Вечером того же дня, перед тем как расстаться, деревенские собрали солдатам в дорогу целую корзину всякой еды. Две чистые простыни пожертвовали на бинты. И про табак не забыли.

В ту минуту казалось, что продуктов хватит на неделю. Но слова баб и стариков о «грибниках» подтвердились. Уже на следующее утро повстречали двух пограничников — изможденных и ослабевших.

Они тут же, за один присест съели почти все, что было в корзине. Как поели, так и свалились, впав в глубокое забытье. Разморило ребят. Лес огласился таким храпом, что стало страшно: все та же Варшавка, от которой Кузя, Слободкин и Инна старались теперь не отходить, была не дальше как в двухстах метрах. Чтобы восстановить тишину, пришлось разбудить новых знакомых. Это оказалось не таким простым делом.

Кое-как растолкав пограничников, получили заверение, что шума больше не будет. Не прошло и нескольких минут, как те снова захрапели. Всю ночь только и делали что будили храпунов, а под утро, выбившись из сил, сами заснули. Но не все. Позднее Кузя и Слободкин узнали, и то совершенно случайно, что Инна совсем не ложилась в ту ночь.

После этого авторитет ее в глазах Кузи и Слободкина возрос еще больше. Когда знакомили Инну с пограничниками, Кузя так и сказал:

— Она у нас молодцом в отряде.

— Точно, — поддержал его Слободкин. — Подписываюсь.

— Насчет Инны?

— И насчет отряда тоже. Как это мне раньше в голову не пришло? Мы ведь и вправду отряд, а теперь тем более. Сила!

Рассказали друг другу о своих мытарствах по лесам. Подсчитали «штыки» и решили действовать сообща. Даже название отряду придумали. Так пограничники Кастерин и Васин стали бойцами лесного отряда «Победа». Очень понравилась им затея с тросом. Они все время поторапливали парашютистов:

— Ну, показывайте, показывайте ваш трос. Давайте вместе испробуем.

Трос лежал недалеко от шоссе, замаскированный, как самое совершеннейшее оружие. Кузя показал его новому пополнению, объяснил, как вязать, как натягивать. Стали вести усиленное наблюдение за Варшавкой, выбирать место, где и когда лучше устроить засаду.

Обстановка между тем усложнялась. Немцы с каждым днем становились все осторожнее, и застать их врасплох было трудно.

А листовки отряда «Победа» и подавно насторожили пришельцев. Идея разбрасывать листовки пришла на ум Кузе.

— Я бы сам сочинил их, да нет у меня таланта такого. Вот, может быть, Инна?

Думали, она откажется, а ей даже польстило доверие, Скоро текст первой листовки был готов: «Уходите, фашисты, с Варшавки! Не уйдете — будем бить вас тут днем и ночью. Отряд «Победа».

— Я ж говорю, — подбодрил засмущавшуюся Инну Кузя, — не девочка, а целое управление пропаганды и агитации!

Теперь надо было во что бы то ни стало достать бумаги и приступить к делу.

Тут уж проявился Кузин талант. Быстро и аккуратно нарезал березовой коры. Из-под его ножа так и сыпались ровные белые прямоугольники, мало чем отличавшиеся от настоящей бумаги. А карандаш отыскался у Васина. За один день было изготовлено около двух сотен листовок. Их разбросали по шоссе на участке длиной километров в пять. Васин, которому на другой день было поручено проверить, в каком состоянии находится «засеянный» листовками участок, вернулся с задания загадочно улыбающийся.

— Ну как? — кинулись к нему все с расспросами. — Клюнуло? Или нет?

— Еще как!

— Все в цель попали? Вот это работа! Ни одной листовки на всех пяти километрах?

— Не то чтобы ни одной, но наши, видать, точно все в яблочко.

— Толком говори, Васин!

— Какие все стали нервные! Война только-только начинается, а мы уже нервишки поразмотали. Что с нами дальше будет?

Васин запустил руку за пазуху, вытащил оттуда чуть покоробившийся кусок бересты:

— Читайте!

— Так, значит, лежат? Зачем же ты поднял, чудило? Кто тебя просил?

— Читайте, вам говорят! — гаркнул Васин.

Кузя взял листовку из рук пограничника и медленно, но складам прочитал вслух: «Смерть фашистским захватчикам! Партизанский отряд «Удар по врагу».

Вот ведь что, оказывается, происходит! Люди не выпустили оружия из рук — собираются в лесу по двое, по трое, становятся отрядами…

Воодушевленные этим, решили во что бы то ни стало сегодня же повторить операцию с тросом.

На шоссе от зари до зари несли патрульную службу немецкие бронемашины. Пришлось действовать со всеми предосторожностями. В темноте натянули трос, стали дожидаться рассвета. Как только немного рассвело, вышли из засады — проверить, хорошо ли все сделано. Тут же последовал мощный пулеметный удар: оказывается, на обочине, тщательно замаскированный ветками, всю ночь стоял броневик…

Пули зацокали по асфальту. Ребята кинулись прочь с дороги, но не врассыпную, что было бы самым правильным, а всем скопом, на крутой песчаный взгорок, будто их никогда ничему не учили… А пули, конечно, за ними — по тому же взгорку, по тому же зыбучему песку. Добежали до гребня, повалились наземь. Оглянулись из-за укрытия, видят — распят Васин на песке, как на кресте. Руки в стороны, из зажатых кулаков песок струйками льется. Гимнастерка уже черная от крови, а немецкий пулемет все надрывается.

Потом все стихло. Броневик бесшумно тронулся с места. Кузя, Слободкин и Кастерин из всех автоматов открыли огонь по колесам быстро удалявшейся машины. Но она так и ушла невредимой.

Оттащили Васина в лес. Думали, ранен только, придет в себя. Но как ни хлопотали над ним, Васин не подавал никаких признаков жизни.

