Миссис Томпсон прибыла в «Батлер армс», никоим образом не подготовив к своему визиту мистера Томпсона. В один прекрасный день она просто появилась на веранде и с некоторой угрозой в голосе спросила, где ее муж.

Миссис Томпсон была маленькой костлявой женщиной с острым взглядом темно-карих глаз, в парике. Ее манера опускать голову и таращить глаза поверх очков вызывала беспокойство: казалось, будто очень маленький бычок раздумывает, не напасть ли ему на тебя.

Никто не сказал ей, что Томпсон пошел в бар Палмера, Тельма Томпсон села в ожидании на веранде и, достав вязанье, скупо рассказала о своей поездке из Айовы, о злобном шофере, о грязной гостинице прямо против автобусной станции и в конце концов дала понять: чтобы узнать адрес Томпсона, ей понадобилось много лет.

– Подумать только, что все это время он был женат! – сказала Фрей.

А миссис Томпсон, посмотрев на нее поверх очков, фыркнула.

Пибоди становилось все страшнее и страшнее. Кому-то следовало предупредить его, ведь абсолютно необходимо подготовить беднягу к тому, что произошло. Внезапный шок мог обернуться чем-то опасным. Она энергично поднялась, объявив, что голодна, и миссис Томпсон, тотчас спрятав свое вязание, сказала, что ей тоже хочется есть. Они молча прошли в кафе «Сад». Оно было битком набито, а очередь к стойке тянулась от самых дверей. Очередь пенсионеров шаг за шагом продвигалась вперед. Невероятно медленно проталкивали они свои подносы на прилавке, выбирая среди блюд салаты и десерт. Сегодняшнее меню составляли почки, гамбургеры и колбаса.

Легендарно старой миссис Бовари, стоявшей как раз перед ними, было трудно выбрать себе блюдо. У нее ужасающе тряслись руки и голова. «Бедная миссис Бовари, – думала Пибоди, – не следовало бы ей снова брать желе…» Но миссис Бовари все же взяла его, так как любила желе, и вот все оно перевалилось через край тарелки и упало вниз, смешавшись с почками. Она попыталась было выловить желе из почек и поднять его, но у нее ничего не получилось.

– Об этом позабочусь я, – сказала миссис Томпсон, протянув вперед длинную руку, но старушка прошипела:

– Заботьтесь о своих собственных делах!

И пошла дальше, но уже без желе.

– О, извините, – пробормотала в совершенной растерянности Пибоди и взяла тарелку с почками, хотя ненавидела это блюдо. Их очередь уже почти подошла к кассе, и она ждала лишь обычного происшествия с подносом миссис Бовари. Официант попытался было притянуть его к себе, но старая дева держала поднос обеими руками и сказала:

– Будь благословен, а я понесу почки сама. Неужели вы никогда не выучите, чего хочу я?

Негр усмехнулся, и они вдвоем понесли ее поднос с едой к ближайшему столику. Зрелище – всем на удивление!

– Вот как! Оказывается, нельзя нести свой поднос самой! – сказала миссис Томпсон.

– Нет, нельзя! А им надо дать чаевые, лучше держать их в руке наготове, ведь они торопятся, а если не успеешь, они пожимают плечами и считают тебя сквалыгой.

– Сущая чепуха! – произнесла миссис Томпсон.

Кафе «Сад» располагалось в большом красивом помещении, декорированном так, чтобы вызвать в памяти картины джунглей: изображения деревьев с плодами манго и множеством стелющихся по земле корней. С крон деревьев свисали змеи и обезьяны, а пальмы отступали от карнизов, венчающих крышу, чтобы расти дальше над их головой.

– Художника, вероятно, воодушевил Силвер-Спринг, – сказала мисс Пибоди. – На будущей неделе мы поедем туда из пансионата «Батлер армс» и совершим путешествие в джунгли по реке. В Силвер-Спринге есть еще аквариум и ферма, где разводят змей. Вы в первый раз во Флориде?

