– Почему Фурса? Зачем было драться с тем единственным, кто позвал в путешествие? Да ещё на почётном втором месте?

Главное удержаться от слёз.

– Ладно, попробуем иначе, – голос Локтя смягчается, – поймите, я здесь не для того, чтобы кого-то осуждать. Я не часть школы. Оценки, правильные ответы, дисциплина и порицание – школа вдавливает человека в роль отличника, болвана, жертвы или задиры. По-сути это ловушка: эхо, оставшееся после крика учителя, составленное на всю жизнь расписание. Я тот, кто учит обходить его. Меня не интересуют диагнозы. Я хочу разобраться в истории болезни.

– Болезни?

– Да... болезни, – задумчиво повторяет Локоть, – школа больна. И на этих листочках – название заразы.

– Заразы?

Локоть будто этого и ждал. Он впервые говорит как психолог:

– Может показаться, что лидер класса Копылов. С ним не спорят, он физически развит. Но на деле Филиппа зовут в путешествие только два человека, Шамшиков и Чайкин. Маловато для вожака, не правда ли? А вот Роман куда интересней... судя по всему, он сублидер, то есть лидер независимый, предпочитающий держаться в стороне. И вот Чайкина выбрали уже трое, причём двое – первым. При этом сам Рома позвал в путешествие Копылова, а Копылов приятелю отказал. О чём это говорит? Судя по всему, Копылов чувствует угрозу своему авторитету, поэтому сублидера из своего списка исключает. А Чайкин, напротив, комплексов перед Копыловым не испытывает, легко беря его в команду. На лицо парадоксальная ситуация: лидер класса не имеет в нём реальных сторонников. По-настоящему его не хочет никто, кроме Шамшикова. Видимо, это его старый друг?

– Они ещё до школы дружили, в одном подъезде живут.

Локоть довольно улыбается. Он рад, что предположения оправдались. Психолог отворачивается к окну, бросив пачку листков на стол.

– Можно смотреть?

– Нужно!

Четвертинки заучено шелестят в ладонях:

– Погодите, но тогда получается, Вова должен быть лидером. За него проголосовали все кроме Ромы.

– Шамшиков отличник, в путешествие его берут как спасательный круг. Вот почему он так важен для Копылова, Гапченко, Фурсы... А Чайкину наплевать на оценки, я проглядел журнал – там одни тройки. И вот ещё, смотрите внимательно на результаты. Видите что-нибудь?

Видно ничего не было.

– Внутри большой группы из шести человек отчётливо выделяются две подгруппы: назовём их треугольник Чайкина и треугольник Копылова. Они – их вершины. В основании треугольника Чайкина лежат Фурса и...?

Взгляд неуверенно встречается с взглядом Локтя, и психолог одобрительно кивает.

– Второй треугольник состоит из Копылова, Шамшикова и Гапченко. Но, вот парадокс, Копылов, который возглавляет их в реальности, авторитетом треугольника не является. Эта подгруппа больше ценит Шамшикова. Может, там есть конфликт? Не замечали?

– Ну да, там конфликт между Антоном и Филиппом как раз. И между Ромой и Филиппом тоже конфликт.

Разные глаза Локтя вспыхивают:

– А ещё!?

– Что... ещё?

– Ещё какие конфликты!?

– Ну...

– Смотрите на список!

То, что нужно произнести, не даётся языку. Локоть усаживается рядом. От него ничем не пахнет, нет даже усталости рабочего дня. В этом психолог похож на школу.

– Из списка видно, что у нас есть исключение, которое взял с собой только Фурса. О чём это говорит?

Глаза щиплет. Все усилия уходят на то, чтобы не расплакаться:

– ...

– Ну!? – Локоть неумолим.

– Исключение... Не знаю.

– Что это исключение – истинное основание всей группы! Она не может объединиться на основе общего положительного признака, поэтому скрепляет себя через отрицание. А что такое отрицание человека?

– Не понял...

– Как другим словом можно назвать отрицание человека человеком?

– Травлей...?

– Именно!

Психолог взволнованно заходил по кабинету. Казалось, расследование потрясло его:

– Итого, у нас есть большая группа, а в ней две подгруппы. Одна возглавляется сублидером, другая лидером, но этот лидер не обладает истинным авторитетом. У него нет власти, есть только сила. А это не одно и то же. Такая расстановка провоцирует конфликты: лидер чувствует своё шаткое положение, поэтому вынужден конкурировать с сублидером, одновременно ревнуя своего ближайшего и, в общем-то, единственного друга к рейдерским атакам другого товарища. И есть исключающее основание. Оно отрицается всей группой, и только благодаря этому отрицанию она ещё существует. Самое удивительное, что группа этого не понимает. Как только она избавится от негативного общего, тут же покроется сетью мелких конфликтов и разобьётся вдребезги.