— Глупо все как получилось! — сокрушенно развел руками Кастерин. — С того света вроде выбрались. Своих повстречали, и вот поди ж ты… Сами, конечно, виноваты: подставились.

— Сами, — согласился Кузя, — простить себе не могу.

— А ты-то тут при чем?

— Он у нас за старшего, — пояснил Слободкин.

— А… Тут все хороши. Раззявы.

Целый день они были под впечатлением случившегося. Что бы ни делали, о чем бы ни говорили, мысль все время возвращалась к Васину, к тому, как нелепо погиб он. Даже еще одно пополнение, с которым на следующее утро Кузя вернулся из разведки, не сразу подняло настроение. А привел он с собой не кого-нибудь — двух бойцов с голубыми петлицами. И не откуда-нибудь — из родной парашютной бригады!

Они рассказали Кузе и Слободкину, что произошло после того первого ночного боя в лесу, как развивались дальше события. Сражение с немецким десантом было выиграно. Bpажеские парашютисты были все перебиты, взяты в плен. От пленных узнали о планах немецкого командования. Эти ценнейшие сведения передали в округ. Получили приказ, всем выходить к излучине Днепра.

Эти двое, которых привел Кузя, «подметали», как они выразились, последние крохи: прочесывали леса, извещая парашютистов о месте сбора.

— На ловца, как говорится, и зверь бежит, — сказал один из них. — Ну, вам все ясно? Мы дальше потопали.

— Зверь, говоришь? — спросил Слободкин, оглядев товарищей, и впервые заметил, что вид у всех действительно был самый что ни на есть зверский: обросли, обтрепались, исхудали. Особенно нелепо выглядел Кузя. Борода у него вообще росла не по дням — по часам, а тут вдруг просто поперла невероятными клочьями.

— Фотографа не хватает, — сказала Инна. — Оставил бы на память поясной портрет.

Что-то было грустное в этой шутке. Или Инна немного влюбилась в Кузю и чувствовала, что надвигается расставанье, или просто обстановка действовала?

А расставанье в самом деле приближалось. Вот выйдут к излучине Днепра, предстанут перед начальством, получат благодарность за то, что в лесу время зря не теряли, а еще скорей — нагоняй за то, что так медленно собирались, и — айда на переформировку, переэкипировку и прочее «пере» — куда-нибудь за тридевять земель от этих, уже ставших родными мест.

Инну тоже где-то поджидали перемены. Вот-вот отыщется ее медсанбат или объявится новый, которому она позарез необходима будет, который без нее и в войну-то вступить по-настоящему еще не решился.

Но все-таки, что бы ни случилось, они все вместе долго еще будут вспоминать свою лесную жизнь, полную невзгод и лишений, но в то же время и прекрасную: ведь именно здесь, в белорусском дремучем лесу, в белорусских болотах, учились они бить врага, презирать опасность и смерть, подстерегавшую на каждом шагу.

— Верно я говорю, Кузя? — спросил Слободкин.

— Про что?

— Про лес, про болото.

— Верно. И все-таки обидно. В своем краю, в своей стране идем по лесам, крадемся, как воры, хоронимся света белого, с голоду подыхаем, собственный ремень изжевать готовы. Не обидно разве?

— Обидно. И все же смерть идет по пятам за ним, не за нами.

— Смерть, она дура, потаскуха, можно сказать, за кем угодно увяжется.

— Это тоже верно. И все-таки — УМХН.

— УМХН? Что за штука?

— Штука простая очень, но ценная, без нее мы накроемся быстро. УМХН: У Меня Хорошее Настроение. Это когда мы еще ребятами были, игру такую затеяли: зашифровывали интересные мысли. Кто кого перехитрит.

— А зачем? — спросил Кузя. — Если мысли хорошие, для чего же их зашифровывать? Глупость какая-то.

— Нет, не глупость. Бывают вещи хорошие, например, любовь, а говорить про нее не принято как-то. Мало ли кто что подумает! Вот мы ребусами и шпарили.

— Не знаю, не знаю, к нашему положению это, во всяком случае, не подходит. Детство есть детство, война есть война.

Кузя не склонен был сегодня шутить. Он вдруг начал терять вкус к улыбке. Это что-нибудь да значило. Слободкин посмотрел на него внимательно и поразился: голубые глаза выцвели, стали холодными, злыми.

— Кузя, что с тобой? Ты не рад, что ли? Мы же скоро к своим выходим!

— Что к своим выходим, хорошо. А все остальное…

— Что остальное?

— Далеко слишком немец пропер.

— На сколько пропер, столько ему и обратно топать.

— Это точно. Но до той поры мы еще нахлебаемся. Я не о себе, ты не думай. Мне маму жалко. Я, когда в Москву ездил, мало с ней побыл. А ведь старенькая, плохая совсем.

— Моя тоже, как ты знаешь, не моложе твоей, но я ведь молчу.

Как ни старался Слободкин отвлечь Кузю от мрачных мыслей, тот по-прежнему был угрюм.

Что мог сказать ему Слободкин? Люди вообще слишком быстро старятся, особенно матери, особенно на войне. Он вспомнил, как увидел мать после первой в жизни полугодовой разлуки, и обмер — десятки новых, незнакомых ему раньше морщинок разветвились по ее лицу. «Мама, — хотел крикнуть он, — что с тобой? Ты болела?» Но сказал другое: «А ты не изменилась совсем. Молодчина…»

Долго проговорили они в тот раз с Кузей: не смогли уснуть почти всю ночь, хотя решено было спать — перед дальней, нелегкой дорогой.

Слободкин дал себе слово больше не приставать к Кузе с нелепыми ребусами и сокращениями. В самом деле, детство прошло, кануло в вечность, зачем все это?

