I

7 мая, вторник

Далеко за садом, аж за разорванным мысом, чью бороду денно и нощно расчесывает море, над обрывом возвышался шлифуемый ветрами каменный исполин – ядреный мрачный гриб неправильной формы, с которым, кроме коз да папоротника, и водиться-то никто не хотел. Из дома его было не видать. Имя ему было Земляной Человяк – в пику Морскому Человяку, его покосившемуся влево братцу, что торчал из воды как раз напротив. Земляной Человяк представлялся легкодоступным с трех сторон. Четвертая же, северная, готовила незваному гостю целую цепь почти непроходимых ловушек и западней, как будто специально придуманных каким-нибудь коварным корбюзьером, дабы сделать подъем на глыбу маловероятным.

Иногда сюда приходили тренироваться таможенники, и весь день напролет затянутые в полосатые бело-зеленые трико ветераны вколачивали в новичков науку скалолазания, незаменимую при борьбе с контрабандой, которая, того и гляди, превратится в стихийное бедствие.

Но в тот день место было пустынным. На руку Клементине, которая, вжимаясь в камень, очень осторожно и медленно продвигалась вверх.

Покорения вершины с восточной, западной и южной сторон в предыдущие дни вспоминались теперь как детские забавы. Сегодня ей придется выложиться до конца. А ухватиться не за что, рука лишь скользит по телу Человяка – гладкому и твердому граниту.

Она вплотную прижималась к почти вертикальному обледеневшему склону. В трех метрах над ней дразнился выступ, за который можно было бы зацепиться. Вот там-то и начнутся настоящие трудности: верхняя часть Человяка представляла собой одну большую нависшую блямбу. Но сначала нужно было преодолеть эти три метра.

Она висела над пустотой, носки сандалий вжимались в длинную узкую трещину, бегущую по скату наискосок. Набившаяся в щель земля плодила какую-то мелкую поросль; живая зеленая полоска красовалась на сером граните, словно награда «За доблесть в посевную» на лацкане учительского сюртука.

Клементина медленно и глубоко дышала. Проползти мухой. Метра три. Не больше. Всего три метра. Два ее роста.

Присматриваясь к поверхности, можно было различить какие-то шероховатости. Но смотреть на них следовало с расстояния достаточно близкого, чтобы различать, и не слишком близкого, чтобы не сознавать их очевидной ненадежности.

Она ухватилась за эти жалкие выпуклости и подтянулась. Гранит ласкал колени через легкую ткань штанов. Ее ступни переместились на тридцать сантиметров выше зеленой травяной полоски.

Она сделала глубокий вдох, оглянулась и снова полезла наверх. Через десять минут она уже отдыхала на узкой площадке перед последним этапом восхождения. Пот заливал лицо, волосы прилипали к вискам. Она чувствовала, как из нее испариной выходит растительный запах.

Она боялась пошевелиться, каждый сантиметр был на счету.

Она оглянулась; Морской Человяк предстал перед ней в непривычном ракурсе, да еще пенисто опоясанным. Высоко поднявшееся солнце разбрызгивало блестки вокруг узловатых прибрежных рифов.

Над ней и над бездной нависала оконечность Земляного Человяка: устремленный ввысь желобок-корешок, слегка наклоненный и чуть приоткрытый фолиант, острый и зыбкий угол как ориентир предстоящего восхождения.

Клементина запрокинула назад голову, оглядела цель и нежно заурчала от удовольствия. Мокрое пятно расползалось по ее промежности.

II

Засранцы бегали на четвереньках по комнате, в которой их запирали до кормления в три-о-клок. Спали они теперь много меньше и с удовольствием осваивали различные позы и движения.

Ноэль и Жоэль дружно визжали. Ситроэн, не роняя своего достоинства, с важным видом ползал вокруг маленького низкого столика.

Жакмор разглядывал детей. В последнее время он часто приходил к ним; тройняшки становились все больше похожими на маленьких человечков, чем на личинки червяков. Благодаря климату и оказываемой заботе, они развивались чрезвычайно быстро. Первенцы-двойняшки уже обзавелись светлыми гладкими волосенками. Третий – последыш, курчавый и темноволосый, как и в день своего рождения, – казался старше своих братьев на целый год.

И конечно же, все трое пускали слюни. Каждая остановка маленького путешественника отмечалась на ковре влажным пятнышком, которое на какую-то долю секунды тянуло из слюнтявого рта длинную, но недолгую нить, подвижную, хрупкую и хрустальную.

Жакмор наблюдал за Ситроэном. Тот, глядя себе под ноги, продолжал описывать круги, с каждым разом все медленнее и медленнее. Обессилев, остановился и сел. Поднял глаза и посмотрел на столик.

– О чем задумался? – спросил Жакмор.

– Ба! – ответил Ситроэн.

Он протянул руку к столику. Слишком далеко. Не вставая с пола, он потянулся и, уцепившись пальцами за край стола, встал.

– Молодец, – похвалил его Жакмор. – Вот так и надо.

– А! Ба! – ответил Ситроэн.

