Сенатор Дюпон ширил шаг, ибо Вольф шел быстро, и хотя у сенатора было целых четыре лапы, а у Вольфа вдвое менее, но зато каждая была втрое длиннее, отчего сенатора и одолевала потребность время от времени высовывать язык и издавать «фух», «фух», дабы поведать миру об одолевшей его усталости.

Почва постепенно стала каменистой, теперь ее покрывал жесткий мох, прошпигованный крохотными, схожими с шариками душистого воска цветочками. Меж стеблей летали насекомые, они вспарывали цветы ударами мандибул, дабы испить налитого внутрь. Для того чтобы глотать хрустящих букашек, сенатор даже и не останавливался, а лишь время от времени на ходу подпрыгивал. Вольф шел широченными шагами, сжимая в руке пентюклюшку, а его глаза обшаривали окрестность с тщанием, которое позволило бы разобраться в подлиннике «Калевалы». В поисках наилучшего места для прекрасного облика Лиль он перетасовывал видимое с тем, что уже хранилось у него в голове. Раз-другой он даже попытался включить в пейзаж изображение Хмельмаи, но какой-то полуосознанный стыд побудил его убрать этот монтаж. С некоторым усилием он сумел сосредоточиться на мысли о гавиане.

К тому же по разнообразным показателям, таким как спирали помета и полупереваренные ленты для пишущей машинки, он распознал близость животного и приказал оживленному и взволнованному сенатору сохранять спокойствие.

– Выследили? – выдохнул Дюпон.

– Естественно, – прошептал в ответ Вольф. – А теперь – шутки в сторону. Оба на брюхо.

Он распластался по земле и медленно пополз вперед. Сенатор пробормотал было: «Оно дерет между ляжек», но Вольф велел ему замолчать. Через три метра он вдруг заметил то, что искал: большой, на три четверти ушедший в землю камень, в котором сверху была проделана маленькая, совершенно квадратная дыра, открывавшаяся как раз в его направлении. Он подобрался к камню и трижды стукнул по нему клюшкой.

– С четвертым ударом как раз пробьет час!.. – сказал он, подражая голосу Господина.

Он ударил в четвертый раз. В тот же миг обезумевший гавиан выскочил, судорожно гримасничая, из норы.

– Смилуйтесь, Владыка! – запричитал он. – Я отдам брильянты. Даю слово дворянина!.. Я ни в чем не повинен!.. Уверяю вас!..

Сверкающий от вожделения глаз сенатора Дюпона разглядывал его, если так можно выразиться, облизываясь. Вольф уселся и уставился на гавиана.

– Попался, – сказал он. – Сейчас всего лишь полшестого. Ты пойдешь с нами.

– Фига с два! – запротестовал гавиан. – Не пойдет. Это не по правилам.

– Если бы было двадцать часов двенадцать минут, – сказал Вольф, – а мы находились здесь, с тобой уже всяко было бы все кончено.

– Вы пользуетесь той информацией, которую выдал один из предков, – сказал гавиан. – Это подло. Вы же прекрасно знаете, что у нас ужасная часовая восприимчивость.

– Это не основание, на которое ты мог бы опереться, защищаясь в суде, – сказал Вольф, желая произвести на собеседника впечатление сообразным обстоятельствам языком.

– Хорошо, иду, – согласился гавиан. – Но уберите от меня подальше эту зверюгу: судя по взгляду, она, кажется, жаждет меня прикончить.

Всклокоченные усы сенатора поникли.

– Но… – пробормотал он, – я пришел с самыми лучшими в мире намерениями…

– Какое мне дело до мира! – сказал гавиан.

– Закатишь тираду? – спросил Вольф.

– Я ваш узник, месье, – сказал гавиан, – и целиком полагаюсь на вашу добрую волю.

– Замечательно, – сказал Вольф. – Пожми руку сенатору и трогай.

Чрезвычайно взволнованный, сенатор Дюпон сопя протянул гавиану свою здоровенную лапу.

– Не могу ли я взобраться на спину месье? – провозгласил гавиан, указывая на сенатора.

Последний согласно кивнул, и гавиан, очень довольный, обосновался у него на спине. Вольф зашагал в обратном направлении. Возбужденный, восхищенный, за ним следовал сенатор. Наконец-то его идеал воплотился… реализовался… Елей безмятежности обволок его душу, и он не чуял под собой ног.

Вольф шагал, исполненный грусти.