А утром Кузя подошел к Слободкину, наклонился к самому уху, сказал тихо, заговорщически, но совершенно отчетливо:

— А все-таки УМХН! Ты прав, Слобода.

Слободкин обрадованно спросил:

— УМХН?..

— Ну конечно. К своим же идем! Скоро крылышки у нас опять отрастут. Совсем другое дело будет.

Никогда еще они не рвались так к прыжкам с парашютом, как сейчас. Там, в самолете, с парашютом за спиной, они чувствовали себя сильными, непобедимыми, грозными для любого врага.

«Скорей, скорей к излучине Днепра, к своим, к самолетам!»— поторапливали они самих себя и своего нового друга Кастерина. Инну торопить не надо было — и без того ходко шагала.

Плохо было только то, что наступила пора оторваться от Варшавки. Но напоследок они решили еще раз оставить немцу память о себе.

Кузя начал развивать возникший у него план:

— Заляжем у самой дороги и будем ждать…

— Мотоциклы опять, что ли? — перебил Слободкин. В тоне его послышалось разочарование.

— Я твои мысли все наперед знаю, — сказал Кузя. — Про обоз размечтался? Скажи, угадал?

— Хотя бы и про обоз.

— Ну и я же о нем! Чтобы и хлеба и зрелищ. Так вот, значит, заляжем и будем лежать, пока обоз не появится.

— Долго ждать придется. А курсак-то пустой.

Кузя рассердился:

— Курсак пустой не у тебя одного.

— Правильно! — вмешалась Инна, — не будем хныкать. Не будем, мальчики?

— Дальше давай, Кузнецов! — решительно сказал Кастерин и строго поглядел на Слободкина. — Кузнецов у нас старший?

— Допустим.

— Не допустим, а старший. Слушай! — Кастерин слегка толкнул Слободкина в плечо. — А ты говори, — глянул он на Кузю.

— Я сказал уже: выберем место, заляжем, будем караулить обоз.

— Насчет места ты не сказал, — буркнул Слободкин.

— Вот это совсем другой разговор! — опять хотел хлопнуть его по плечу Кастерин.

Слободкин инстинктивно отшатнулся.

— Тише ты его, — остановил руку Кастерина Кузя, — он ведь все равно не скажет, что у него чугун в боку. Конспиратор великий. Как себя чувствуешь, Слобода?

— Идите вы все к лешему! Про обоз давай…

Кузя объяснил, как представляет себе налет на немецких обозников. План был разумный, продуманный.

— Я ж говорю — старший, — резюмировал Кастерин.

— Подходит, — согласился Слободкин.

Общими силами кое-что уточнили.

— Тут самое главное — не зарваться, — сказал Кузя. — Как говорится, вовремя приплыть, вовремя отчалить.

Когда начало темнеть и Инна сделала ребятам очередную перевязку, вышли из леса, подошли вплотную к шоссе, залегли в кустах. Договорились спать по очереди. Бесконечно тянулись часы ожидания.

— Ты почему не спишь? — шепотом спросил Слободкин Кузю. — Твой черед ведь.

— А ты почему?

— Мое время вышло уже. Я по звезде слежу.

— По звезде? Ты что, сквозь облака видишь?

— Вон там, на горизонте, светится одна.

Кузя на локтях подтянулся поближе к приятелю:

— Где?

Слободкин взял Кузину руку, показал ею на звезду, которая действительно еле теплилась на самом краешке неба.

— От меня тоже видно, — подал голос Кастерин.

— Значит, так-то вы спите, — сказал Кузя, — а договорились еще. Только «медицина» отдыхает, так получается? Ну, ей при всех графиках положено. Отбой!

Полежали несколько минут молча.

— А звезды уже нет, — послышался девичий шепот.

— Медицина?!.

— Не зовите меня больше так. Я такой же человек, как все.

— Ты прелесть у нас, Инкин, — как-то очень задумчиво и мечтательно сказал Слободкин. — Ты мне напоминаешь…

— Отставить! — на этот раз решительно и властно рявкнул Кузя.

Впрочем, и без его команды так на так бы и получилось: проснулась Варшавка. Загудела, залязгала — сначала вдалеке, потом ближе, ближе и скоро вся налилась железным громом…

Опять потерян был счет часам и минутам. Скоро солнце со всех сторон начало обшаривать жидкие кустики, в которых спрятались четверо. Пекло нещадно, без перерыва, без жалости. А на небе, как назло, ни единого облачка. Только комариная ряска между землей и солнцем. Все опухли опять до чертиков. Пожалели даже, что так близко к дороге легли, но в лесок перебраться уже не было никакой возможности, хоть и недалеко он был и все время манил своей тенью.

— А какие у немцев обозы? — наклонившись над самым ухом Кузи, спросил вдруг Слободкин.

Кузя наморщил лоб. «В самом деле, какие? Конные? Вряд ли».

— На машинах, ясное дело, видишь, танки как шпарят. На конях разве угонишься?

— Но разведчики у них ведь верхом, ты же знаешь.

— Да-а… Ну, не будем гадать, посмотрим.

Когда солнце поднялось совсем высоко, на шоссе вдруг неожиданно стихло. Наверно, добрых полчаса стояла полнейшая тишина, даже комары куда-то исчезли.

— Может, зря стараемся? — неожиданно громко спросил Кузю Слободкин.

— Тише ты, чертушка! — цыкнул на него Кузя. — Молчи и слушай.

— Я молчу.

— И слушай, тебе говорят.

— Ну, слушаю.

— Я слышу уже, — встрепенулась Инна.

Все насторожились. Кузя привстал, но тут же снова резко припал к земле:

— Обоз!..

Из-за поворота дороги прямо на них двигались крытые фургоны, в которые были впряжены гигантские рыжие лошади.