Он отпустил столик, сразу же плюхнулся на пол и удивленно посмотрел на Жакмора.

– Вот, – сказал тот. – Не надо было отпускать. Это же так просто. Через семь лет ты в первый раз причастишься, через двадцать – закончишь учебу, а еще через пять – женишься.

Ситроэн недоверчиво покачал головой и снова встал.

– Ладно, – произнес Жакмор. – Надо бы предупредить сапожника или кузнеца. Здесь, видишь ли, воспитание суровое. Хотя подковывают же лошадей, и ничего страшного с ними от этого не происходит. Пускай твоя мать решает.

Он потянулся. Ну и жизнь! И совершенно некого психоанализировать. Служанка по-прежнему не поддавалась. Никакого прогресса.

– Я вас, жеребятки, сам отвезу в деревню, – сказал он. – Я уже, наверное, месяц там не появлялся.

Ситроэн опять кружил вокруг столика, но теперь уже на своих двоих.

– Смотри-ка, – поразился Жакмор. – Быстро схватываешь. Даже не думал, что ты так вырвешься вперед. Ну что же, будет мне компания…

Жоэль и Ноэль забеспокоились, Жакмор посмотрел на часы.

– Ах да, пора. И уже давно пора. Что же делать, каждый может опаздывать.

Жоэль заплакал. Ноэль подхватил. Ситроэн бросил на братьев высокомерный взгляд и даже не пошевелился.

Клементина пришла в полчетвертого. Жакмор все сидел на том же самом месте и, казалось, не слышал рева двойняшек. Невозмутимый Ситроэн сидел на коленях у невозмутимого психиатра и дергал его за бороду.

– Наконец-то, – сказал Жакмор и принялся разглядывать Клементину. Левая штанина – разодрана в клочья, на виске – огромный кровоподтек.

– Похоже, вы хорошо развлеклись, – произнес он.

– Да, неплохо, – холодно ответила она. – А вы?

Спокойный, уравновешенный тон так не вязался с возбужденным состоянием, которое угадывалось во всех ее жестах.

– Какой здесь бардак! – критически высказалась Клементина немного спустя.

– Они хотят пить, – сказал Жакмор. – Они, знаете ли, нуждаются в вас не меньше, чем какие-то булыжники.

– Я не могла прийти раньше, – ответила она. – Сначала возьмем самого спокойного.

Она сняла Ситроэна с коленей психиатра и усадила в кресло. Жакмор тактично отвернулся; смотреть на кормление было неприятно из-за сети голубых вен, покрывавшей белизну кожи. К тому же сам процесс, как ему казалось, полностью извращал истинное назначение женской груди.

– А вы знаете, он пошел… – сообщил психиатр.

Она вздрогнула и невольно вынула сосок изо рта ребенка. Тот безмолвно ждал.

– Пошел? – Она поставила его на пол. – Ну-ка!

Ситроэн уцепился за ее штаны и выпрямился. В некотором замешательстве она снова взяла его на руки. Рыдающие двойняшки подползли к ней на четвереньках.

– А эти? – спросила она.

– Эти – нет, – ответил он.

– Хорошо, – сказала она.

– Похоже, вам не нравится, что он пошел? – подсказал психиатр.

– Ну, – прошептала Клементина, – далеко эти цыплята не уйдут.

Ситроэн закончил сосать. Она притянула Жоэля и Ноэля за рубашонки и усадила их для кормления.

Жакмор встал.

– Вы к ним по-прежнему привязаны? – спросил он.

– Они такие славные, – ответила Клементина. – И потом, я им нужна. Вы собираетесь уходить?

– Мне надо размяться, – сказал Жакмор.

– Зайдите к кузнецу, – приказала Клементина, – по поводу Ситроэна.

– Почему вам так хочется, чтобы они росли, как деревенские дети?

– А почему бы и нет? – сухо возразила Клементина. – Вам это не нравится?

– Не нравится, – ответил Жакмор.

– Ну и сноб! – сказала Клементина. – Мои дети будут воспитаны по-простому.

Он вышел из комнаты. Ситроэн проводил его взглядом; детское лицо было печально, как каменный лик святого после бомбежки.

III

Появилась служанка.

– Вы меня звали? – спросила она.

– Перепеленай их и уложи спать, – сказала Клементина.

Затем внимательно посмотрела на девушку и заметила:

– Ты неважно выглядишь.

– Ой! – расстроилась та. – Госпожа так думает?

– По-прежнему спишь с Жакмором? – спросила хозяйка.

– Да, – ответила служанка.

– Ну и что он с тобой делает?

– Ну, он на меня залазит.

– А выспрашивает о чем-нибудь?

– А то! – возмутилась служанка. – И почувствовать-то толком ничего не успеешь, а он уже слазит, и давай выспрашивать.

– А ты не отвечай, – сказала Клементина. – И больше с ним не спи.

– Так ведь свербит, – возразила девушка.

– Фу, какая мерзость! Вот сделает он тебе ребенка, тогда увидишь.

– Пока еще не сделал.

