В полуденном зное покрытая белой мерцающей пылью Верона казалась вымершей. На узких полосках теней от домов спали собаки, а посреди улицы неподвижно стояла взлохмаченная женщина в черном, держа под мышкой несколько пустых бутылок. «Сан-Дзено Маджоре, одна звезда», – прочла я в путеводителе. «Аus der 1. Hälfte des 11. Jahrh. intressanten Reliefs… 1459… den Uberresten des Heil. Zeno auf Wunsch du besichtigen…»[206] Зевнув, я подумала о гостинице. Без звезд, но прохладно… Если я все же… И тут женщина шевельнулась. Взяла бутылку и швырнула ее в стену. Чуть приподняла одно плечо и снова застыла, с убийственной радостью разглядывая осколки через сильно увеличивающие очки. Я расхохоталась. Я не могла остановиться – от этой дикой жары меня совсем развезло.

Она быстро подошла, пристально посмотрела на меня, по-птичьи вытянув вперед голову, и серьезно произнесла: «Перестаньте! Будете смеяться, когда поймете, что здесь смешного».

Хрипловатый голос, в котором не было ни гнева, ни даже осуждения, меня смутил. И я ответила: «Это ни в коей мере не над вами, синьора. Я просто вспомнила веселую историю».

«Расскажите!» – неожиданно велела она.

Я с глупой миной начала судорожно искать в памяти подходящий анекдот и, отчаявшись, в конце концов сообщила: «Знаете, почему аист стоит на одной ноге?» – «Нет». – «Потому что, если он поднимет вторую, он упадет». – «Мило», – вежливо отреагировала она, даже не улыбнувшись, и продолжила внимательно изучать меня.

«Ну, я, пожалуй, пойду, – проговорила я слегка нервно. – Хочу найти Сан-Дзено Маджоре…»

«Я могу проводить вас туда, – спокойно сообщила дама. – Мне по пути».

«Нет, что вы! – благовоспитанно запротестовала я. – Не стоит беспокоиться. Я сама найду дорогу».

«Но я именно туда и иду», – повторила она почти приказным тоном.

На холм мы поднимались в полном молчании. Потом я начала говорить какие-то банальности о городе. Она равнодушно откликалась: «Да, это очень интересно. Нет. Необычно жарко».

«А у нас всегда ужасно много снега, – завела я привычную пластинку, – огромные незаселенные территории. На самом деле Финляндия намного больше Италии, а…»

«Население всего три с половиной миллиона, – бесстрастно подхватила она, – и полярных медведей на улицах нет».

Я покраснела: «Ну да, нет. Откуда… – И, немного разозлившись, закончила: – Кто вам сказал про полярных медведей?»

«Туристка, которая тоже искала Сан-Дзено. Она рассказывала, что их нет. Но я и раньше не верила. Огромные незаселенные территории. У нее был такой же нос, как у вас».

Я почувствовала себя задетой, и мне захотелось поскорее дойти до этой проклятой церкви. Но было еще далеко. Моя вторая попытка выглядела совсем убого: «Вы всегда жили в Вероне?»

«Да, – ответила она, – всегда. Все тридцать два года».

Я посмотрела на нее с удивлением. Она казалась пожилой. И выглядела так, словно давным-давно потеряла желание… украшать себя. На всем ее маленьком жалком существе лежала печать полного безразличия к себе. Красивому лицу не хватало жизни, глазам – блеска. Она заметила мой взгляд и проговорила, глядя в сторону: «Да, я выгляжу старше. Но что вы хотели? У меня один год идет за три».

Я понятия не имела, как на это реагировать. Но почему-то была уверена, что она не хочет, чтобы ей возражали. Я снова замолчала. До Сан-Дзено было по-прежнему далеко.