«Опять рыжие», — подумал Кузя и почему-то глянул на Слободкина.

Тот неотрывно смотрел на фургоны и беззвучно шевелил губами.

«Неужели опять считает? — пронеслось в голове у Кузи. — Совсем забыл тогда у него спросить, помогает ли это, когда мурашки по коже? А ну-ка попробую: одна, две, три…»

Слободкин больно саданул его в бок:

— Соображаешь?..

— Веселей так! — огрызнулся Кузя. — Десять, одиннадцать…

— Тише, чудик, умоляю тебя!

Он сказал это так громко, что передняя лошадь, которая была уже близко, нервно прижала уши.

— Раз, два, три… — это Кузя уже не лошадей считал, секунды отсчитывал: пронесет или нет? — Сейчас будем хвост рубить, — сказал он опять слишком громко. Правда, этого уже никто не заметил: высокие кованые колеса высекали из выщербленного асфальта такой гром, что можно было чуть ли не кричать. Об этом Кузя уже не успел подумать: кто-то из четверых не выдержал, дал первую очередь, хотя конец обоза еще не появился. Ну а раз начал один, значит, все должны…

— Слушай мою команду!

На какую-то долю секунды Кузе вдруг показалось — все пропало, бездарно и непоправимо. Все смешалось, спуталось. Но очередь вспыхивала за очередью, граната летела за гранатой, обоз сперва разорвался надвое, потом обе его половины рванулись в разные стороны.

Рядом с засадой остались стоять два фургона. Ездовые, прошитые десятками пуль, не успели покинуть своих мест и сидели в тех позах, в каких их застала смерть.

— Страшно… — когда все стихло, сказала Инна.

— Слушай мою команду! — опять крикнул Кузя. — Взять только самое необходимое. И живо, живенько!..

Далеко в лесу, когда пришли в себя и отдышались, Кузя спросил:

— Кто все-таки первый поднял эту заваруху?

— Паника не у нас была, а у них, слава богу, — сказала Инна.

— Значит, ты?

— Во-первых, не я…

— Во-вторых? — не дал ей договорить Кузя.

Слободкин заступился за Инну:

— Победителей не судят.

— Вы зря всполошились, я, может, благодарность хотел вынести тому, кто первый начал.

— Ну, ладно, сочтемся еще славою. Давайте барыши подсчитывать, — деловито предложил Кастерин.

Кузя присел на корточки, извлек из своих карманов и торжественно положил перед собою как величайшую драгоценность две банки консервов.

— А у вас что? Выкладывайте.

Оказалось, все, не сговариваясь, взяли одно и то же. Кузя развел руками:

— Или действительно голод не тетка, или мы самые настоящие дурни… Хоть бы пару автоматов еще на развод догадались…

Все смущенно переглянулись, но Кузе не ответил никто. Голод в самом деле брал свое. Несколько банок было тут же открыто и содержимое их уничтожено. Только после этого обнаружили, что консервы были необычные, таких еще ни разу никто из них не видывал и не ел.

— Тут чего-то хитро придумано, — Кастерин покрутил перед собой пустую банку. — Кузнецов, глянь-ка.

Тот внимательно осмотрел банку. На внешней стороне ее дна был укреплен небольшой граненый ключ, рядом имелось отверстие — точно по форме ключа. Кузя осторожно ввел ключ в скважину, повернул. Внутри что-то хрустнуло, зашипело, через минуту Кузя резко отдернул руку. Банка упала на траву и зашипела еще больше.

— Что такое?..

— Горячая, дьявол, совсем огонь.

Кастерин недоверчиво поднял банку и тут же отбросил:

— Ну и немец, ну и хитер! Заводная!..

Все сгрудились над банкой. Когда она немного остыла, Кузя вспорол ножом ее дно. На траву вылилась белая, молочного цвета кашица, а за одним дном показалось другое.

— Все просто в общем-то, — сказал Слободкин. — Между одним и другим дном запаяли негашеную известь и обычную воду. Разделили их переборкой. Поворот ключа — вода соединилась с известью, — получай, солдат, горячее блюдо. — Он протянул Кузе новую банку: — Испробуй.

Кузя отсоединил ключ, повернул его на пол-оборота в отверстии, консервы быстро разогрелись.

Спать легли сытые, довольные удачным налетом на немцев. Только Кузя, зарываясь в еловые ветки, проворчал:

— По консервам-то мы спецы…

— Спи, спи, — успокоил его Кастерин. — Без жратвы тоже чего навоюешь?

Под утро пошел сильный дождь. Кузя проснулся первым, стал расталкивать лежавшего подле него Кастерина:

— Простудишься, все простудимся так, буди ребят!

Кастерин вскочил, похлопал себя по промокшим бокам:

— Теплый дождик, пусть дрыхнут пока. А вот с этим что делать будем?

Он положил перед Кузей пачку картонных, мокрых коробок.

— Что это? Галеты?

— Какие галеты? Ослеп, что ли?

Кузя взял в руки одну из коробок, повертел перед заспанными глазами и вдруг вскрикнул:

— Неужели?..

— Наконец-то сообразил! Тол, самый настоящий. Ты думал, солдат Кастерин ничего, кроме консервов, не узрел в фургоне?

— Я сам в суматохе одну тушенку хватал.

— Я тоже спешил, и темно еще там было, не видать ни зги. Но вот видишь… — он бережно прижал к груди мокрые коробки с толом.

Кузя готов был извиниться перед Кастериным, но тот вдруг засуетился и крикнул:

— Огонь разводи! Живо!

— Ты что, спятил? Забыл, где находишься!..

— Разводи, говорят! Если размокнет, его уж не высушить, дьявола.

Кузя попробовал еще что-то сказать, но Кастерин снова закричал:

— Нам взрывчатка нужна, понимаешь? Сейчас просушить еще можно.

