Я основательно устроилась на скамейке в сквере за церковью Сен-Сюльпис, мне нужно было придумать что-нибудь, о чем можно написать. Вокруг тихо. В высокой траве спариваются голуби, компания туристов рассаживается на скамейке напротив, где-то позади едва слышно играет шарманка.

Время от времени появляется клошар и мешает туристам, настырно втолковывая, что тоже понимает итальянский, я молчу, и в конце концов он уходит.

Я не могу понять, почему мне так трудно, ведь я всегда могла писать о чем угодно и когда угодно, просто как профессионал.

(Интересно, другие так же?)

Но сейчас на первой странице тетради написана только дата, вчерашняя.

Я стараюсь, но чем больше я стараюсь, тем хуже получается, и сочинить что бы то ни было становится все сложней и сложней.

Можно, конечно, все бросить.

Но до этого я пока не дошла.

В какой-то момент мне приходит в голову, что можно начать с чего-нибудь очень простого, такого же беспроигрышного, как дождь, который стучит по крыше домика, – потом мальчик выйдет в теплую ночь пописать, а дальше я как-нибудь вплету сюда море.

Не понимаю, почему меня так тянет вплетать море во все, что я пишу; к тому же долго описывать нечто восхитительно простое – задача чертовски сложная, и я давно должна это знать.

По сути, для начала нужны всего два-три слова (ну ладно – четыре-пять), ты заныриваешь, плывешь – и где-нибудь к шестидесятой странице уже чувствуешь себя в безопасности.

Шарманка снова заиграла, клошар вернулся. Прибежал церковный охранник, чтобы его прогнать.

А может, про любовь? Нет, вряд ли. Все большие чувства уже использованы, а мелким в литературе не место.

Что я там отвечала детям, которые присылали письма с вопросами, как надо писать, чтобы стать писателем? Что-то в духе – пишите о том, что сами знаете и сами поняли…

По крайней мере, я всегда поступала именно так. Я эксплуатировала средний возраст как про́клятая и не остановилась, когда состарилась всерьез. Но когда попробовала писать об очень молодых людях, получилось уже так себе. А дети снова присылали вопросы, и я советовала: «Пишите о том, чего вы боитесь», и они писали и присылали написанное, жаждая немедленной критики.

Чего я боюсь больше всего? Стать никчемным неудачником, стать второй – но что́ об этом напишешь?..

Можно придумать страшную историю о вечном выборе, найти кого-нибудь и заставить его в одно прекрасное утро внезапно понять, что выбора больше нет и что каждую прожитую минуту он выбирал не то… что он вообще ни разу не выбрал правильно.

И дело даже не в том, как он поступал и что говорил, а в том, что он сомневался в каждой своей интонации, каждом жесте, каждом взгляде, а в итоге менялось направление, менялось незаметно, лишь ускоряя непредсказуемую развязку…

Он испугается. Попытается замкнуться, отвлечься и превратится в ноль, полный, который ни туда ни сюда, – и при этом он будет понимать, что так еще предосудительнее.

Да, неважная история, но у меня есть еще одна, она еще хуже! Что, если одним прекрасным утром художник проснется, встанет, посмотрит на палитру и поймет, что не знает, какую краску взять?.. Вот они все, с их красивыми названиями, какой-нибудь пурпурный кадмий, веронская зелень, зеленая земля или черная слоновая кость… Но он забыл, что с ними делать, как себя вести, чтобы рисовать; и вообще, при чем здесь он?.. Или что, если писатель одним прекрасным утром с таким же недоумением уставится на алфавит?!

И тут на меня обрушилась страшная усталость.

Я взяла трость, дошла до урны и бросила туда тетрадь в клеенчатой обложке, этот абсолютно ненужный и недостойный моего возраста предмет.

Когда я вернулась, на моей скамейке сидел клошар. Он выглядел утомленным, но тут же принялся за старое: он тоже понимает итальянский. А я рассердилась и весьма недружелюбно ответила ему на финском, и он надолго замолчал.

А потом снова заговорил, больше сам с собой. «Вы же все пропащие, и языки ваши пропащие, – бормотал он, – вы же ничего не понимаете, вы не знаете всего, что случилось со мной и что мне пришлось пережить… Я мог бы вернуть вас к жизни, встряхнуть вас, взбодрить, но вы не хотите слушать… вы скучные…»

Он выбежал на траву, голуби, хлопая крыльями, взлетели стаей, а он на них закричал: «Идиотские создания, проклятые кретины, мне страшно жаль, что я не могу помочь вам, убожества без гроша за душой!..»

И пошел из парка прочь.