Эта миниатюрная дама оказалась оригиналкой: она не спросила у меня ни о том, нравится ли мне Италия, ни о том, как долго я уже здесь, ни о том, как сказать «люблю» на моем языке. По-моему, она вообще ни разу не заговорила только для того, чтобы что-нибудь сказать, и мне тоже вдруг стало стыдно заполнять тишину всякой чепухой. Я очень хотела узнать, зачем она разбила бутылку. Но спросить не решалась.

Она заговорила об этом сама, когда мы оказались наконец в полумраке церкви. «Мадонна простит меня, – сообщила она, – за то, что я пошла на поводу своего настроения». Потом помолчала и нехотя продолжила: «Это все потому, что ничего не происходит. Потому что все дни всегда одинаковы и никогда не будут другими». Ее неожиданная откровенность странным образом перечеркнула всю мою глупую болтовню, и я с дружеской теплотой воскликнула: «Нет! Я хочу сказать, что Мадонне не за что вас прощать! Лучше разбить бутылку о стену, чем о кого-нибудь другого!»

Она посмотрела на меня с этим странным, одновременно отсутствующим и напряженно-внимательным выражением, которое все время лишало меня уверенности, и почти сердито ответила: «Вы не понимаете. Я сделала это именно потому, что у меня нет никого, о кого ее можно было бы разбить».

И без паузы переключилась на церковь. Она оказалась на удивление знающей. В какой-то момент я даже подумала, что она устроила все это, чтобы заработать несколько лир как гид. Но гиды никогда не говорят о Мадонне и апостолах с такой нежностью и в таких красках, словно все они живые люди. Чувствовалось, что она действительно рада рассказать о церкви, и из ее голоса исчезло все высокомерие.

Под конец меня подвели к картине, скрытой за занавесью. Она махнула рукой монаху, тот подошел и помог нам убрать штору.

«Вот, смотрите. Мадонна. Нет, платить ему за то, что он дернул за шнурок, не нужно… Ну как? Видите, кто это? Та женщина слева на самом верху».

Она встала спиной к картине, сняла очки и выжидательно посмотрела на меня. Я в растерянности разглядывала стаффажную фигурку и вдруг поняла, что она имеет в виду. «Она похожа на вас, синьора».

«Да, – ответила она гордо и глубоко вздохнула. – Это я. Принцесса Иоланда. Меня назвали в честь нее. Она была очень красивая. Несколько лет назад я была похожа на нее еще больше».

«Синьора, вы и сейчас очень похожи на нее», – подтвердила я вежливо.

Она быстро улыбнулась. Недоверчивость и ироническая сдержанность испарились. Она с оживлением предложила мне посетить и другие церкви. Я согласилась. Хотя, если честно, церкви меня интересовали не очень сильно.

Мы провели вместе всю вторую половину дня. Она так и носила с собой свои бутылки, а на мои предложения занести их домой отвечала уклончиво. И отказывалась, когда я предлагала ее угостить: нет, это лишнее. Дорого. Нам ведь и без этого хорошо, разве нет? Мы же не обязаны что-то пить? Нет. Вот и славно. И она вела меня дальше, вперед-назад через мосты, непрерывно рассказывая и показывая. В конце концов у меня совсем не осталось сил – и я сказала ей об этом. Она огорчилась: «Уже? Неужели вы думаете, что можно так быстро узнать Верону? Вы же еще не видели балкон Джульетты! Это недалеко…» Я промямлила что-то про письма. Важные письма, которые нужно написать в гостинице.

«В какой гостинице? „Aquila near“?! О мадонна, да вы же обезумели, детка! Роскошный отель! Я могла бы устроить вас в „Albergo“ за шесть лир в день!» Мне стало неловко. Я почти гордилась собой, когда нашла вариант за двенадцать. Я ответила: «Это было бы очень любезно с вашей стороны, но я скоро уеду…»

«Нет, вы никуда не уедете!» – решительно заявила Иоланда и в задумчивости склонила голову набок, став еще больше похожей на странную птицу с огромными глазами, увеличенными стеклами очков.

«Я знаю, как следует поступить. Вы будете жить у меня. Бесплатно».