Кузя долго не мог распалить огня — руки не слушались. Наконец из-под дыма над мокрыми ветками хвои показалось пламя. Кастерин набросал сверху валежника и аккуратно положил на него все пачки тола.

Кузя шарахнулся в сторону.

— Не пугайся, десант. Ничего не будет страшного. Подсохнет, и все, ручаюсь. Испробовано уже. Эх ты, вояка…

Это было уже чересчур. Кузя собрал всю свою волю и сел у огня рядом с Кастериным. Он ясно видел, как покоробился и обгорел картон на толовых шашках, как стали обнаруживаться их желтоватые, почти белые на огне углы…

— Так и не взорвутся? — недоверчиво спросил он Кастерина.

— Взорвутся, когда надо, а сейчас подсохнут, и все. Но пересушивать тоже не надо.

— А что?

— Пересушивать опасно, — сказал Кастерин и голой рукой выхватил из огня одну шашку.

— Эта готова, держи.

Кузя взял ее, перекидывая с одной ладони на другую, отполз в сторону. Но Кастерин позвал его обратно.

— Сюда вот клади, — он показал на золу возле самого костра. — И держи вторую.

— И вот это тоже, — раздался Иннин голос.

На руке Кузи повисла небольшая, со школьный портфельчик, немецкая сумка с красным крестом. Девушка тоже, оказывается, не об одних консервах думала…

Перед тем как совсем покинуть Варшавку, они еще раз подошли к ней вплотную. Кузя снова нарезал бересты, Инна написала новый текст листовки, в которой говорилось, что немцам скоро придет капут.

— Они теперь этот почерк знают, — похвалил девушку Кузя.

— А что, разве неразборчиво? — не поняла его Инна.

— Нет, нет, вполне разборчиво. Рука просто мужская.

Кузя перевязал пачку листовок стеблем осоки и метнул ее из кустов на дорогу. Листовки веером рассыпались по асфальту.

— Точность снайперская, — сказал Кастерин.

— Не зря бабы нас картошкой и хлебом кормили, — поглядев на Кузю, сказал Слободкин.

— Картошкой и хлебом? — спросил Кастерин, начавший забывать вкус и того и другого. — И как оно получается? Есть можно?

Сказал и громко сглотнул слюну.

— Проходит, — вполне серьезно ответил ему Кузя и тоже сглотнул. — Что-то мы про жратву разболтались? А? Надо срочно сменить пластинку. И пошли, братцы, пошли.

Двинулись в путь. Решено было наказывать того, кто первый заведет разговор о еде. Шли молча, о еде не говорили и даже не думали. Думали совсем о другом, о том, что с каждым шагом все ближе излучина Днепра, а там — свои. Встретят, развяжут кисеты, накормят…

— Накормят? Кто это бухнул, признавайся? Ты, что ли, Кастерин?

— Последний раз. Больше не буду.

— Дать ему два наряда вне очереди.

— Сбавить ему вдвое за честность…

Но постепенно шутки умолкли. Лесные скитальцы уже не шли, а тащились по топким комариным болотам, все больше теряли силы. У Слободкина нестерпимо болело ребро, не давая ему покоя ни днем, ни ночью. У Кузи ныла нога. Инна пробовала хоть как-то облегчить страдания ребят, но ничего не могла сделать. И трофейные медикаменты не помогали. Ей оставалось только одно: утешать ребят. Опять был потерян счет времени, как после того первого ночного боя в лесу.

И вдруг… В какой день это случилось? В какой час? В какую минуту? Этого никто из них не мог потом припомнить.

В воздухе еще и не пахло Днепром, к излучине которого они так упорно продирались, еще гнилой запах бесконечных болот дурманил до тошноты и без того кружившиеся головы, когда в одной из чащоб отряд «Победа» набрел на взвод десантников. На целый взвод!

Увидев перед собой три десятка бородачей с голубыми петлицами, Кузя и Слободкин, счастливые, торжествующие, кинулись навстречу однополчанам, чтобы скорее обнять их, расцеловать. И обняли, и расцеловали. И только тогда поняли, что взвод-то этот не какой-нибудь — их родной, собственный! Подраненные, обтрепавшиеся, обросшие бородами чуть не до самого пояса, но свои, долгожданные, кровные ребята! С оружием. С командиром во главе.

— Ребята! Гляньте! Кузя! Нет, вы только гляньте! И Слобода — борода в придачу! — неслось со всех сторон.

— Вы ли это, ребята?..

— А вы?

— И мы — мы.

— Ну, если так, зачисляю вас на довольствие, хотя никакого приварка не обещаю пока.

Это сказал уже не кто-нибудь — сам Брага! И, хозяйским глазом взглянув на Инну и Кастерина, строго спросил:

— А это что за народ? Какого полка люди?

— Нашего, товарищ старшина, — ответил Кузя. — Сейчас все объясним. Полк не полк, но лесной отряд перед вами. «Победа» называется. А вы живы-здоровы, товарищ старшина?

— Полагается, Кузнецов, здоровым быть и даже живым. Сколько не виделись? Месяц? Да, около того. Ну, хватит, кончаем лесную жизнь, к своим выходим. Подтянуть ремешки и вообще — вид, внешний вид мне дайте! Как чувствуете себя? Сапоги, я вижу, разбили.

Нет, месяц положительно маленький срок, чтобы люди изменились. Особенно такие, как Брага.

— Товарищ старшина, а дальше-то как? — спросил Кузя.

— Из штаба распоряжение — нажать на все педали. По пути в бои больше не ввязываться, только разведку вести, брать «языков».

И вдруг совершенно неожиданно достает Брага из вещмешка пару сапог:

— А ну-ка примерь.

И Кузя самый счастливый человек на свете:

— Спасибо, товарищ старшина!

