Из груди рвётся то, что должно:

– Толян рассказал, что вы за всем этим стоите. За фотографиями, тем разводом с бабой, за из... шутками. И игру тоже вы сделали. Вован, ты же её сделал, да? Думаете, непонятно кто этот Папик? Толян всё рассказал! И окно тоже вы разбили. Не знаю, кто точно, но либо ты, Филипп, либо ты, Рома. У остальных тупо бы смелости не хватило. Да у вас тоже по отдельности не хватило бы. Выходит, вместе. Толян, ты же об этом по телефону говорил? Да?

Глаза обращаются к сгорбившемуся Фурсе, и даже Вова Шамшиков смотрит на него с осуждением. Гапченко поднёс ладошку ко рту, а другой сжал Фила. Тот недвижим, бурлит. Тёмные глаза Чайки впились в Толю, с которым он делился всеми своими планами. Сам Толя багровеет, мешки под глазами наливаются кровью. Он взбешён, как бывает взбешено что-то маленькое.

– Ну зачем было рассказывать... Я же просил!.. – и тут из Фурсы выплёскивается, – Только крыса не держит слово!!!

Толя делает вид, что сейчас бросится в драку, но его неожиданно обвивает Антон:

– Анатолий, не беспокойся. Это наша проблема.

Трясущегося от возмущения Фурсу заводят в класс. Парня никто не винит. Он жертва нестерпимого богохульства. Оказалось нарушено великое пацанское табу: никто не в праве никого заложить. Точнее, тебя заложить можно, других – нельзя. Но если кого-то нельзя, а кого-то можно, значит можно всех, а кого-то просто и нужно!

Это ведь как посмотреть. Всё в этом мире – как посмотреть.

В коридоре остаётся только Рома Чайкин. Подумалось – замахнётся, но Рома с весёлой усталостью произносит:

– Зачем было Фурсу закладывать? Он-то вообще не при чём. За косяки нужно отвечать лично.

– Да какие косяки!? Какие!!!?

Чайка ухмыляется и заходит в класс. Там разыгрывается настоящая драма. Толя сидит за партой и поминутно порывается встать, но его успокаивают и усаживают обратно. Пальцы на его стороне. Они тоже против предательства.

Будь насильником или убийцей, но не потрясай основ.

Когда в спину прилетает бумажка – это совсем не больно. Но если сидишь за первой партой, это больнее всего. Ты словно мишень, поставленная впереди, будто неправильно приговорённый к расстрелу. В любой момент может заскрипеть отодвигаемый стул, прогнётся парта, на которую надавит рука, и в спину прилетит скомканный лист.

Больно от того, что видно всем. А тебе – ничего не видно.

Для харканья приставать не надо. Харкать можно сидя. Достаточно развинтить ручку, сорвать скальп с последней страницы, разжевать её и, свесившись в проход, метко плюнуть по цели. Если угодил в шею или голову – жертва тут же смахнёт, обернётся, поэтому стараются попасть на одежду, чтобы, когда встал со звонком, на пол осыпался снег из подсохших комочков.

Или девочка, сидящая сзади, ткнёт в спину не рукой – ручкой – и шепнёт:

– Стряхни с пиджака...

Как будто без неё непонятно.

Стрелять издали быстро надоедает. Не зря армии до сих пор сходятся врукопашную. Тогда кто-нибудь, обычно самый наглый, идёт на сближение.

– Копылов, ты почему пересел?

– Я плохо вижу! Мне на второй удобней. А можно Чайкина тоже сюда? Мы решили на пятёрку работать.

Биологичка рада. Теперь у неё поубавилось проблем с задними партами. Она не физик и не знает, что если где-то убыло, то где-то и прибыло.

Сначала линейка щекочет волосы. Это приятно. Затем она колеблет ухо, за что, не поворачиваясь, получает оплеуху и летит на пол. Линейка прозрачная, пластмассовая, ядовито-салатового оттенка, недостижимый идеал девятиклассника – целых тридцать сантиметров. Грохот от них звонкий и прыгающий.

Вскоре линейка снова теребит ухо. Уже настойчивее, хватка ждёт ответа, и когда не получает его, легонько стукает по макушке. Возня затихает, сзади ждут протеста, возгласа, хотя бы поворота, поэтому спиной слышно, как Копылов с Чайкиным недвижно смотрят на учительницу. Она всё ещё верит им и порой что-то спрашивает, извиняюще оправдываясь: "...раз вы хотите на пятёрку".

Через несколько минут – несильный хлопок по плечу. Смех с задних парт. Некоторые девочки осуждающе шикают. На смех, не линейку. Перед самым звонком спину обжигает хлёсткий глухой удар. Линейка протягивается вдоль хребта, плоско налипая на позвоночник. Звук, будто щёлкнули кнутом, и биологичка вздрагивает, удивлённая естественному отбору.