– В первый и последний, – ответила миссис Томпсон.

Почки были ужасающе невкусны, почки не сочетались с желе и кофе с молоком.

– Извините, – произнесла Пибоди, – мне надо на минутку выйти.

На улице она почувствовала себя лучше.

Томпсон сидел на своем обычном месте в баре Палмера, он спросил:

– Пибоди, хочешь кружку пива?

– Не сейчас, – ответила она. – Я пришла предупредить… У вас – визитерша-женщина. Она ищет вас и как раз сидит сейчас там, в кафе «Сад».

– Что за женщина? Какая еще женщина?

– Ваша собственная жена! – воскликнула, вытаращив глаза, Пибоди. – Она отыскала вас!

Одним-единственным движением соскользнул Томпсон со стула в баре… Однако, сделав шаг к двери в порыве бегства, снова вернулся. Он явно и откровенно перепугался.

– Будьте добры принести нам по стакану чего-нибудь крепкого, – попросила Пибоди.

Томпсон выпил свой стакан одним глотком, потом молча постоял, плотно сдвинув густые брови… Сейчас больше, чем когда-либо, он был похож на сердитую и напуганную обезьяну.

Пибоди, положив свою руку на руку Томпсона, слегка пожала ее в знак симпатии и поспешила обратно в «Сад».

Томпсон не вернулся в «Батлер армс». Позднее мисс Фрей позвонила в бар Палмера, но Томпсон давным-давно ушел оттуда. Тельма Томпсон стояла возле телефона и, глядя обвиняюще поверх очков, говорила:

– И чем же вы тогда занимаетесь? Вы что, не можете позвонить в другой кабак?!

– Это не я заставила его исчезнуть, – сердито отвечала Фрей. – И если есть необходимость куда-то звонить, то только в больницы.

– Несчастный случай?.. – разразилась миссис Томпсон. – Но почему?! Он прекрасно существовал целых восемнадцать лет… восемнадцать лет ждала я этого дня, и вот в ту самую минуту, когда я являюсь, он исчезает. Он не мог уйти и где-то умереть, прежде чем я не поговорю с ним, он не мог сделать это намеренно!

– А он знал об этом? – спросила миссис Рубинстайн, окинув чрезвычайно долгим взглядом Пибоди.

– Нет, каким же образом? – задала встречный вопрос Пибоди. – Ну разве это не ужасно?

Она слушала, как Фрей звонила в одну больницу за другой, но в конце концов ушла в свою комнату и легла на кровать, закрывшись с головой одеялом.

Совесть рисовала Пибоди длинную трагическую серию картин, какие могли случиться… Возможно, он выпил слишком много пива и сломал себе шею; а может, бежал на первом попавшемся автобусе и бродил теперь по округе, в чужих безлюдных местах, без денег, далеко-далеко от всякой человеческой помощи… да – он ведь мог еще прыгнуть в море!

Она ведь не предупредила его насколько возможно щадяще, ей следовало бы вспомнить, что всегда лучше предоставлять возможность принимать решения другим и нельзя давать волю сочувствию. Пибоди вновь опростоволосилась, и не было никого на свете, кто мог бы разумно поговорить с ней.

Около пяти Фрей позвонила в полицию.

Между тем мистер Томпсон спал под густым кустом в городском парке. Куст напомнил ему заросли, где он часто прятался от мамы и ее сестры. Земля была теплой и сухой. Иногда он ненадолго просыпался и засыпал снова, долгие годы он не спал так хорошо!

Поздно вечером Томпсон вылез из-под куста, было тяжело подняться на ноги и почти невозможно снова выпрямить спину. Осторожно, с трудом преодолевая крохотные расстояния, заковылял он обратно в пансионат. Все огни были погашены.

Не торопясь, он открыл ящички своего бюро, потом чемодан и вытащил бумаги, удостоверявшие, заверявшие, подтверждавшие одно или другое и юридически, и статистически, и профессионально, и церковно, и вообще социально, – все документы, включавшие Александра Томпсона в общество, где он обитает.