— Скажи спасибо господу богу.

— Ну, спасибо тебе, господь бог, если такое дело.

— Теперь береги. Других не будет до самого конца войны. Ты знаешь, на сколько одна пара дается?

— Знаю.

— Носи аккуратней. Здесь с кочки на кочку, а в Берлине асфальт. Да и тут есть дороги хорошие…

Рад-радешенек Кузя, ходит от одного человека к другому, хвалится обновой. Встретил Инну, она поглядела на сапоги и сказала:

— Не особо, конечно, но…

— Но все-таки сапоги, — заканчивает за нее Кузя.

— Вот именно. А нога ваша как? Болит еще?

— Сейчас почти не болит.

— Ах, сейчас, — Инна делает ударение на этом слове, — а говорили, совсем не болит.

— Сейчас почти не болит.

— Нечестно это.

— Честно — не болит уже.

— Ну вот-вот: уже! О чем я и говорю.

— Не сердитесь, так нужно. Ведь ваша профессия такая гуманная.

— Именно поэтому и сержусь.

— Очень?

— Такими вещами не шутят. Слушаться будете?

Кузя не успел ответить. Появился опять старшина:

— Довольно, хлопцы. Через десять минут выступаем.

Это относилось и к Кузе, и к Слободе, и к Инне — ко всем.

Самая тяжелая вещь в отделении — РПД: ручной пулемет Дегтярева. Сначала килограммов шесть или семь в нем, не больше. Потом, с каждым новым километром становится все тяжелей, ртутью наливается ствол до отказа, ртутью — диски, ртутью — трубочки сошников. Антапки и те — по полпуда каждая! И вот на плече у тебя уже целое орудие вместе с лафетом. А сколько в тебе лошадиных сил? Нисколько. В тебе и самых обычных-то, человеческих, совсем не осталось. И у Прохватилова их больше нет, у знаменитого первого номера. «Достань воробушка» и в кости широк, а поди ж ты, выдохся. Кирза о кирзу, кирза о кирзу — шварк, шварк, вот-вот совсем остановится. Останавливается. Остановился уже:

— Больше не могу. Кто следующий? Слобода?

— Слобода.

РПД, кажется, лег ему прямо на кость несносной своей железякой, прямо на самую ключицу и еще подпрыгивает. Ну почему, почему он подпрыгивает при каждом шаге и отдается болью в раненом боку? И — на ключицу, на ключицу самым острым своим углом. Поглядеть бы сейчас на этого конструктора, товарища Дегтярева…

— Потерпи, Слобода, не ругайся. Вот влезем сейчас все-таки в бой, тогда не будет ему цены, этому «Дегтяреву». Боевое охраненье уже залегло…

— Прохватилов! — Слободкин тащит РПД навстречу первому номеру.

А он уже тут как тут. Выбирает самое удобное место, как Брага его учил. Чуть в стороне и на взгорке. Очереди короткие. Прицельные. Только короткие и только прицельные. Патроны все на счету, каждый должен быть послан точно. Иначе, как говорят немцы, «капут гемахт»! Вон их сколько лезет! Пронюхали, выследили…

Тяжелый опять будет бой. Хоть и разреженный, а все же снова лес. Зенитками деревья стоят. Но ребята уже пообвыкли малость. Того уж теперь не будет, что в первом лесном бою, когда десант на десант. И не ночь еще. А если бы даже и ночь? Теперь уж знают, что к чему.

Прохватилов позицию выбрал точно. И второй номер у него под бочком. И гранаты лететь будут правильно, если дело до них дойдет. Кажется, дойдет все-таки: левый фланг не оттянулся вовремя. Теперь терять и секунды нельзя. Давай, карманная артиллерия, выручай, столько раз ведь уже выручала. РПД тебя поддержит. А ну, Прохватилыч, вынеси-ка его вон туда, оттуда тебя и вовсе не видно будет. Короткими перебежками или ползком, по-пластунски. Все равно как, только скорей. Не тяжело тебе? Не тяжело. В руках игрушка, не пулемет Слава товарищу Дегтяреву!

И Прохватилову спасибо: на самом пределе был, но успел. И второму номеру спасибо.

А вот о правом фланге забывать тоже нельзя, за правый тоже все головой отвечают. Вон что тут получилось: гранаты — на левый, РПД — на левый. А немец, он тоже не дурак, каждый промах твой видит, оплошность всякую.

И опять Прохватилов ползи, да живей, и чтоб диски твои не отстали. Не отстанут! Под вторым-то номером кто? Слобода под вторым. А ну-ка разряди! Разряди! Разряди, чтобы знали…

Прохватилов что-то очень плотно прижался к земле. Широко зашарил большой белой рукой по звенящим гильзам.

— Что с тобой, Прохватилыч?

Не ответил, не расслышал, что ли? Но пулемет ведь затих.

— Прохватилов!..

Наконец отозвался:

— Разряди, Слобода, чтобы знали, гады! А я…

— А ты?..

— Тяжело у меня на спине.

И опять тонко звякнули гильзы под белой рукой.

Стал Слободкин за первого. А вторым будет кто? Кузнецов? Этот может за любого сработать. Да и каждый сможет, только тут не на стрельбище, команды могут не дать и скорее всего не дадут никакой команды.

— Не спеши! — Это уже Кузя возле самого уха Слободкина. — Бей короткими, слышишь, короткими, как Прохвати… — И замолк.

Слободкину некогда ни спросить, ни оглянуться.

— А ну-ка позволь. Я эту механику тоже знаю. — Это Кастерин.

Сколько длился бой? Час, или два, или три, может быть?..

