Ниггурат, Нуг и Йэб, так же как Йиг и Бог-Змей, в борьбе против тирании и надменности Гхатанотхоа примут сторону людей.
По внушению Матери Богини Т’йог вписал в Наакаль — иератический текст своего жреческого ордена — небывалое прежде заклинание, способное, как ему казалось, предотвратить опасность окаменения, исходящую от Темного Бога. Под его прикрытием, полагал он, отважившийся на подвиг человек сумеет подняться на базальтовые утесы и — первым из всех людей — войти в циклопическую цитадель, под которой таится Гхатанотхоа. Т’йог был уверен, что став лицом к лицу с ужасным богом, при поддержке могучего Шуб-Ниггурата и его сыновей, он сможет вынудить его к соглашению и навсегда освободит человечество от затаившейся в бездне угрозы. Благодарные люди будут готовы воздать своему освободителю все почести, которые только он сам установит для себя. К нему перейдут все привилегии жрецов Гхатанотхоа, и заведомо станут достижимыми для него даже царский сан, а, может быть, и ореол нового божества.
Свое охранительное заклятие Т’йог начертал на свитке, сделанном из пленки «птхагон» (по фон Юнцту внутренней плены давно вымершей ящерицы йакитх), и заключил его в орнаментированный цилиндр из металла «лагх», принесенного Старыми Богами с планеты Йугготх. Магическая эта формула даже имела силу вернуть окаменевшим жертвам первоначальный их облик. Жрец-еретик решился наконец, спрятав цилиндр под мантией, вторгнуться в крепость из циклопического камня с очертаниями, словно йсходящими из чужеродной геометрии, и сойтись лицом к лицу с монстром в его же логовище. Что за этим последует, он не знал вполне, но надежда стать спасителем человечества вселяла в него могучую волю.