– Дождешься, – прошептала Клементина, почувствовав озноб по всему телу. – Как бы там ни было, лучше с ним не спать. Да и вообще, все это выглядит так отвратительно.

– Так мы ж с задка; гляди не гляди, мне все равно ничего не видно, – сказала девушка.

– Пошла вон! – цыкнула Клементина.

Беложопка забрала детей и вышла. Клементина вернулась в свою комнату. Разделась, растерлась одеколоном, обмыла ранку на лице и легла на спину прямо на пол, чтобы сделать гимнастику.

После упражнений перебралась на кровать. В следующий раз она не опоздает на кормление. Дети не должны ждать. Дети должны есть точно по расписанию, а остальное не важно.

Ангель лежал на кровати в неимоверно скорбной позе. Услышав троекратный стук в дверь, он поднял глаза и произнес: «Да».

Жакмор вошел в комнату и сразу же пристыдил:

– Конечно же, опять бездельничаем.

– Опять, – ответил Ангель.

– Ну а вообще-то как? – спросил психиатр.

– Так, – ответил Ангель. – У меня лихорадка.

– Ну-ка… – Жакмор подошел к Ангелю и пощупал его пульс. – Действительно, – подтвердил он и уселся на кровать. – Ноги уберите.

Ангель забился в угол. Жакмор, устроившись поудобнее, начал поглаживать бороду.

– Что же наш больной еще натворил? – спросил он.

– Сами знаете, – ответил Ангель.

– Искал другую?

– Нашел другую.

– Переспал?

– Не смог, – сказал Ангель. – Как только я оказываюсь с ней в постели, меня сразу начинает лихорадить.

– А Клементина больше не хочет?

– Нет, – ответил Ангель. – А от других меня лихорадит.

– Знать, совесть нечиста, – заключил психиатр.

Ангель улыбнулся, почувствовав подковырку.

– Видно, вас зацепило, когда я сказал вам то же самое, – заметил он.

– Еще бы, – согласился Жакмор, – еще бы не зацепило, особенно если совести и в помине нет.

Ангель ничего не ответил. Ему было не по себе. Расстегнув воротник, он жадно вдыхал майский воздух.

– Я только что виделся с вашей женой, – сообщил Жакмор, желая отвлечь Ангеля от него самого. – Малыши растут чертовски быстро. Ситроэн уже стоит на ногах.

– Бедняга, – промолвил Ангель. – В таком возрасте… ноги от этого пойдут вкривь и вкось.

– Да нет, – возразил Жакмор. – Если он сам встает, значит в ногах достаточно силы, чтобы держать тело.

– Природе видней, – прошептал Ангель.

– Ваша жена послала меня к кузнецу, – сказал Жакмор. – Вас не пугает, что она воспитывает их слишком сурово?

– Что я могу сказать, – ответил Ангель. – Страдал ведь не я, а она. Это дает ей все права.

– Категорически возражаю, – возразил Жакмор. – Не может такое бесполезное чувство, как страдание, дать кому бы то ни было на что бы то ни было какие бы то ни было права.

– Она действительно относится к ним плохо? – спросил Ангель, не обращая внимания на тираду психиатра.

– Нет, – ответил Жакмор. – К себе самой она еще более сурова. Но это не повод. Все это лицемерное самооправдание с вытекающими отсюда…

– Я думаю, она их любит, – сказал Ангель.

– Мм… да, – ответил Жакмор.

Ангель замолчал. Ему было явно нехорошо.

– Вам следовало бы отвлечься, – посоветовал Жакмор. – Покатайтесь на лодке.

– У меня нет лодки…

– Постройте лодку.

– Ну и идеи у вас… – проворчал Ангель.

Жакмор встал и объявил:

– Я пошел за кузнецом. Раз она так хочет.

– Сходите завтра, – попросил Ангель. – Дайте этому бедолаге еще один день.

Жакмор покачал головой:

– Даже не знаю. Если вы против, то так и скажите.

– Я – лицо подчиненное, – сказал Ангель. – А потом, мне кажется, что она права. Ведь она – мать.

Жакмор пожал плечами и вышел. Широкая лестница, выложенная кафелем, дрожала под его ногами. Он быстро пересек холл и оказался в весеннем саду. Оплодотворенную землю так и распирало; вызревшие волшебные семена разрывались то там, то сям тысячью огненных лепестков, которые выглядывали из зияющих прорех травяного бильярдного поля.

IV

8 мая

На следующий день была среда, Жакмор, подходя к деревне, решил обойти стороной главную улицу с ярмарочной площадью. У околицы он свернул на тропу и стал пробираться огородами, где росли дико-зеленые уртикарии и куделябзии, окрещенные крестьянами кровопивой.

Развалившись на пристенках и подоконниках, вальяжно солнцевались кошки. Все было тихо и мертво. Несмотря на постоянно обгладывавшую его тоску, психиатр смог расслабиться и даже почувствовать себя, клеточно выражаясь, функциональным.