Я удивилась и запротестовала: «Это хлопотно, ни в коем случае, я и так отняла у вас слишком много времени…»

«Возможно, моя комната для вас недостаточно хороша, – медленно проговорила она. – Я сначала не хотела показывать, где живу. Но теперь это не важно. Я устрою вас с максимальными удобствами, насколько это будет в моих силах. Да! И мы вместе приготовим ужин, согласны? У меня есть абсолютно чистые простыни, правда! Что? Вы же придете, да?»

Я сомневалась, искала повод отказаться так, чтобы не обидеть. А потом уловила в ее взгляде нечто, родственное отчаянию. Она стояла, протягивая ко мне руки, и нервно моргала.

Не успев подумать, я ответила: «Да, приду». И в следующую секунду осознала, что повела себя по-идиотски. Иоланда не дала мне шанса передумать. Столько всего нужно устроить! Где мой чемодан, он собран? Нет, не на машине. И не на автобусе. Если он маленький, мы просто понесем его в руках. Она живет на том берегу Адидже – вон там, наверху. «Ах там? Ну да, веселенький квартальчик», – думала я, наполовину забавляясь, наполовину злясь на себя за собственную выходку. Ладно, посмотрим.

И я все посмотрела. Мы плутали путаной вереницей ворот и калиток, поднимались по крутым лестницам и срезали путь через дворы, которые кишели детьми. Иоланда шла быстро и иногда коротко кивала, приветствуя мамаш, свисавших с лестничных перил. Когда я в манере туриста-неофита остановилась, чтобы заглянуть в узкий проулок, она меня раздраженно поторопила. Всюду роились группки ничего не делающих людей, они свистели и смеялись. Осознав, что в этом квартале я выгляжу слишком прилизанно, я сняла шляпку и спрятала в карман перчатки. Наконец мы пришли.

Низкий, почти вкопанный в землю подъезд, темная лестница.

«Осторожно, – раздался голос Иоланды, – тут дыра. Подождите!»

Зажглась спичка, я разглядела ее стройные ноги где-то вверху и, спотыкаясь, пошла следом, а чемодан все время лупил меня по коленкам. В каком-то углу мелькнула бледная Мадонна на золотом фоне, Иоланда осенила себя крестом, и на стену упали огромные тени. Еще четыре спички – и лестница превратилась в лоджию с освещенными проемами, под нами зиял черный двор.

«Постойте пока там». Она открыла дверь. Я подождала, пока Иоланда зажжет свечу на плите. «Ну вот мы и дома. – Она повернулась ко мне с неуверенной улыбкой. – Присаживайтесь у окна, пока я тут все устрою. Нет, вы ничего не найдете, позвольте я все сделаю сама».

Она открыла ставни, и огромную комнату залил теплый закатный свет. Вся Верона раскинулась предо мной, розовая и золотая, с кривой линией бледно-зеленой реки между белыми берегами. Едва слышно поскрипывали калитки и ворота, за углом завели песню, а в конце улицы ее подхватили.

«Иоланда, – выдохнула я, – у вас тут очень красиво».

«Это хорошая комната, – ответила она, – папа и мама прожили здесь всю жизнь, а до них здесь жили их родители. Это был настоящий дворец».

Позволив себе усомниться в ее словах, я тем не менее почтительно переступила через кучу хлама, который был здесь повсюду. Пустые коробки, груды одежды, комоды с выдвинутыми ящиками, битая посуда. Иоланда ловко расчистила небольшой круг на каменном полу. «Видите? Мозаика. А еще вот, видите? – Она подняла свечу к потолку. – Тут росписи». Надо же, действительно! Среди отсыревшей штукатурки я различила полустертый орнамент и женские лица. «По вечерам я часто лежу и рассматриваю их, – сообщила она. – Они составляют мне в некотором роде компанию. У них разные характеры. И они по-разному улыбаются, видите?»

«Вы очень одиноки, Иоланда?» – спросила я напрямую.