В непонятном наслаждении Локоть прикусывает губу:

– Может Гапченко захочет освободить Шамшикова, или Копылов решит унизить Фурсу, за которого вступится Чайкин. В любом случае, исход предопределён. И вот тогда сих зарёванных господ с разбитыми носами приведут в мой кабинет.

Почему-то совсем не смешно. Локоть чувствует это, поэтому мягко заканчивает:

– Теперь нам осталось выяснить, кто же затеял травлю, из-за которой мы оказались в этом продуваемом насквозь кабинете. Попробуете ответить?

После разбора листков ответ очевиден:

– Копылов. Он зачинщик.

Локоть неудовлетворённо качает головой:

– Нет, это не так.

Не так? Зачем тогда доказывать теорему о переживающем за свой авторитет Копылове?

– Получается, Чайкин, – на этот раз пришлось немного обосновать, – как вы говорите он сублидер, а значит, ищет основание для...

– Нет! – раздражённо отрезает Локоть.

Но тогда кто? Гапченко? Фурса... или тихоня Шамшиков? Мысли запутались. Наверное, ответ должен быть неожиданным.

– Фурса? Он всегда строил планы, вот и...

– Нет же!

Солнце скрылось, закат потух, и Локоть наклонился тёмным, неизвестным человеком. Психолог произносит так тихо, что сладко немеет мозжечок:

– Травля – это проблема коллектива. В ней виноваты все: жертва, гонители, зритель. Любой, кто не знал и участвовал. И любой, кто не участвовал, но всё-таки знал. У травли нет зачинщика, ибо зачинщик – сам принцип организации, то, как мы сбредаемся в коллективы. Это древнее пещер. Мы возникли из травли, все наши мифы о ней. Кто-то обратил на кого-то свой гнев, и появились люди.

Не дожидаясь звонка, с физкультуры повалил народ. В тишине коридора топот решивших не переобуваться ног. Никто не знает, что здесь, совсем рядом, всего лишь за хлипкой дверью, наклонён чёрный шепчущий человек. У него изрытое оспинками лицо и непроницаемый, будто слепой, зрачок. Там, по ту сторону хрусталика, замерло одинокое торжество.

Опоздавший звонок приводят Локтя в чувство, щёлкает выключатель, и посветлевший психолог опускается за стол:

– Вот видите, опять я увлёкся. Будь помоложе, меня бы здесь тоже травили. В общем, я хочу сказать очень простую вещь: так как травля это проблема коллектива, нет смысла искать виновных. По-сути, виновны все, а значит, проблему не решить рукоприкладством. Если что, самоубийством её тоже не решить – даже не думайте! Причина не в отдельных людях, не в Фурсе или Копылове. Ни в коем случае никого не ненавидьте! Мы все заложники групп, больших и малых, где могут проснуться механизмы травли. Они туда биологически зашиты. Так что я не рекомендую копаться в прошлом, вспоминать, что могло быть неправильно сказано или сделано – поверьте, травля не нуждается в обосновании.

В ответ хочется высказать давно мучающий вопрос:

– Вы так и не сказали, что нужно делать. Ну... чтобы всё исправить.

– Бесполезно выписывать рецепт, когда в полной мере не установлена причина недуга. Надо встречаться, говорить. Я обязательно помогу. Поверьте, травля прекратится. Я сделаю для этого всё возможное. Только, прошу, не назначайте виновных. Тем более Фурсу – он ведь несчастнее всех. Лучше приходите ко мне вместо последнего урока. Нам аж три часа выделили. Три часа! – Локоть устало вздыхает, – Тут за три века бы справиться... Ладно, до скорых встреч!

И когда ладонь уже лежит на ручке двери, Локоть напоминает:

– Запомните: травля – это проблема коллектива.

Отец поймал в коридоре, по пути на кухню, когда человек наиболее беззащитен:

– Зайди, надо поговорить.

Тон приказной. Говорить с младшим немного зазорно, поэтому надо обратиться сверху и с небольшим раздражением. Мол, что поделать, сам не рад, но разговора не избежать.

– Что-то случилось?