Он знал, что за домами с правой стороны течет полнокровный ручей, который чуть дальше сворачивает влево. Поэтому нисколько не удивился, увидев, что и тропинка под тем же самым углом повернула влево, – психиатр внезапно подумал, что протяженность ферм представляет собой величину постоянную.

В нескольких десятках метров от него группа людей выполняла, судя по всему, какую-то сложную работу. Жакмор быстро приближался к месту действия, а посему вскоре оказался в зоне ушераздирающего крика. Это был вопль от боли, приправленный изумлением, с ведущей нотой гнева и слабым отзвуком смирения, который никак не мог ускользнуть от чуткого слуха психоаналитика.

Он ускорил шаг и пульс. На высоких воротах из неотесанного дуба крестьяне распинали коня. Жакмор подошел поближе. Шесть мужчин прижимали животное к деревянной двери. Двое приколачивали переднюю левую ногу. Огромный гвоздь с блестящей шляпкой прошел уже насквозь, по бурой шерсти текла кровь. Так вот чей крик пронзил Жакмора.

Крестьяне продолжали трудиться, не обращая внимания на психиатра, как если бы он находился далеко отсюда, на каких-нибудь заморских островах. Только конь посмотрел на него большими карими глазами, заплывшими от слез, и оскалился, пытаясь изобразить что-то вроде жалкой виноватой улыбки.

– За что вы его? – тихо спросил Жакмор.

Один из зевак равнодушно ответил:

– Так то ж эталон-производитель. А он возьми и согреши!

– Ну и что в этом страшного? – спросил Жакмор.

Зевака плюнул на землю, но ничего не ответил. Тем временем приступили к прибиванию правой лошадиной ноги. Удар кувалды – и гвоздь ушел под шкуру, побледневшую от страха; Жакмора передернуло. Как и несколько минут назад, жеребец издал резкий, пронзительный крик. Плотно прижимая копыто к двери, палачи надавили так сильно, что суставы не выдержали чудовищного напряжения, затрещали и вывернулись в обратную сторону. Вздернутые вверх бабки образовали острый угол, начинающийся с выразительной морды. Привлеченные экзекуцией мухи уже успели облепить кровоточащие дыры.

Крестьяне, поддерживающие круп, разделились на две группы, по нижней конечности на каждую; теперь следовало прижать копыта к порогу двери. Остолбеневший Жакмор не упускал ни одной детали в производимой операции. Он почувствовал в горле набухающий колючий ком и с трудом его проглотил. Живот жеребца дрожал, грузный член, казалось, ужимался и прятался в складках кожи.

Со стороны дороги донеслись еле различимые голоса. Жакмор даже не заметил, как к бригаде присоединились огромный мужик и подросток. Мужчина держал руки в карманах, волосатая грудь вываливалась из шерстяной майки, подпаленный кожаный фартук хлопал по коленям. Хилый подросток – жалкий подмастерье – тащил тяжелый железный котел с раскаленными углями, из которого торчала рукоятка покрасневшего крюка.

– А вот и кузнец, – сказал кто-то.

– Вы все-таки поступаете жестоко по отношению к этой лошади, – не удержался, хотя и вполголоса, Жакмор.

– Это не лошадь, – сказал крестьянин. – Это жеребец-осеменитель.

– Но он ничего плохого не сделал.

– Его никто не заставлял, – произнес кузнец. – Не надо было грешить.

– Но ведь это и есть его обязанность, – возразил Жакмор.

Подмастерье поставил котел на землю и с помощью мехов раздул огонь. Кузнец пошуровал в углях, посчитав температуру достаточной, вытащил крюк и повернулся к жеребцу.

Жакмор развернулся и побежал прочь. Он мчался, выставив локти вперед, зажимая кулаками уши, и кричал, пытаясь заглушить отчаянные стенания лошади. Остановился он уже почти в самой деревне, на маленькой площади, от которой было совсем близко до церкви. Его руки опустились. Невозмутимо гладкий красный ручей, который он только что перешел по легкому деревянному мосту, даже не поморщился. Поодаль, к своей лодке, отфыркиваясь, плыл Слява; его зубы сжимали кусок бледного расслаивающегося мяса.

V

Жакмор застыл в нерешительности и огляделся. Никто не обратил внимания на его самозабвенное бегство. Церковь стояла на своем месте – белое яйцо с синим отверстием-витражом для высасывания. Оттуда доносилось тихое пение. Жакмор обошел здание, неторопливо поднялся по ступеням и вошел внутрь.

Стоя перед алтарем, кюре отбивал такт. Десятка два ребятишек пели хором гимн для первого причастия, текст которого так поразил психиатра своей изобретательностью, что он подошел ближе и прислушался.