Спину жжёт. Бил Копылов. У него всегда сильно и прямо. Если сейчас начать разбираться, то он на пару с Чайкиным разведёт руками: мы здесь ради оценки, или можешь доказать обратное?

Откуда-то из-за спины хихикает Толя Фурса. Он больше не звонит и не здоровается. Толя Фурса обижен на всю оставшуюся жизнь. Он требует мести, и даже не поворачиваясь, ясно, что Антон снимал кару на телефон. В такие минуты Вова Шамшиков свободен от друга. Отличник не бросал бумажек и не смеялся. Он просто смотрел.

Не это ли хуже всего?

Между уроками Вова рассказывает легенду о том, что фокусник Гудини умер от неожиданного удара в живот. Фурса авторитетно заявляет, что это фигня, Копылов предлагает проверить, и Толя, выпучив маленькое одутловатое лицо, готовится к пробитию штрафного. Фил бьёт, впрочем, не в полную силу – из-за дружбы он доверяет рассказам Вовы – и обильные мешки под глазами Фурсы чуть вздрагивают.

Дальше подскакивает Гапченко. Он тоже хочет, чтобы ему пробили, но почему-то подставляется задом. Парня прижимают к стенке, и Копылов бьёт, уже сильнее, почти взаправду. Возможно, он ревнует к тому, как Антон ластится к Шамшикову. Гапченко краснеет, угри наливаются краской, выдерживают, и, задирая рубашку, Антон прыгает в девочек. Те визжат, жадно рассматривая плоский, в кубиках, живот.

На нём нет угрей.

Вове бьют совсем легонько, и шлепок гасит жир, от которого зарябило мягкое лицо отличника. Затем Копылов сам встаёт к стенке. Ему смешно пробивает Шамшиков, который не распрямил руку и ударил глупым телесным углом. Чайкин, занимая освободившееся место, просит беспечно, почти позёвывая:

– Бей со всей силы.

Копылов почему-то медлит. Он утирает нос рукой, оглядывается, и можно заметить, что у него нет шеи – квадратная голова растёт прямо из квадратных плеч. Он как будто в чём-то неуверен... может из-за цепкого Роминого взгляда и его расслабленной, совсем ненапряжённой фигуры. Филипп бьёт мощно, но видно, что не до конца, и вдруг становится понятно, почему. Он боится бить со всей дури, ибо чует, что не размажет Чайкина, что он выдержит и ухмыльнётся, будто говоря – мы с тобой равны, а может... я равнее тебя.

– Следующий! – злится Копылов.

Это уже не похоже на фокусы. Самый здоровый жлоб избивает жлобов, мечтающих занять его место. Так куются цепи всех иерархий.

– Давай! Нам уже пробили.

Идти не хочется. Предыдущие удары как бы снимали ответственность, и теперь, пойди что не так, можно искренне возмутиться: "Нам всем пробивали!".

Стена холодит затылок, лопатки. Так в младших классах учили держать осанку. Копылов показательно разминает кисти, шутит про то, что убьёт и все смеются, хотя, кажется, когда кого-то убивают – это не очень смешно. Удар получается прямо из шутки, резкий, внезапный, во всю подростковую мощь. Кулак врезается в живот, и Копылов еле удерживается, чтобы не завершить двоечку. Тело прижимает к стенке, но оно выдержало, ему не больно, хотя из живота, как из колокола, доносится гул.

Фил недоумённо оглядывается, и его провал ехидно комментирует Чайка:

– Чё-то слабо, даже Фурса сильнее бы ударил.

Копылов не отвечает. Узкие глаза прокалывают Рому. Когда Фил успокаивается, Толя запоздало толкает Чайку:

– Я не понял! Почему даже!?

Что же тут непонятного?

Зеркало в туалете бесстрастно: боли нет, есть здоровенный синяк. Едко несёт аммиаком: плитка выложена под наклоном, в углу собралась застойная жёлтая лужа. Дверь скрипит, и в туалет нежно проскальзывает Вова Шамшиков. Он стесняется разговора наедине, поэтому юркает к дыркам в полу.

– Почему вы себя так ведёте? – вопрос застаёт Шамшикова врасплох. Он пугается, будто полез к чужой ширинке.

– Не понял... Что?

– Почему вы себя так ведёте? Ты, Фил, Чайка, Тоша, Фурса. Ты же нормальный, объясни. Из-за чего всё началось? Что было не так?

