Сидя перед трельяжем, облаченная в легкий пеньюар Лиль приводила в порядок свои ногти. Последние три минуты они вымачивались в декальцинированном соке наперстянки, чтобы размягчить кутикулу и сфазировать луночки ногтей в первую четверть. Она тщательно подготовила крохотную клетку с выдвижным поддоном, в которой двое специализированных жесткокрылых точили мандибулы в предвкушении момента, когда их доставят на место работы и дадут задание по устранению кожи. Подбодрив их в подходящих выражениях, Лиль поставила клетку на ноготь большого пальца и потянула за скобочку. Удовлетворенно замурлыкав, воодушевляемые болезненным соперничеством насекомые принялись за работу. Под быстрыми ударами первого кожа превращалась в мелкий порошок, тогда как второй с тщанием занимался отделочными работами – подчищал, сглаживал края, заостренные его меньшим напарником.

В дверь постучали, вошел Вольф. Он почистился и побрился, хорошо выглядел, но был чуть бледноват.

– Могу я поговорить с тобой, Лиль? – спросил он.

– Давай, – сказала она, освобождая ему место на обитом стеганым сатином диванчике.

– Я не знаю о чем, – сказал Вольф.

– Да не важно, – сказала Лиль. – Все равно много мы никогда не разговариваем… Ты без труда что-нибудь подыщешь. Что ты видел в своей машине?

– Я пришел вовсе не для того, чтобы тебе об этом рассказывать, – возразил Вольф.

– Конечно, – сказала Лиль. – Но ты же все-таки предпочитаешь, чтобы я об этом спросила.

– Я не могу тебе ответить, – сказал Вольф, – потому что это неприятно.

Лиль переправила клетку с большого пальца на указательный.

– Не воспринимай эту машину так трагически, – сказала она. – Это же, как-никак, был не твой почин.

– Вообще, – сказал Вольф, – когда жизнь проходит поворотный пункт, он ею не предусматривается.

– Ведь твоя машина, – сказала Лиль, – опасна.

– Нужно помещать себя в опасную или довольно-таки безнадежную ситуацию, – сказал Вольф. – Это замечательно – при условии, правда, что делается это чуть-чуть нарочито, как в моем случае.

– Почему же это лишь чуть-чуть нарочито? – сказала Лиль.

– Эта малость нужна, чтобы отвечать себе, если становится страшно, – сказал Вольф, – «я этого и искал».

– Ребячество, – сказала Лиль.

Клетка перепорхнула с указательного пальца на средний. Вольф разглядывал жесткокрылых грызунов.

– Все, что не является ни цветом, ни запахом, ни музыкой, – сказал он, загибая палец за пальцем, – все это – ребячество.

– А женщина? – возразила Лиль. – Жена?

– Женщина, следовательно, нет, – сказал Вольф, – она ведь как минимум включает в себя всю эту троицу.

Они на мгновение замолчали.

– Ну, ты совсем воспарил в до жути высшие сферы, – сказала Лиль. – Есть, конечно, средство вернуть тебя на землю, но мне жаль своих ногтей, я боюсь, что все мои труды пойдут насмарку. Так что пойди прогуляйся с Ляписом. Захвати с собой деньги и ступайте вдвоем, развейтесь, это пойдет вам на пользу.

– После того как посмотришь на все оттуда, – сказал Вольф, – область интересов заметно сужается.

– Ты – вечный нытик, – сказала Лиль. – Забавно, что при таком складе ума ты продолжаешь еще что-то делать. Ты, однако, не все еще перепробовал…

– Моя Лиль, – сказал Вольф.

Она была теплой-теплой в своем голубом пеньюаре. Она пахла мылом и подогретой на коже косметикой. Он поцеловал ее в шею.

– С вами, быть может, я перепробовал все? – добавил он дразнясь.

– Совершенно верно, – сказала Лиль, – надеюсь, что и еще попробуешь, но ты щекочешься – и ты искорежишь мне ногти, так что ступай лучше колобродить со своим помощником. Чтобы я тебя до вечера не видела, слышишь?.. И можешь не отчитываться, чего вы там понаделали, и никаких машин сегодня. Поживи немного, вместо того чтобы пережевывать.

– Сегодня мне машина ни к чему, – сказал Вольф. – Забытого сегодня хватит по крайней мере дня на три. Почему ты хочешь, чтобы я пошел без тебя?

– Ты же так не любишь выходить со мной, – сказала Лиль, – ну а сегодня я не хандрю, так что я даже за то, чтобы ты прогулялся. Иди поищи Ляписа. И оставь мне Хмельмаю, ладно? Было бы слишком жирно, чтобы ты, воспользовавшись этим поводом, ушел с ней, а Ляписа отослал копаться в твоем грязном моторе.

– Глупышка… макьявельская, – сказал Вольф.

Он поднялся и наклонился, чтобы поцеловать одну из грудей Лиль, специальную целовальную для стоящего Вольфа.

– Вали! – сказала Лиль, щелкнув его другой рукой.

Вольф вышел, закрыл за собой дверь и поднялся этажом выше. Он постучался к Ляпису. Тот сказал: «Войдите» – и предстал, насупленный, на своей кровати.

– Ну? – сказал Вольф. – Что, грустишь?

– А! Да, – вздохнул Ляпис.

– Пошли, – сказал Вольф. – Прошвырнемся втихомолку, как пара балбесов.

– Парабола чего?

– Бала бесов, балбес, – сказал Вольф.

– Тогда я не беру с собой Хмельмаю? – сказал Ляпис.

– Ни в коем случае, – сказал Вольф. – Кстати, где она?

– У себя, – сказал Ляпис. – Занимается ногтями. Уф!

Они спустились по лестнице. Проходя мимо двери своих апартаментов, Вольф вдруг остановился.