Две пары все еще танцевали, одну из них составляли Лиль и Ляпис. Лиль была довольна: ее приглашали весь вечер, и при поддержке нескольких бокалов все устроилось очень даже хорошо. Вольф глянул на них и, выскользнув наружу, направился к себе в кабинет. Там, в углу, на четырех ножках стояло высокое зеркало из полированного серебра. Вольф подошел к нему и вытянулся во весь рост лицом к металлу, чтобы поговорить с собой как мужчина с мужчиной. Двойник из серебра замер перед ним в ожидании. Вольф прижал руки к холодной металлической поверхности, чтобы удостовериться в присутствии отражения.

– Что у тебя? – сказал он.

Отражение пожало плечами.

– Чего ты хочешь?.. – добавил Вольф. – Ты неплохо выглядишь – отсюда.

Его рука потянулась к стене и поколдовала над выключателем. Комната одним махом провалилась в темноту. Только отражение Вольфа осталось освещенным. Оно черпало свой свет из иного источника.

– Что ты делаешь, чтобы выйти из положения? – продолжал Вольф. – И впрочем, из какого положения?

Отражение вздохнуло. Вздох утомления. Вольф расхохотался:

– Вот так, пожалей себя. Короче говоря, ничего не выходит. Скоро увидишь, приятель. Когда я войду в эту машину.

Изображение казалось весьма раздосадованным.

– Здесь, – сказал Вольф, – что я здесь вижу? Неизвестность, глаза, люди… бесплотный прах… да еще это проклятое небо, как перепонка.

– Сиди смирно, – отчетливо произнесло отражение. – А то, чего доброго, переломаешь нам ноги.

– Это обескураживает, а? – поднял его на смех Вольф. – Ты боишься, как бы я не отчаялся, когда все забуду? Лучше обмануться в своих надеждах, чем надеяться неизвестно на что. Во всяком случае, знать-то надо. Тем более что подворачивается такой случай… Но отвечай же наконец, черт возьми!..

Его визави оставался нем, неодобрителен.

– И машина мне ничего не стоила, – сказал Вольф. – Отдаешь себе отчет? Это мой шанс. Шанс всей моей жизни, вот. И чтобы я его упустил? Ни за что. Решение, которое ведет к гибели, стоит больше, чем любая неопределенность. Ты не согласен?

– Не согласен, – откликнулось отражение.

– Понятно, – грубо оборвал его Вольф. – Говорил здесь я. Ты – не в счет. Ты мне больше ни к чему. Выбираю я. Ясность. А! Болтаю тут… Тоже мне оратор…

Он с трудом выпрямился. Перед ним маячило его изображение, будто выгравированное на листке серебра. Он снова включил свет, и оно медленно стерлось. Его рука, лежавшая на выключателе, была тверда и бела, как металл зеркала.