Вове неудобно. Он боится, что с него спросят за откровенность. Отличник отряхивает золотистые волосы, сходит с возвышения и идёт к умывальнику. Ему спокойнее говорить, когда льётся вода:

– Да не переживай так! Мне вот тоже пробили... Да и Чайка с Тошей надо мной шутят. А как над Фурсой глумятся? В общем, забудь... Домашку сделал по матану? Дать списать? Там сейчас все перекатывают.

– Спасибо, не надо. Вчера сделал.

– Тогда дашь Тоше списать? – Вова зачем-то хлопает по плечу, – А то с телефона неудобно.

– Хорошо.

Вова уходит. Почуяв тягу, из окна набегает опустошающий зимний воздух. Вокруг мокро, липко, полностью неприятно. Но лучше здесь, чем в классе. Там будет то же самое. Здесь хотя бы всё как всегда.

– Так-так! Нашёл! Пацанчики, сюда-а-а! – удерживая дверь, Гапченко приподнимается на носочках.

В туалет заходят Фил и Фурса. Толя идёт первым, за ним, как на привязи, мрачная гора Копылова. Остановившись, Фил начинает медленно освобождаться из рукавов. Антон ласково держит дверь.

– Проси прощения, – коротко командует Фил. Желваки на его лице похожи на крохотные кулачки.

– Надо извиниться перед мальчишками, – вздыхает Гапченко, – особенно перед Толечкой.

– За крысятничество особый спрос! – Фурса до сих пор думает, что во всём виноваты крысы.

Тело леденеет. Сейчас изобьют, проделает это Фил, остальные будут смотреть – Толя для восстановления поруганной чести, а Тоша, чтобы рассказать любимому Шамшикову и не такому любимому Чайке.

– За что извиняться? За какие косяки? Вы бы объяснили для начала...

Фил бьёт в корпус, так же, как на перемене, но позади нет стенки, и удар опрокидывает на холодную потливую плитку. Почему-то совсем не больно, и когда в живот врезается остроносая туфля, она не может проткнуть невидимую оболочку, задеть что-то по-настоящему важное. Удар, ещё один... Фил ошалел и уже не бьёт, а топчет, опуская ногу-колонну. Гапченко хватает друга, оттаскивает и зажимает в углу. Угревое лицо побледнело – ему не нравится, что Копылов превратил весёлую разборку в вульгарное избиение. Фил тяжело дышит, и Гапченко морщится от столового смрада. Только Фурса полностью удовлетворён. Сонное лицо озаряется садистическим наслаждением. Рот приоткрыт, за обкусанными губами чуть желтоватые зубы.

– Крыса должна жить в толчке, – объявляет Толя.

Тенькает звонок. В туалет он проникает глухо, через две стены. Толя благодарно треплет Фила по спине, но тот стряхивает руку, отталкивает Тошу и первым покидает уборную. Антон бросает испуганный взгляд и тоже хлопает дверью. Остаётся Фурса, который заговаривает гордо, как снова родившая мать:

– Запомни: никогда нельзя крысятничать. Нет никого, кто был бы хуже стукача.

– Это... это ты попросил?

– Чтоб опустили? – удивляется Фурса, – Я что, за себя постоять не могу? Они сами решили наказать. Ну, Фил решил. Он реально выбешенный.

– Но почему!? Что произошло!?

Фурса запрокидывает голову. Немытые волосы касаются плеч. Парень пытается издевательски всхохотнуть, но в горле булькает что-то мелкое, рыбёшечье. Снизу видно, что у Фурсы небольшой зоб. Он раздувается, забыв про аммиачную вонь. Толя упивается вертикалью, с благополучным сочувствием разглядывая лужу мочи и тело, лежащее рядом с ней.

– Папик и то не такой жалкий, – подытожив, Фурса спешит на урок.

И как же горько осознавать, что нужно идти следом.

Одноклассники уже ёрзают на стульях, предвкушая, когда отворится дверь и в класс скользнёт жалкое, худое, избитое. Даже те, кому противно, всё равно посмотрят, полюбопытствуют: сильно отделали или так, пройдёт?

– Извините за опоздание, можно?

Учитель неопределённо машет рукой, он уже давно ни на что не надеется и никого не ждёт.

До пустующего места всего несколько шагов. Вова Шамшиков сжался. Наверное, это он дал наводку. Фил развалился во всю парту, у него отходняк от собственной крутости. Чайка презрителен, ему противно смотреть. Тоша почему-то насторожен, поглядывает с жалостью, рыжее лицо с прозрачными глазами напряжено. Но Фурса... Фурса единственный, кто смотрит невидяще, выпукло, будто поднятая с глубины рыба. Он упирается взглядом в грудь, толкает из класса, не пускает за парту. Крошечные кулачки гнут карандаш. Толя так ожесточён, что вот-вот сломает его. Но почему? Откуда такая злоба?