Тут психиатр догадался, что автором поэтического гимна был сам кюре, и перестал вслушиваться, посчитав, что получить экземпляр из первых рук не составит никакого труда. Музыка немного успокоила его встревоженный рассудок. Не желая отвлекать кюре от репетитуарных занятий, он тихонько сел на скамью. В церкви было прохладно, детские голоса резонировали в просторном помещении, эхо цеплялось за резьбу на стенах. Блуждая взглядом по церковным интерьерам, Жакмор заметил, что амвон с крышкой вернулся на свое место, а два мощных шарнира отныне позволяли всей конструкции безущербно откидываться назад. Он вдруг подумал, что со дня крещения засранцев не приходил сюда ни разу, что время бежит, а оно и вправду бежало, так как тень уже успела погасить синее пламя витража, а детские голоса звучали все тише и нежнее; таково сочетание музыки и темноты, ибо их вкрадчивость елейно промывает и перевязывает душу.

Из храма он вышел умиротворенным и сразу же решил зайти к кузнецу, чтобы не навлечь на себя гнев Клементины.

Вечер наступал. Жакмор шел к деревенской площади, ведомый легким запахом паленого рога. Он закрыл глаза, чтобы не сбиться с пути, и нюх привел его прямо к мрачной лавке, в глубине которой подмастерье раздувал мехами огонь в жаровне.

Перед дверью стоял мерин в ожидании последней подковы. Его к тому же только что остригли, всего, за исключением бабок и венчиков, и Жакмор с восхищением рассматривал красивый округлый круп, покатую спину, мощную грудь и жесткие пучки вздыбленной гривы.

Из темноты появился кузнец. Жакмор узнал в нем мужчину, который час назад приходил пытать жеребца.

– Здравствуйте, – сказал Жакмор.

– Здравствуйте, – ответил кузнец.

В правой руке он держал клещи с зажатым в них куском раскаленного металла. В левой – тяжелый молот.

– Подними ногу, – приказал он мерину.

Тот подчинился и был вмиг подкован. Густой голубой дым от паленого копыта заклубился в воздухе. Жакмор кашлянул. Мерин опустил копыто и постучал им по земле.

– Ну как? – спросил кузнец. – Не жмет?

Мерин покачал головой – мол, в самую пору, – и положил ее на плечо кузнецу. Тот погладил ему ноздри. После чего животное с достоинством удалилось. На земле остались клочки волос, как на полу в парикмахерской.

– Эй! – крикнул кузнец подмастерью. – Подмети-ка здесь!

– Слушаюсь, – ответил подмастерье.

Кузнец развернулся, но Жакмор удержал его за руку:

– Скажите…

– Чего? – спросил кузнец.

– Не могли бы вы зайти в дом на скале? Один из детей уже пошел.

– Вам срочно?

– Да.

– А сюда он прийти не может?

– Нет.

– Сейчас посмотрю, – сказал кузнец и ушел в кузницу.

Навстречу ему выскочил вооруженный старой метлой подмастерье, который принялся собирать шерсть в одну омерзительную кучу. В кузнице было темно, оранжевое огненное пятно слепило и перекидывало тень с предмета на предмет. Заглянув внутрь, Жакмор различил около огня наковальню и лежащую на железном верстаке, расплывчатую, вроде бы человеческую фигуру, от которой свет дверного проема оторвал серый металлический отблеск.

Появился кузнец с записной книжкой в руках. Увидев заглядывающего внутрь Жакмора, он нахмурился.

– Сюда не заходить, – проворчал он. – Здесь кузница, а не проходной двор.

– Прошу прощения, – прошептал заинтригованный Жакмор.

– Зайду завтра, – сказал кузнец. – Завтра утром в десять часов. Чтобы все было готово. У меня мало времени.

– Договорились, – кивнул Жакмор. – И спасибо вам.

Мужчина вернулся в кузницу. Подмастерье закончил сбор шерсти и поджег кучу. Чуть не потеряв сознание от чудовищной вони, Жакмор поспешил ретироваться.

На обратном пути он заметил лавку портнихи-галантерейщицы. В окне он увидел старую женщину, сидящую посреди освещенной комнаты. Она вышивала английской гладью бело-зеленое платье. Задумавшись, Жакмор остановился, затем снова пустился в путь. Не доходя до дома, он вспомнил, что несколько дней назад Клементина надевала точно такое же платье. Полосатое бело-зеленое платье с воротником и манжетами английской глади. Но ведь Клементина никогда в деревне одежду не заказывала? Или заказывала?

VI

9 марта

Жакмор проснулся. Всю ночь он безуспешно пытался разговорить служанку. И как всегда, все закончилось случкой, и опять в этой странной позе на четвереньках, единственной, на которую она соглашалась. Жакмора начинала утомлять эта изнурительная немота, эти абстрактные ответы на конкретные вопросы, и только запах женской похоти, остающийся на его пальцах, мог утешить незадачливого экспериментатора. В ее отсутствие он негодовал, выдумывал наивные аргументы; в ее присутствии не знал, что и делать, – молчание было столь естественным, что нарушить его представлялось невозможным, а отупение – столь безыскусным, что борьба с ним казалась делом совершенно безнадежным. Он вновь понюхал свою ладонь, представил себя завоебателем, членотвердеющим по мере продвижения, – от таких мыслей плоть, прозябающая в тоскливой вялости, оживала.