Он положил бумаги в открытый камин вестибюля.

Безопасности ради сидя на полу в темном помещении, он разодрал целую кучу женских газет и обрывки их скомкал, а потом поджег.

Томпсон не ведал, что очаг был просто декорацией без дымохода, а на самом деле – точной копией открытых английских каминов, которыми столь восхищались родители мисс Рутермер-Беркли. Вестибюль и лестничная клетка тотчас наполнились дымом.

Томпсон открыл дверь веранды, но дым клубящейся стеной продолжал подниматься по лестнице. Казалось, будто вся греховная жизнь Томпсона взывала к небу в дыму и духоте.

– Линда! – заорал Томпсон. Он забарабанил в ее дверь и заревел: – Линда! Я снова что-то натворил!

Линда и Джо выскочили в вестибюль, голые, озаренные красными отсветами огня.

– Тут нет никакой вьюшки! – объяснял Томпсон. – Я этого не знал! Я не знал, что никакой вьюшки нет!

Из глаз его потекли слезы, и он закашлялся.

– Это всего-навсего бумаги, – успокаивал его Джо. – Они быстро сгорят.

– Что он говорит, что говорит? – то и дело переспрашивал Линду Томпсон.

– Огонь скоро погаснет, все будет хорошо! Милый Джо, иди и ложись в постель, они могут испугаться, увидев тебя без одежды. Я проветрю дом наверху!

Линда накинула на себя платье, закрыв им голову, и поспешила вверх по лестнице. Коридор был полон едкого дыма. Открыв на бегу дверь угловой комнаты, она тихонько крикнула:

– Миссис Моррис! Разрешите открыть окно в вашей комнате? Дымоход не в порядке, и дым не выходит…

Над кроватью горел ночник.

– Пожар большой? – спросила Элизабет Моррис, укрытая простыней выше носа: зубы она сняла.

– Нет, очень маленький. Я думала, лучше всего проветрить дом здесь, у вас.

– Но почему у меня?

Линда, слегка улыбнувшись, ответила:

– Потому что вы такая спокойная. Я вернусь и закрою окно, когда внизу в очаге все выгорит.

– Пожар! – закричала на лестнице мисс Фрей.

Крепко вцепившись в перила, она ринулась вниз, в переполненный дымом вестибюль. Клочья сажи плавали в воздухе вокруг нее, словно летучие мыши, и там стоял Томпсон! Томпсон, со своим перекошенным лицом и взъерошенными в отсветах огня волосами, с кочергой в руке. Томпсон, сильнее, чем когда-либо, походивший на исчадие ада.

– Ужасный вы человек! – в страхе за него вскричала Фрей. – Где вы были?! Собираетесь сжечь нас всех вместе в доме?! Тут трезвонят в больницы и в полицию, а вы, оказывается, все это время живы! Что вы делаете, чем занимаетесь?!

Томпсон же глядел ей под ноги и объяснял, что никакой вьюшки нет, что у этого камина никакой вьюшки и не было и как раз сегодня он, Томпсон, совершенно необычайно глух и не слышит, что она говорит.

– Но он, во всяком случае, жив, – прошептала Пибоди, – он жив, я не виновата…

Никто даже не подумал зажечь люстру, и горящий огонь превращал вестибюль в жуткое чужое помещение, а колонны отбрасывали трепещущие тени на стены.

– Глух… – самой себе повторила мисс Фрей. – Вы притворяетесь глухим, и вы притворяетесь немым. Вы даже не знаете, как хорошо вам живется!

Она отворила дверь, ведущую на задний двор, и легкий сквозняк изгнал дым наружу – в ночь.

В восемь часов утра в «Батлер армс» вернулась миссис Томпсон. На ногах была одна Линда, она пылесосила вестибюль.

– Пришел он? – спросила миссис Томпсон.

– Да, – ответила Линда.