Ручной пулемет Дегтярева снова налился ртутью — и ствол, и диск, и сошники. Без Прохватилова стал он еще тяжелей. Таким тяжелым не был никогда. А тащить еще далеко. Где она, эта излучина? И что еще ждет там? Неизвестно. Может, правда, крылышки? Пора уже в бой настоящий, парашютный, когда действительно коршуном на врага. С малой высоты, пусть совсем малой, той, страшной. Теперь овладели ею. И «троллейбус» пусть пронесется над головами фашистов. Наделает шуму. Пора, пора.

Вчера пленного допрашивали. Наглец наглецом. Ждали, пощады запросит. И не подумал. Допросили чин чином, записали все.

— Штее ауф, собирайся.

Встал, закурить захотел. Дали ему махорки. Задымил, сел на пенек — нога на ногу.

— Можно спросить?

— Давай.

— Почему отступает русский?

— Что, что?!

— Отступает почему? Столько силы, столько кароших зольдат!

Кто-то не выдержал:

— В расход его, и все тут! Ишь какие разговоры ведет, подлюга.

— Нет, нет, пускай скажет. Очень даже интересно, что они думают.

— Почему отступаем, говоришь? Много солдат, техники много высмотрел. А договор у нас с кем? Ну, отвечай!..

Немец вдавил каблуком в траву недокуренную цигарку, и злая усмешка перекосила его лицо:

— Договор… Мы и вы — зольдат. Мы и вы…

С каждым словом все откровеннее, все циничнее. И вдруг перешел на чистейший русский:

— Летчики ваши отважные, а самолеты ваши…

Тут ребят разобрало совсем:

— В расход его!

— Нечего церемониться.

Отвели в сторону. Одной пули хватило бы, не гляди что верзила такой, но кто-то разрядил всю катушку. Чтобы на душе чуть полегчало.

Может, он и вправду сказал, что в договор тот слишком верили? Может, верно насчет самолетов? Отставить! Сейчас бы парашют за спину и айда — по двадцать человек на каждую плоскость. Можно и по двадцать пять. И — пошел! Теперь бы только глядеть на штурмана, глаз не спускать. Флажок! Потом — другой! Хорошие были самолеты. Были? Почему были? Впрочем, конечно, были…

Ну и пленный попался на этот раз! Скольких брали уже — один на другого похожи, а этот перебудоражил сердца. Такого надо бы на развод оставить, не пленный, а находка. Сатанинская сила в ребятах проснулась.

К самолетам, скорей к самолетам!

— Плохие! Были, говоришь? Мы еще покажем тебе!

Шли ночью и днем. Только ветки по глазам. Только каждый день — новая дырка на ремне. И подошвы от кирзы в болотах поотмокали.

«К Днепру, к Днепру, к Днепру!» — стучат сердца… Или это с голодухи в висках стучит?

Безлюдные кругом места. Ни своих, ни чужих. Когда своих нет — плохо. Когда немца нет — еще хуже, значит, в слишком глубоком тылу. Впрочем, свои кое-где еще попадаются. Вот это кто на поляну вышел, заросший, страшный?

— Свой?

— Братцы!..

— Откуда такой?

— Из земли я, хлопцы, верно слово, из земли… — И засмеялся, дико так, ошалело. Ноготь куснул — слышно было, как зуб на зуб пришелся.

Наскребли махорки.

— Да успокойся ты, Христа ради. Говори, откуда?

Покурив, рассказал.

Отстал от своих. Отощал, в деревню зашел. А в деревне немцы. По-русски к нему:

«Командир?»

«Рядовой».

«Коммунист? Партизан? Комиссар? Признавайся».

«Солдат я».

«Комсомол?»

«И не комсомол».

«Врет он все! Расстрелять эту русскую сволочь!..»

Руки за спину. Повели. Далеко вести поленились. Метров триста, самое большее. Лопату в руки:

«Копай».

«Зачем?»

«Могилу… Сам себе!..»

«Сам себе?!»

Поплевал на ладони и начал. А солнце в спину светит, показывает тенью, сколько ему, приговоренному, места нужно. Никогда не думал, что такой высокий. В строю всегда на левом фланге стоял. Глядит на тень и все копает, копает. На один штык, на два штыка в землю ушел.

«Карашо, рус, очень карашо. Будет потом тебе сигарета».

А сами уже закурили. Недалеко конвоиры стояли, рядом совсем, дымок до него долетел. Тут голова и закружилась. Присел на край ямы. Живой еще, а ноги в могиле. И закипело внутри. «Нет, гады, нет, так просто не захороните!» Встал, опять поплевал на ладони, и еще на один штык. А сам все на немцев глаз: покуривают, разговаривают, на него внимания не обращают уже.

— И откуда только у меня храбрость взялась? Вынул из песка лопату, отряхнул ее… и по каске, по каске, по другой! И — в лес. В чащобу самую. Вот и все, хлопцы, весь сказ, верно слово…

И опять засмеялся — тихо и жутко.

Жутко стало на душе и у всех, кто слушал.

— Нутро надорвалось с того дня, — он дотронулся до груди. — Жгет и жгет днем и ночью.

Старшина положил руку ему на плечо:

— Идти можешь?

— Могу еще.

— Тогда шагай помаленьку. Если с духу собьешься, мне скажи. Привалы у нас редко.

— Не собьюсь как-нибудь.

Тронулись дальше. Много людей, а дума у всех одна: о только что услышанном.

Кузя оттер Слободкина на ходу плечом в сторону и говорит:

— Даже сердце занемело. И знаешь что вспомнил? Флаг тот на посольстве в Леонтьевском.

— Ну? Опять? Флаг — это пустяки.

— Началось с небольшого вроде. Захотел Гитлер, чтоб пред фашистской тряпкой головы мы склонили. Теперь он желает, чтобы мы в яму сошли на его глазах. Молча, безропотно. Да еще яму ту сами вырыли. До какой же степени ненавидит он нас! Всех вместе и в отдельности каждого! — Кузя замолчал, чуть отстал от Слободкина, потом снова с ним поравнялся: — И еще знаешь о чем подумалось?