Так и не помыв руки, он закончил свой туалет и направился к Ангелю. Ему очень не хватало собеседника.

Ангеля в комнате не было, что подтверждалось отсутствием реакции на три серии тройных постукиваний в дверь; идентичная процедура, предпринятая с целью проверки остальных помещений, позволила сделать вывод о выходе вон разыскиваемого лица.

В саду звенела пила. Вот он где.

Свернув на аллею, психиатр понюхал украдкой свои пальцы. Запах держался.

Визг пилы приближался. У гаража он увидел Ангеля в синих штанах, но без куртки, тот распиливал на козлах толстый брус.

Жакмор подошел поближе. Коряво расщепленный конец бруса упал на землю с глухим звуком. Под козлами росла внушительная куча желтых опилок, свежих и смолистых.

Ангель выпрямился и отложил пилу. Протянул руку психиатру.

– Видите, – сказал он. – Следую вашим советам.

– Лодка? – спросил Жакмор.

– Лодка.

– А вы знаете, как ее делать?

– Великих подвигов от нее не потребуется, – ответил Ан-гель. – Лишь бы держалась на воде.

– Тогда сбейте плот, – посоветовал Жакмор. – Простой квадрат. И делать его легче.

– Да, но это не так красиво, – заметил Ангель.

– Ну, как акварель, – сказал Жакмор.

– Ну, как акварель.

Ангель снял пилу с козел и приподнял распиленный брус.

– А это для чего? – спросил Жакмор.

– Еще не знаю, – ответил Ангель. – Пока я только зачищаю неровные концы. Хочется работать начисто.

– Вы усложняете себе задачу…

– Это не важно. Все равно делать нечего.

– Забавно, – прошептал психиатр. – Вы не можете работать, не упорядочив рабочий материал.

– Могу, но не хочу.

– И давно это у вас?

Во взгляде Ангеля блеснула лукавинка.

– Это что же, форменный допрос?

– Да нет! – возразил Жакмор и поднес руку к лицу, делая вид, что хочет высморкаться и прочистить ноздрю.

– Профессиональный навык?

– Нет, – сказал Жакмор. – Если я не буду интересоваться другими, кем же интересоваться вообще?

– Собой, – сказал Ангель.

– Вы же знаете, что я пуст.

– А вы бы у самого себя спросили: почему?! Глядишь, этого, может быть, хватило бы, чтобы чуть-чуть наполниться.

– Это несерьезно.

– По-прежнему некого психоанализировать?

– Некого…

– Попробуйте на животных. Теперь это в моде.

– А вы откуда знаете?

– Читал.

– Нельзя верить всему, что пишут, – назидательно изрек психиатр.

От большого пальца на правой руке исходил характерный запах.

– Может быть, все-таки попробуете? – продолжал Ангель.

– Я хочу вам сказать… – начал психиатр и внезапно замолчал.

– Что именно?

– Ничего, – произнес Жакмор. – Я не буду вам это говорить. Сам проверю.

– Предположение?

– Гипотеза.

– Ладно, в конце концов, это ваше дело.

Ангель повернулся к гаражу. Через открытую дверь можно было различить капот машины, а справа, у стены, – штабеля связанных, прогибающихся досок.

– Дерева у вас достаточно, – заметил Жакмор.

– Так ведь и лодка будет не маленькой, – отозвался Ангель.

Он пошел за очередной доской. Жакмор посмотрел на небо. Ни единого облачка.

– Я вас оставляю, – сказал он. – Схожу в деревню.

– Желаю удачи!

Вновь завизжала пила, визг затихал по мере того, как Жакмор удалялся от гаража. У решетки сада звук пропал вообще. Психиатр вышел на пыльную тропинку. Разговаривая с Ангелем, он вдруг подумал о жирном, черном коте, сидевшем обычно на стене перед деревней. Единственный из немногих, кто его хоть как-то поддержал.

Эта стена была, вне всякого сомнения, излюбленным местом кота. Жакмор ускорил шаг, чтобы в этом удостовериться. На ходу он поднес палец к носу и глубоко втянул воздух. Запах материализовывался; сначала оформилась крепкая спина служанки, затем и он сам, прикованный к ее круглой заднице, которая вздымалась от его мощного тарана. Такие образы подстегивали.

VII

24 марта

Ветер ворошил солому без разбору; выдранную из подстилок, пролезающую под дверьми, порхающую над амбарными завалинками и скукожившуюся от старости в забытых на солнце стогах. Ветер поднялся еще с утра. Он соскабливал с поверхности моря сахарную пену волн, облетал скалу, неистово звоня в колокольный вереск, кружил вокруг дома, выжимая свист из самых глухих закоулков, со скрипом срывая то там то сям шаткие черепицы, раскатывал прошлогодние, филигранно забуревшие листья, чудом спасшиеся от торфяного засоса, выдувал из дорожных колдобин завесы серой пыли, сдирая шершавым языком сухую корку пожилых луж.