Она отвернулась к плите, немного повозилась с кастрюлями и коротко ответила: «Да. Очень».

«Но вы же часто здоровались с людьми на улице».

Она сделала презрительный жест: «Даже если так. Мне с ними плохо. Они необразованные. У них некрасивый итальянский. Без них лучше».

Я снова подошла к окну. Золото поблекло, внизу зажглись огни. На фоне неба контур города напоминал плетеное кружево.

«Ну, – резко объявила Иоланда, – вы можете приступать».

Она поставила на стол мою тарелку, убрала кучу бумаги, смахнула на пол яичную скорлупу и начала резать хлеб.

«Конечно, в „Aquila“ было бы вкуснее. А такое туристы не едят, да?» Ее голос снова звучал отстраненно и почти враждебно.

«Иоланда, – сказала я, – таких вкусных спагетти я никогда раньше не ела. А еще у меня хорошая компания – это вы».

«Ерунда», – ответила она, хотя я слышала, что она довольна.

Больше мы не сказали ничего, но молчание было приятным и легким. Она ела быстро, с отсутствующим видом и, как только закончила, встала и начала стелить постель.

«Иоланда, а где будете спать вы?» Ответа не последовало. «Послушайте, положите меня на полу. Да. Точно. Я отказываюсь…»

Она подошла к окну и строго взглянула на меня:

«Кто из нас гость – вы или я? Так вот. Это мой вечер. И я сделаю его таким, каким хочу. Обсуждать больше нечего».

Она швырнула на пол перину почти со злостью и суетилась так, словно устраивала ночлег для целого полка.

«Иоланда, можно я покурю?» Она фыркнула: «Вы слишком много говорите и спрашиваете».

«Тут вы правы. Слишком много. Иоланда, вы необыкновенная. Никогда не встречала никого, похожего на вас. Я бы тоже хотела жить в такой комнате посреди средневекового дворца, который пришел в упадок, и всем сердцем презирать порядок. Меня бы это успокаивало. Успокаивало и радовало. На вашем месте я бы ни за что не поставила петли на эту дверь».

Она посмотрела на меня так, словно я ей до оскомины надоела:

«Разве я говорила, что собираюсь это делать?»

Я откинулась назад в кресле и отпустила все мысли. Безумно хотелось спать. Поезд, на котором я приехала утром, снова тронулся в путь. Да какая разница? Здесь или там. Одной звездой больше, одной меньше. Какое, черт возьми, мне до этого дело? «Dolce far niente[207], – произнесла я в воздух. – Так у вас, кажется, говорят?»

«Глупости, – ответила она. – Не поворачивайтесь пока. Я скажу, когда можно».

«Как прикажете, принцесса, – ответила я с нежностью. – Вы же в вашем собственном замке».

Наступила глубокая тишина. Черт, чем она там занимается? «Иоланда?..» – «Нет, пока нельзя. – Голос звучал оживленно и радостно. – Вы удивитесь».

И я удивилась. Она довольно ярко накрасила щеки и губы, сняла очки и убрала волосы в высокую прическу. Стоя в облаке пудры, она улыбалась и тихо напевала. «Иоланда, вы такая красивая!» Она кивнула: «Конечно. Вы меня, наверное, не узнали? А сейчас мы пойдем гулять в город». – «Гулять? Куда?» – «В город – по улицам… Пожалуйста, застегните мне… значит…»

Ее бил нервный озноб, на меня Иоланда вообще не смотрела. Я сидела за столом и наблюдала, как она мечется, надевает бусы, снимает, примеряет другие, распускает прическу, чтобы соорудить новую.

«О святые времена! – устало сказала я. – Иоланда, мы собираемся на бал? Ночь на дворе!» Меня не слышали. Лишь когда мы вышли на лестницу, она быстро ответила: «Нет, в кафе».

Улица снова сменила обличье.