Мужчина сидит в одних штанах. Резинка не может пережать круглый живот. Если отец как следует вздохнёт, резинка лопнет, штаны спадут и будет непонятно что дальше: бежать или удивляться?

– Скажи прямо: в школе проблемы? Ходишь квёлый, телефон в отрубе, ещё это окно. Кто-то гнобит? Так?

Отца в любой момент можно натравить на них всех, он порвёт сначала мелочь, а потом вступившихся за неё родственников. Даже если никого не тронет, то на классном собрании будет орать и метать, и другие родители, не произнося вслух, обязательно подумают: "Правильно смеялись".

– Да всё ровно вроде. А почему такой вопрос?

– Вопросы здесь задаю я, – глаз отца зажмуривается, – рубаху закатай.

– Зачем?

– Рубаху. Закатай.

Ткань неохотно ползёт вверх. Под ней космос – фиолётовые синяки с желтоватыми туманностями. Они плывут по животу к горизонту событий. Фил бил точно, целясь в печень и почки, но больно почему-то не было.

– Кто? – веко дёргается, многажды сломанный нос сипит – быку внутри не хватает воздуха.

– Да это на физре упал. Там по канатам лазили, зачёт сдавали. Не удержался, на брусья сверзился.

Врать нужно с деталями. Сказать "упал" – это как сказать Копылов, Чайкин, Гапченко. Нужна неожиданная деталь, не такая, чтобы скользкий пол или незамеченный косяк, а вот чтобы озадачить, вскинуть брови. Канат, брусья, зачёт сбивают расследование с толку: правдоподобно, но не банально.

– Почему матери не сказал?

– Так она ж паникёрша.

– А мне почему не сказал? – вот он, главный вопрос.

– Так чего тебе говорить. Ну синяк. Бывает.

– А если рёбра сломаны?

– Да ну, почувствовал бы...

– Уверен? – и это отнюдь не про синяки.

Подмывает не удержать глаза и расплакаться. Отец выслушает, соберётся и куда-то уйдёт. Вернётся поздно. Не отвечая матери, ляжет спать. Через пару дней Пальцы переломают. Сделают это неизвестные бритые крепыши. Отец принесёт в больничку апельсинов, скажет пару нравоучительных фраз. Поправляйтесь, мол. Прослежу.

Увы, это ничего не решит. Сила лишь подкрепит насмешки. Они тоньше, это ведь слово. Кулаки не способны защитить от него. Если бросили словом, значит нашли какой-то изъян, и, сколь не маши, от него не избавишься. Ярость покажет, что сказанное попало в цель. Можно, конечно, запугать, загнав насмешки в угол, но там, среди склонённых голов, они будут звучать ещё злее.

"Сила не есть власть", – впервые вспоминается Локоть.

– Отвечай, когда спрашивают, – велит отец.

Отвечать не хочется, как и не хочется за это получить. Локоть... как же он точно подметил. Отец имел силу, но не располагал властью. Если бы он обладал ею, то ему было бы давно всё рассказано, да даже рассказывать не пришлось – Пальцы бы просто не нашли смешного. Отцу бы подражали, завидовали. Вот как сейчас, только наоборот, с уважением. Как же всё похоже – сила, насмешка, любовь... А власть? Что есть власть?

Слово, принимаемое добровольно.

– Не хочешь говорить? Тогда послушай меня. Мне можно сказать всё. Ни маме, ни корешам, ни кому-то ещё. Только мне. Я со всем разберусь. Мне только нужно знать, что происходит.

Это точно, разберётся. Отец воспринимал боль близких не как чьи-то чувства, а как проблему, которую нужно решить. Он не тратился на понимание, а сразу переходил к практике – действие должно было родить противодействие. Это та форма любви, которую кому-то приходится выражать. Почему бы не воспользоваться её плодами?..

Причина снова в отце. Он не потерпит не самого унижения, а того, что травля связана с ним. И после, в тот же вечер, грустный и немного выпивший, непременно вздохнёт: "Эх, марёха..."

– Да всё в порядке. Правда.

Отца это не устраивает.

– Послушай сюда... внимательно послушай. Я не знаю, что там происходит в школе, но, если кто-то пробует наезжать – неважно кто – надо отвечать. Не можешь на кулаках, бери палку. Нет палки, ищи жлыгу. Жлыги нет, бери кирпич. А если держат втроём, то кусайся, ори, бей по яйцам, по кадыку. Это понятно?