За околицей зарождался вихрь. Шальные ветки и травы завлекались в круговорот – зыбкий остроконечный конус. Какое-то время его капризную вершину водило из стороны в сторону, словно грифель карандаша, повторяющий все неровности бумаги, пока не бросило резким зигзагом к податливому пористому предмету, что чернел у подножия высокой серой стены. То был пустой, легкий фантик, неосязаемая и высохшая оболочка черного кота, лишенного своей кошачьей сути. Гонимый вихрем, тонкий, рвущийся на клочки, он закувыркался по дороге, подобно газете, чьи помпезные развороты так нелепы на пустынном пляже. Сильно натянулись струны высоких стеблей – призрак кота оторвался от земли, неуклюже завис в воздухе и повалился на бок. Очередной порыв ветра отбросил его к изгороди, потом отлепил и вновь пустил в пляс – вальсирующим бескостным паяцем. Внезапно кошачий силуэт подкинуло над обочиной повернувшей дороги, понесло через пустошь, заметало среди остроигольной зелени нарождающихся колосьев, которые заряжали его электричеством при каждом соприкосновении, зашатало пьяной вороной с места на место, пустопорожнего той совершенной пустотой, что кукожит от старости солому в забытых на солнце стогах.

VIII

30 марта

Жакмор выскочил на дорогу и вдохнул свежий воздух. Он чувствовал новые разнообразные запахи, которые будили недораспутанные воспоминания. Вот уже целую неделю, как он поглощал всю полноту ментальной сущности черного кота и не переставал удивляться; с большим трудом ему удавалось разбираться в этом сложном и безудержно чувственном мире. Было бы неверно утверждать, что психиатр унаследовал качественно новый образ жизни; его основные физические привычки и рефлексы были слишком хорошо закреплены, чтобы сильно измениться от редких, а следовательно, малоэффективных контактов с черным котом; ему становилось даже смешно от собственных попыток уверить – и убедить – самого себя в том, что он испытывает необходимость чесать за ухом ногой или вставать на четвереньки, сгибая локти и поджимая кулаки под подбородком. Но возникало немало желаний и ощущений, даже мыслей, глубину и притягательность которых он себе плохо представлял, например, он почувствовал, что в нескольких метрах от дороги растет куст валерианы. И тем не менее решительно отвернулся от него и пошел в обратном деревне направлении, к скалистой тропе. Вперед его вела идея, и находил он ее весьма удачной.

Он дошел до края обрыва, легко обнаружил едва заметную тропинку, выбитую падающими камнями, затем, не раздумывая, развернулся и начал спускаться, помогая себе руками. Он даже что-то испытывал, когда камни обваливались под его ногами, но, несмотря ни на что, движения отличались такой ловкостью и точностью, которые никогда ранее не проявлялись. Несколько мгновений спустя он уже стоял у подножия скалы. Между изрезанными рифами отступающее море обнажило узкую полосу намытых булыжников с глубокими воронками. Жакмор поспешно направился к одной из них. Подкрался, выбрал удобное место, закатал рукава и склонился. Скрюченные пальцы едва касались воды.

Прошло несколько секунд. Маленькая желтая рыбка мелькнула в зеленом иле. Она почти не выделялась на растительном фоне заболоченной воронки, но Жакмор увидел, как трепыхались ее тонкие жабры, и его сердце радостно забилось.

Он резко выбросил руку вперед, схватил живность и поднес ее к лицу. Пахло очень вкусно.

Облизнувшись, он открыл рот и с хрустом откусил голову извивающейся рыбы.

Изумительно. А сколько их еще там, в этой луже, – пруд пруди!

IX

16 апреля

Ангель положил на верстак клепальник и наковальню, вытер рукавом пот со лба. Он только что закончил обшивку правого борта. Красные медные гвозди протянулись изящной линией по светлому дереву. Лодка обретала очертания. Пока она еще покоилась в дубовой колыбели, обращенной к морю; под откос скалы уходили два дубовых рельса.

Прямо здесь, в куче щепок и опилок, сваленных в углу мастерской, играли его дети. Развивались они невероятно быстро; все трое уже ходили, цокая маленькими железными подковами, правда, ступни Ситроэна еще чуть-чуть кровоточили по вечерам, зато подошвы более грубоватых Жоэля и Ноэля крепились изо всех сил и понемногу роговели кожей.

Ангель недоумевал: уж время полдничать, а няньки нет и нет. Детей ведь надо кормить. И тут он вспомнил, что у служанки сегодня выходной. Вздохнув, он посмотрел на часы. Иногда – правда, это случалось все реже и реже – Клементина все-таки забывала их покормить, и если он позволял в ее адрес хотя бы малейший упрек, она отвечала дерзко, со злобной уверенностью в своей правоте. При этом дети, принимая сторону матери, взирали на обескураженного Ангеля чуть ли не с иронией.

Вот и сейчас, разглядывая сыновей, он встретил мрачный взгляд Ситроэна и почувствовал себя неуютно. Ангель с досадой подумал, что они получили то, что заслуживали. Он был бы и сам не прочь их приласкать и потискать, но к нему за этим никогда не обращались.

