В июле 1940 года они шли с Верой по проспекту 25-го Октября, а потом — возле Марсова поля и дальше — Медного всадника.
Алеша молчал.
Город после ночного дождя лежал в ясной солнечной дымке. Серебрился. Зеленели парки и газоны. На газонах застенчиво красовались цветы. Анютины глазки и снова анютины глазки. По Неве спешили речные трамвайчики, плыли буксиры с баржами. За рекой дымили заводские трубы, виднелись башни портовых кранов.
Вера, стараясь быть веселой, явно что-то хандрила.
Он, чудак, чувствовал это и тоже хандрил.
«Не заводись!» — сказал он сам себе и попытался отвлечься:
Сотри случайные черты —
И ты увидишь: мир прекрасен.
Город готовился к празднику Дня Военно-Морского Флота. После окончания финской войны это был грандиозный праздник. Уже стояли корабли на Неве. Иллюминация. На кораблях — свет. И на улицах — свет…
— Это кто? — спросила Вера.
— Блок, — сказал он.
— Тот, что «Двенадцать»?
— Это не из «Двенадцати»…
Теперь он, кажется, решил, что ему делать. Да, решил, и решил окончательно. И, вспомнив об этом, он воспрянул духом. На душе сразу стало необыкновенно легко.
Да, послезавтра он пойдет в военкомат. Туда, куда ходил вместе с Верой, чтобы узнать о судьбе отца. И Саша Невзоров, и Женя Болотин пойдут с ним. Они не так запустили Академию, как он…
Он ничего не сказал о своих планах Вере.
— Признаюсь, Блока плохо знаю, — произнесла она.
— Ты как моя мама, — улыбнулся он.
— Почему? Мария Илларионовна — чудесная женщина, и бабушка твоя…
— Не об этом я, — сказал Алеша. — В стихах плохо понимает…
— Ты что-то сегодня мудришь?
Нет, все-таки Верочка — чудо!
— А ты знаешь, — сказала она, — я, кажется, очень люблю тебя. У меня был до тебя один человек. Не хитрю, не скрываю. Но ты!.. Глупый ты мой, никем не признанный…
Он был счастлив, а сказал, кажется, чушь:
— Откуда ты взяла?
— А отовсюду: твои картины в порту, лозунги и плакаты. И — Академия. Ты ведь не такой, как все… Вот так. А я — семь классов. Зачем я тебе такая?.. А может быть, именно это и нужно? Для кого художник? Не для себя же!..
А в городе словно был праздник света. И никаких штор на окнах домов. И никаких учебных тревог.
День сегодня был солнечный, ясный. Сквозь ажурные решетки Летнего сада на фоне зелени ярко выделялись скульптуры. На улицах шумели поливальные машины. Звенели трамваи. Бойко гудели автомобили и автобусы. Бесшумно ползли троллейбусы. Провода светились в солнечных лучах. Пахло бензином и почему-то свежей краской.
Он повел Веру к себе домой.
Путь был неблизкий, но для молодых ног — ничего. И они уже освоили его. Ходили только пешком. Несколько раз Алеша проводил Веру мимо своего любимого Пушкина и уже потом в обход, через Кузнечный, на Марата.
— Ты у меня дома не был… Мы с тобой еще сходим! Ладно? Надо же…
Она оборвала разговор.
— Куда, на твою Лахтинскую?
— Почему бы и нет? — сказала она. — Ведь мы там с тобой познакомились — на носилках!..
Обратно он проводил ее до дома, до ее дома — на Лахтинской.
Настал вечер. Вспыхнули огни на улицах и в витринах магазинов. Засветились окна домов, трамваев, автобусов и троллейбусов. На Неве замелькали огоньки кораблей и буксиров. В ярких лучах света зашагали над рекой мосты.
Шли опять по празднично, необычно празднично освещенному Ленинграду. Обнимались, иногда целовались, не обращая внимания на прохожих.
Она счастливо и легко поддавалась его поцелуям — в губы, в лицо, в глаза — и только без конца повторяла:
— Ну, хватит, Алеш, хватит! Милый мой! Серенький мой, хватит! Ладно?!
У дома своего спросила:
— А что у тебя было раньше?
— Что — раньше?
— Ну, до меня. Я ведь, Алеш, о тебе ничего не знаю…
— Дай поцелую!
Он стал совсем смелым.
— Но тут — народ…
— К черту народ! Я хочу — тебя! Всю — такую!..
Вера, кажется, растерялась, и ему понравилось это, что она растерялась. Он знал, чего хочет сейчас, и не знал, что ему нужно от нее вообще. Но он, приняв ее заново, вроде бы ревновал к кому-то… И не потому, что она призналась, что у нее кто-то был до него…
Жениться?
Этого теперь он не мог предложить.
Жениться и уехать, все бросить?
А как бы хотелось!
Страшный эгоист ты, Алеша!
— Алеш! Хватит!
Он вновь ее целовал.
— Подожди, подожди! Ты и на вопрос мой не ответил…
— На какой?
— Ну, подожди же! Я спросила, а что у тебя было раньше…
— Увлечения?
— Не о том я, Алеш…
— А?
— Ты — художник, знаю! В Академии все запустил, знаю. Деньги зарабатываешь такие, что никому не снятся, знаю. И бросишь Академию… Мама твоя волнуется, бабушка… Папа погиб…
Он опять промолчал.
Они чуть не поссорились.
Но положение спасла Вера. Посмотрела на него снисходительно-ласково и припала губами к его щеке.
А он ей так и не сказал про военкомат.