Джо поливал водой обезьянью клетку. Он видел, что Линда пришла и ждет его возле кассы. Но он продолжал спокойно работать и даже не помахал ей рукой. Когда клетка была вычищена, он вставил новую кассету в магнитофон, включив его на полную громкость, и закричал в кассу:

– Я убегаю на полчаса. Если придут посетители, дайте каждой фру ее гибискус!

Он прошел мимо Линды с магнитофоном в руке, мимо мотоцикла, стоявшего на своем обычном месте. Было очень жарко. Они продолжили путь друг с другом рядом по пирсу, и он все время держал магнитофон на той же самой громкости, дозволяя джазу заполнять голову стучащей пустотой.

Выйти далеко на пирс отнимает безнадежно много времени, но, к счастью, они были там через минуту, даже меньше! Иногда в ветреную погоду он выезжал на мотоцикле, поворачивал: поворот – и он объезжает набережные, чтобы перейти на полную скорость… А потом всю дорогу мчаться по прямому пути, напрягаясь всем телом и склоняясь навстречу ветру, тормозя и удерживая колесо машины у самой обочины канавы. Ноги резко упираются в асфальт. Звук магнитофона, чистый, предельно громкий, похожий на джаз, словно дыхание. Магнитофон, джаз, Иисус. Самое лучшее для того, кто хочет Его встретить и все понимает. Они прошли вперед и, свесив ноги, уселись на краю набережной.

Магнитофон выдал нечто абсолютно фантастическое.

– Хочешь хот-дог с горчицей или только с кетчупом? – прокричала Линда. Положив носовой платок на землю, она достала кока-колу и хот-доги.

– Что ты сказала? – закричал в ответ Джо. – Говори так, чтобы слышать, что ты скажешь!

– Горчицу! Хочешь горчицу?

Как это похоже на нее! Обычный человек, который не любит джаз, закричал бы:

– Выключи музыку! Приглуши, от нее можно сойти с ума!

Но только не Линда, нет. Она молчит и страдает – и спрашивает, хочет ли он горчицу, а если взять ее, Линду, с собой на дискотеку, она вежливо слушает, кивает, улыбается, подбадривает и походит на памятник самообладанию. Тысяча миль отсюда. Тысяча миль отсюда, как ее мама! Невероятно!

Повернув голову, он увидал, что Линда хохочет. Лицо ее было открыто навстречу радости, и она не могла успокоиться. Обвив руками его шею, она закричала:

– Горчицы нет! Я забыла ее! Разве это не весело?!

Кассета доиграла до последнего крещендо барабанов, и он заорал изо всех сил, что любит ее, и запись кончилась, так что эти три слова: «Я люблю тебя!» – вылетели в абсолютной тишине и стали могучими, громаднее, чем море! Лежа рядом с ней, он шептал: она получит абсолютно все, что хочет, все… она может выбрать в сувенирной лавке все, что угодно, если только покупка не слишком дорогая.

– Я хочу заняться любовью, – сказала Линда. – Именно сейчас я очень хочу любить тебя!

– Но они могут увидеть нас!

– Вовсе нет! Издали мы всего лишь две мелких точечки. Никто и не увидит, рядом ли эти точечки, или же они друг на друге.

– Ты столько болтаешь! – сказал Джо.

Поднявшись, он посмотрел на хот-доги, забытые на носовом платке, он чувствовал себя глупцом. Линда попросила один хот-дог с кетчупом и, пока ела, смотрела ввысь, не отрывая взгляда от неба.

– О’кей, – сказала она. – Тогда расскажу тебе что-нибудь… Рассказать тебе о мистере Томпсоне?

– Нет, только не о Томпсоне.

Он знал абсолютно все о коробке Томпсона под кроватью, о его запоре и о его мягком стуле, о добрых старушенциях Линды в «Батлер армс». Как раз теперь таких, которым сто лет, там уже не водится, а есть всякие другие.

Она сказала:

– Тогда расскажу о музыке. Каждый вечер, когда прохладно и чудесно, в парке, пока не стемнеет, играет музыка. Все мамаши приходят в музыкальный павильон и приводят с собой детишек, да и все, кто любит музыку, тоже там. Звонят церковные колокола, а небо – такое золотистое… На деревьях же полным-полно черных птиц.

– Ты имеешь в виду, что это в Гвадалахаре?

– Да, в Гвадалахаре.

Отдаленное, хорошо известное название Гвадалахара – имя его беспомощной ревности и тайной жизни Линды, безропотно и смиренно перенесенных суровых лет с матерью, хранившей, пока умирали пятеро маленьких сестер и братьев Линды, вечное молчание. Он знал их имена наизусть, пятеро маленьких мертвых сахарных черепушек из Гвадалахары.

– Они играли вечернюю музыку, – говорила Линда. – А музыкальный павильон очень красив!

Все, сейчас уже ничто не поможет, оставалось только пережить всю эту беду с матерью, которая никогда не могла приехать к ним из-за того, что кто-то был болен или кто-то умер… и с папашей, который вечно спал под аркадами… и, ясное дело, пережить эту беду с Линдой, которая, держа хворого ребенка вместе с матерью, ползла по площади… А потом они вползли на церковные ступеньки и устремились дальше к алтарю…

Он, вздохнув, сказал:

– А еще у вас были белые воздушные шары.

– Нет, – ответила Линда, – они были разноцветные. Церковная крыша – сплошь покрыта яркими воздушными шарами. Хворому ребенку разрешалось самому выбирать цвет шара. Белые – самые главные на похоронах…

– Ну и что же? Зачем нам говорить об этом здесь?

– Но я не говорю о церкви, – защищалась Линда. – Я говорю о музыкальном павильоне. Пока музыка не играет, дети бегают вокруг, гоняются друг за другом и кричат, а мамаши зовут их, а самых маленьких поят молоком. Потом становится все темнее и темнее, и в конце концов зажигают лампы…

Она закрыла глаза, чтобы увидеть музыкальный павильон, его высокую, украшенную птицами, округлую крышу на плечах каменных женщин, деревья в парке с его изобилием свистящих птиц, которых никто не видел, пока они, черные на чернеющих деревьях, не находили пристанище на ночь. Верхушки деревьев шевелились и трепетали от крыльев птиц на фоне золотистого неба. Мраморный колодец белел, как снег, а вскоре длинными дугами под крышей павильона зажигались фонари и начинала играть музыка…

– Нам пора идти, – напомнил Джо. – Автобус из Тампы может прийти в любое время. А какую музыку играли в этом павильоне?

– Вечернюю…

– А она любит музыку?

– Не знаю, – ответила Линда.

– А она когда-нибудь смеялась, твоя мама? Плакала она? Плакала, когда умирали дети?

– Нет.

– Но что она делала тогда, что говорила?

– Ничего не говорила. А что она должна была сказать?

– Не могу понять, не могу осознать то, что ты вечно болтаешь о стариканах и умирающих, когда происходит столько всего важного именно в этот момент. Думаю, это глупо, я только расстраиваюсь, слыша, какие беды происходили с вами в этом городе.

– Но нам было хорошо, – удивленно произнесла Линда, – мы вовсе не были несчастны.

Они возвращались по пирсу, и всю дорогу Джо искал что сказать, но не находил ни единого слова.

Когда же они подошли к «Баунти», Линда улыбнулась и, как обычно, ненадолго замешкалась из вежливости, лишь на какой-то миг, глядя, как он возвращается обратно на корабль.