Мамаши вместе с детьми исчезли, уступив место молодежи, которая перемещалась стайками или парочками шепталась по углам. Иоланда шествовала медленно, с гордо поднятой головой и дерзко смотрела на каждого встречного. За все время она не сказала ни слова, но улыбка не сходила с ее лица. Мы перемещались по улицам туда-обратно без плана. Наконец Иоланда остановилась перед большим кафе: «Сюда мы зайдем».

Держа королевскую осанку, она махнула официанту: «Два кофе. Со сливками – но немного. Не жалейте льда и не забудьте стакан воды, пожалуйста».

Она поправила подол, удобно устроилась в кресле и стала молча рассматривать приходящих клиентов. Через двадцать минут она встала, я расплатилась, и мы отправились в новое кафе, где все повторилось. Потом еще в одно. «Два кофе. Со сливками – но немного…»

Я была удивлена и слегка рассержена. Что у нее на уме? К чему весь этот театр? Зачем так пялиться на людей? Меня начали терзать смутные подозрения. Вот, оказывается, в чем дело. А я была такой наивной.

«Синьора, – начала я удрученно, – боюсь, я все же слишком побеспокоила вас тем, что осталась на ночлег. Мне жаль, что я…»

Она посмотрела на меня изумленно и со страхом: «О мадонна! Вы снова за старое. Ну что сейчас не так?»

«Все так! – взорвалась я. – Но больше всего меня устроят вы и ваша комната. Вы допили кофе?»

«Жаль, что вы разозлились, – с достоинством произнесла Иоланда и проглотила остатки сливок. – Я еще хотела попросить вас сходить со мной в „Данте“».

И мы пошли в кафе «Данте». Где снова выпили кофе.

Она сидела рядом, голодными глазами следила за всеми приходящими и уходящими и время от времени бросала на меня испуганный и умоляющий взгляд. Больше всего она напоминала ребенка, который не хочет уходить домой с новогодней елки.

Кофе и сливками я была сыта по горло, я очень хотела спать и вообще не понимала, что происходит. А еще тревожилась по поводу чемодана. Эта дверь… «Иоланда, мы уходим».

Она подчиненно кивнула.

«Вечер получился не таким удачным, как вы надеялись?» – добавила я. Не уловив двусмысленности в моих словах, она благодарно улыбнулась: «Дорогая, я очень, очень довольна. А теперь мы пойдем домой».

«Прекрасная ночь, не правда ли?» – обратилась она к шумной толпе парней у какого-то подъезда в ее родном квартале. Они рассмеялись в ответ, но без зла: «Глядите-ка, Иоланда! Где это ты была?»

«В „Данте“! Пила кофе». И она с гордостью перечислила все места, где побывала, снисходительно кивнула на прощание и пошла дальше. «Так им и надо!» – прошептала она мне на лестнице.

Тут я все поняла – и отвернулась, чтобы она не заметила, как я покраснела. Этим вечером мы побывали во всех местах, на которые раньше она смотрела только с улицы. В Италии кафе – это средоточие жизни, главное удовольствие простых людей, а для нее оно, возможно, значило еще больше, потому что она не могла ходить туда одна.

Мы вернулись в ее комнату. Я незаметно отперла замок на чемодане и оставила его открытым. Иоланда умыла лицо и больше не напоминала свою тезку с иконы в Сан-Дзено. Но блеск в глазах остался. Она поправила мое одеяло и с нежностью произнесла: «Спите. Завтра я покажу вам балкон Джульетты».

Но я его не увидела, я ушла. Утром Иоланда снова стала такой же замкнутой, как при первой нашей встрече. Она сидела и равнодушно наблюдала, как я собираю вещи. Мне было стыдно перед ней, и я не решилась попрощаться так, как мне хотелось. «Подождите!» – окликнула она меня уже у выхода, а потом достала из одного из бесчисленных ящиков помятую шелковую розу и прикрепила ее на мое пальто. После чего резко отвернулась, встала у окна и больше не произнесла ни слова.

Розу я носила целый день. С гордостью.