— О чем?

— Надо было тогда, в Леонтьевском, не просто плюнуть и мимо пройти.

— А что ты мог, один-то?

— Почему один? Нас много шло — улица, Москва целая!

— Все так, Кузя, но ведь договор у нас был, понимаешь, договор. Это же обязательства.

— Я так и знал! Месяц воюем, а не научились ничему еще. Ровным счетом ничему! Ну что ты мне про договор этот зудишь? Гитлер к Москве, говорят, рвется, а мы все о договорах вспоминаем.

— Во-первых, до Москвы его никто не допустит.

— Согласен.

— Во-вторых, ведь не мы нарушили договор. Мы свято его соблюдали.

— Свято, свято! Ты солдат или Христос?!.

— Мы советские люди.

— Опять началась политграмота! Да война же идет, война!

Кузя взволнован до такой степени, что спорить с ним невозможно. Слободкин и не спорит больше.

— Ну, а насчет ненависти ты прав. Ненавидит он нас люто.

— Точно.

Кузя опять становится самим собой, к нему возвращается его обычное спокойствие. Вот и загнул вроде насчет договора, а все равно с таким человеком согласишься по любой трудной дороге шагать. По любой, самой трудной, бесконечной дороге. Вроде этой вот, например, что к излучине Днепра ведет. Сколько дней, сколько ночей! И сколько еще осталось? Еще столько? Или полстолька?

— Четверть столечко нам топать еще, — смеется Кузя.

Смеется, сам еле идет, а смеется — так заразительно и легко, будто ноги не стерты в кровь, будто и в помине нет никакого ранения.

— Еще столько вот, полстолечка, четверть столечко еще!..

Это слышит и подхватывает Брага. Он вообще всегда все слышит и видит, что творится вокруг, и на все мгновенно реагирует, а пропустить мимо ушей острое слово просто не в состоянии.

— Одним словом, ногой подать, хлопцы. А чтобы еще короче было, запевай любимую. Только про себя и не все сразу.

Шутка передается из уст в уста, докатывается до каждого отставшего, еле плетущегося в хвосте. Колонна двигается быстрей — дотягивает до следующего привала.

Вот он, привал. Как подкошенные рухнули, где застала команда. Даже Брага глубоко впечатался в высокую траву. Комара и то отогнать не может. Десять минут полнейшей тишины. Но как только поднялись, зашагали, Брага опять за свое:

— Так где же любимая, хлопцы? Или уши мне в болоте позакладало?

— Не позакладало, товарищ старшина, — в тон ему отвечает Кузя.

— А шо ж тоди?

— Поем, как приказано: про себя и не все сразу,

— Но про махорочку?

— Про нее, конечно.

— Больше вопросов нет.

— А где бы, товарищ старшина, в самом деле махорочки?

— Это там, хлопцы, там! Все будет — и самосад, и крылышки, и бой настоящий, наш, прямо с неба в самую кашу!

— Вашими устами да мед бы пить.

— Почему моими? Мед можно любыми устами пить. Но я сейчас не о меде думаю — простой ключевой бы, а то все кофе да кофе, — старшина занес надо ртом мятую-перемятую баклажку с черной болотной жижей, — харч невеселый, но я знаю, кому жалобу писать.

— Кому?

— Мне и пишите, я старшина — за все в ответе.

Улыбнулся солдат, а улыбнулся — легче стало солдату, бойчее ноженьки зашагали.

Даже Слободкин мрачные мысли свои, кажется, отогнал. Не совсем, конечно, куда от них денешься? Хоть бегом беги — на пятки наступят. Все о том — где его Ина сейчас? Где она, что с ней? Сердце стучит все тревожнее. То письма, письма, письма с каждой почтой, и вдруг сразу — ни строки целый месяц. Это пострашнее всякой болотной жижи. Жижу долго тянуть можно, а такое вот сколько выдержишь? Еще месяц? Два? Страшно подумать даже. Лучше не думать совсем. И Слободкин шагает, шагает — не думает больше об Ине. Чего ему о ней думать сейчас? Легче станет? Не станет. Сколько ни думай, ничего не изменишь.

…Может, уехала в деревню? К родным? Наверняка уехала. Сейчас она в безопасности. Ходит в ночное небось. Она человек трудовой, все умеет. Не пропадет. А может, в госпитале? Медсестрой? Или на завод пошла? Учеником токаря или слесаря? Стоит у станка, рассчитывает шестеренки, резьбу резать приспосабливается. Ну, уж так сразу и резьбу! Сначала будет гайки гнать, учиться резцы затачивать, до резьбы когда еще дело дойдет! Резьба — самая сложная штука. Ничего трудней не придумаешь. Или чугун точить — адова работенка! Резцы садятся один за другим. Не женское это дело. У Ины руки нежные, узкие, кожа на них белая, тонкая, чуть заденет, бывало, в саду, за малейшую веточку зацепится — уже кровь. Сразу царапинку ко рту. Лизнет языком, совсем как ребенок. Нет, с такими руками чугун не поточишь. Чугунные чушки тяжелые, попробуй-ка подыми…

Идет Слободкин по лесу. Думу думает — о том, о сем…

Ну, вот о лесе, например. В лесу всегда хорошо. Даже сейчас, в эти дни. Идешь — от палящего солнца скрыт и от самолетов тоже. Даже теперь уютно и покойно в лесу. Будто и нет никакой войны, будто и не было. Просто вышли ребята в поход. Идут любуются — березы вокруг стоят красивые. Тонколистые, нежнорукие, белокожие…

Какие, какие? Нежнорукие? Белокожие? Нет, о лесе тоже нельзя думать. Лучше еще о чем-нибудь…