Тогда Тельма Томпсон уселась на веранде и вытащила свое вязанье. Вид у нее был усталый, лицо превратилось в маленький замкнутый четырехугольник под париком. Сегодня она была молчалива. Постояльцы пансионата пошли завтракать и снова вернулись обратно, а она по-прежнему молчала. Все сидели друг рядом с другом в своих креслах-качалках, глядя на улицу и расположенный напротив «Приют дружбы».

Мистер Томпсон явился, когда было уже одиннадцать часов. Он был в своем черном костюме и при слуховом аппарате. Безо всяких колебаний прохромал он к жене и сказал:

– Тельма! Большой сюрприз видеть тебя в Сент-Питерсберге. Надеюсь, ты в добром здравии?!

Голос его очень изменился, такого голоса они у Томпсона прежде никогда не слышали.

– В добром здравии! – необычайно энергично произнесла Тельма Томпсон. – Мое здоровье – всего лишь то, что не интересовало тебя последние восемнадцать лет…

– Что ты сказала? – спросил Томпсон. – Я не расслышал.

– Восемнадцать лет тебе не было дела, как я себя чувствую!

Он покачал головой и повернул свое большое, поросшее волосами ухо к ней, и тогда она закричала:

– Ты сбежал от меня!

Она забыла про все на свете и, одержимая лишь своим гневом, воскликнула:

– Ты пустился в путь, оставив меня одну с собаками и садом, и ни много ни мало – в день юбилея, с тридцатью приглашенными гостями!

– Что говорит моя жена? – огорченно спросил Томпсон. – Какая-то неприятность?..

Миссис Рубинстайн заметила, что гостиная в распоряжении супругов Томпсон, если им необходимо обсудить личные вопросы.

– Обсудить! – разразилась, дрожа, Тельма Томпсон. – Ведь с ним обсуждать что-либо невозможно!

– Кажется, я смогу вам помочь, – предложила миссис Моррис. – Давайте запишем, что вы и что он собираетесь сказать друг другу. Это очень хороший способ. Что мне записать?

Миссис Томпсон рассерженно взглянула на блокнот, лежавший на коленях миссис Моррис.

– Идиотство! – изрекла она. – Пишите: «Ты оставил меня, не сказав ни слова. Почему?»

Томпсон надел очки и прочитал, а затем сказал:

– Я просто устал. Я оставил письмо, где было сказано: «Я устал».

– А дальше? – спросила миссис Моррис.

– Так не годится, – решила миссис Томпсон. – Никакой настоящей беседы не получится.

Миссис Хиггинс, наклонившись вперед, спросила:

– Вы его любили? Тогда, восемнадцать лет тому назад?

– Нет. Не любила!

– Тогда… Любите ли вы его теперь?

Тельма Томпсон рассмеялась.

– Оставьте!.. – сказала она.

– Но чего же вы хотите?

А все, чего она хотела, все, чего желала, – это наконец высказаться и расквитаться с ним, она желала увидеть, что осталось от него после всех этих восемнадцати лет. Она желала узнать, стыдится ли он, раскаивается ли он… И какова ее вина, почему он бросил на нее весь их дом… и нашел ли в жизни нечто важное, чего она не понимала… Как могла миссис Моррис спрашивать, чего она хочет! Как могла она знать?.. Найти его было трудно, почти невозможно, да и дорого к тому же, но постепенно она не смогла уже больше думать ни о чем другом, кроме как найти его и поговорить. Да… говорить с ним часами, целыми днями, а потом, когда все было бы сказано и все стало бы ясно и со всем покончено… и тогда наконец-то настала бы мирная, спокойная жизнь!

– Что написать? – спросила Элизабет Моррис.

Тельма Томпсон поднялась и воскликнула:

– Напишите, что никто не может говорить с тем, кто никогда не отвечает; напишите, что есть люди, которые не терпят дурного запаха и того, что в доме никогда не бывает чисто; напишите, что добрые друзья лучше злых и интеллигентных! Пишите что хотите, вы… пишите хоть целый год, но вы даже половины не напишете!

Она ринулась вперед и помчалась по веранде с вязаньем в руках. Прочь отсюда, в отель, в автобус, в Айову! Лицо ее покрылось красными пятнами, и она заплакала.

– Тельма, – произнес Томпсон, схватив ее за полу плаща. – Тельма Томпсон! Сейчас ты уйдешь, и мы больше никогда не увидимся, а я не слыхал ни слова из того, что ты сказала. Я расстроен. Я очень расстроен. Поверь мне, я был невозможен от начала до конца…

Какой-то миг жена Томпсона постояла молча, не глядя на него. Затем решительно спустилась вниз, на улицу, и на веранде еще довольно долго слышались ее шаги.

Никто не проронил ни слова. Миссис Моррис рисовала большие круги в своем блокноте – один пустой круг за другим, длинные ряды кругов…

После появления Тельмы Томпсон кресло-качалка Томпсона опустела, он читал лишь в своей комнате, далекий даже от ограниченного мира других.

День за днем, читая книгу за книгой, он все больше убеждался в том, что Тельма нарушила остроту его комментариев и уничтожила его непосредственную радость от чтения книг. В своей невероятно наивной простоте они не были больше достойны его иронии.

Давным-давно отринутые воспоминания вернулись к нему, терзая его память, а по ночам неизлечимо опустошающие кошмары уничтожали и сон. Томпсону снилось, что дом сгорел, что это он сжег весь дом, а упрекавших его обугленных женщин вытаскивали из золы. Рыдающие, сетующие женщины бродили в кустах за его окном, прижимая лицо к стеклу. Они бежали за ним по улице, он слышал, как приближается стук их каблуков, они так и кишели повсюду! А дом сгорал каждую ночь.

Он наливал воду в банку с окурками сигарет, но и это не помогало. Пока он направлялся к бару Палмера или мирно сидел за своим бокалом пива, этого несчастного человека могло внезапно обуять сомнение, и он спешил обратно, чтобы удостовериться: его комната не горит. Несколько раз проходил он в саду мимо Юхансона, не отрывая глаз от земли. Однажды Юхансон остановился и спросил:

– Мистер Томпсон? Как поживаете? Вам ничего не надо взять у меня сегодня?

Но Томпсон только отпрянул назад и прошел мимо.

Большей частью он сидел у своего окна, затененного огромными зелеными листьями; раннее лето грянуло в своем полном расцвете, и зелень заполонила и защитила всю его комнату. Томпсон придумал новую игру, его мир был ныне джунглями. Джунгли за его окном становились все глубже и все гуще и гуще. Он дозволил их неистово-яростной растительности обрушиться на весь Сент-Питерсберг. Вьющиеся растения незаметно вползали на каждую веранду, смягчали и приглушали всякие звуки, заставляя останавливаться кресла-качалки. Непроходимые джунгли все разрастались, заполоняя город.

Внутри обезлюдевших домов и вдоль заросших улиц крались хищные звери, дикие и неисчислимые – тигрицы и самки шимпанзе, – от них невозможно было избавиться, невозможно запереться в своем доме, невозможно понять…

Представление о том, что мир – это джунгли, утешало Томпсона, и мало-помалу дом – в его воображении – переставал гореть. Иногда в дверях на лестнице он мог даже выплеснуть обвинение.

– Пибоди, – спрашивал он, – ты-то живешь честно?

Он пугал мисс Фрей:

– Хи-хи, галантная старперша! Ты знаешь, зачем живешь?

А миссис Рубинстайн он однажды сказал:

– Вы – монумент! Вы давным-давно умерли, а теперь стали монументом, памятником самой себе.

Она стояла с сигаретой в руке, глядя на него своими черными глазами под тяжелыми, окрашенными в сливочный цвет веками, и наконец ответила:

– Меня радует, что вы преодолели самое худшее в жизни… Вообще-то, последние тридцать лет я тоже ощущала свою монументальность.

Томпсон загоготал и отправился дальше в свои джунгли.