«Им нравится чувствовать себя обиженными», – с горечью заключил он и подошел к детям.

– Пошли полдничать, карапузы, – позвал он.

Жоэль и Ноэль подняли головы и недовольно заурчали.

– Ачу Тину, – заныл Жоэль.

– Тину, – повторил Ноэль.

– Клементины здесь нет, – сказал Ангель. – Пойдем ее поищем.

Ситроэн гордо зашагал к дому. Ангель протянул руку двойняшкам, но они отказались от помощи. Подняв целое облако пыли, они выбрались из кучи щепок и опилок и неуклюже побежали за братом. Лицо Ангеля покрылось испариной, он начинал нервничать. Тем не менее пошел вслед за детьми, опасаясь многочисленных подвохов со стороны каверзного сада; несмотря на раздражение, он очень переживал бы, если б с ними что-нибудь случилось.

Детей он догнал уже внутри дома. Пронзительными выкриками Ноэль звал мать, Жоэль ему вторил.

– Довольно! – решительно оборвал Ангель.

Они, присмирев, затихли.

– Идите на кухню! – приказал Ангель.

Его удивило, что ничего не было готово. Уж полдник она могла бы приготовить! Он неумело посадил их перед чашками с молоком и тартинками – тут же началось шумное обжорство – и направился к выходу. В дверях он чуть не столкнулся с Жакмором.

– Вы не видели Клементину? – спросил он.

Психиатр по-кошачьи почесал за ухом.

– Мм… – протянул он, не желая себя выдавать.

– Бросьте ваши кошачьи замашки, – разозлился Ангель. – Можно подумать, вас это так сильно увлекает. Скажите лучше, где моя жена.

– Мне так неудобно… Я, видите ли, совершенно случайно зашел в столовую, – начал извиняться Жакмор, – и она была там…

– Ах вот как?! – рявкнул Ангель.

Он оттолкнул Жакмора и ринулся в столовую. Психиатр шел по следу. Он воздержался от комментариев, хотя было очевидно, что гнев Ангеля выражал не что иное, как досаду на свою собственную неспособность общаться с детьми.

На ходу Ангель сочинял резкую тираду. Он редко выходил из себя, и это всегда происходило из-за детей. Ему следовало больше заниматься их воспитанием. Его трясло от злости. Сердце бешено колотилось в груди. Издевается она, что ли…

Он распахнул дверь и застыл на пороге. Лежа на обеденном столе, со спущенными до коленей штанами, Клементина извивалась всем телом. Грудь вздымалась, кулаки судорожно сжимались. По глади стола взад-вперед скользили подрагивающие ягодицы. Бесстыдно раздвигались ноги, из приоткрытых губ вырывались слабые стоны. Ангель бестолково потоптался и попятился к выходу. Его лицо медленно принимало пунцовый оттенок. Он закрыл дверь и быстро вышел в сад. Жакмор остановился на крыльце, проводил Ангеля взглядом до поворота аллеи и вернулся на кухню.

– Интере-есно… – протянул он.

В считаные секунды он устранил последствия детского полдника. Пресытившиеся засранцы радостно лепетали. Он утер измазанные мордашки и вытолкнул грязнуль из кухни.

– Идите поиграйте с папой, – сказал он.

– Ачу… Тину, – потребовал Жоэль.

– Тину, – повторил Ноэль.

Ситроэн безмолвно направился в сторону сарая, братья поспешили за ним. Жакмор, насупившись, прислушался к звукам, доносившимся из сада, и нерешительно зашел в столовую. Перевернувшись на живот, Клементина продолжала непристойно извиваться. Психиатр принюхался, после чего с явным сожалением покинул столовую и поднялся к себе. Он вытянулся на кровати и попробовал замурлыкать – получилось довольно неубедительно. Несмотря на все старания, приходилось расписаться в собственной беспомощности. Кстати, умел ли мурлыкать черный кот, которого он пропсихоанализировал несколько недель назад? Он принялся размышлять о Клементине – тоже интересная тема. Может быть, надо было до нее дотронуться? Он понюхал свои пальцы. Пахло служанкой, но запах был вчерашним, а потому совсем не стойким. Вот сидит он здесь, на кровати. А как же та женщина, наверняка продолжающая бесноваться внизу? Он сел, встал, вышел на лестницу. Перед дверью в столовую остановился. Прислушался. Было тихо. Он вошел.

Полуголая Клементина, похоже, заснула; во всяком случае, она перестала дергаться и лежала теперь неподвижно, завлекающее выпятив ягодицы. Жакмор почувствовал себя как-то срамно. Он подошел поближе. Услышав шаги, она зашевелилась и приподнялась. Жакмор замер.

– Простите, – сказал он. – Мне показалось, что вы звали.

Она взглянула на него усталыми мутными глазами и спросила:

– Что я делала на этом столе?

– Мм… – промямлил Жакмор. – Не знаю. Вам, наверное, было жарко.

Только тут она заметила беспорядок в своем туалете.

– Какой-то кошмар, – начала она и, как Ангель несколько минут назад, покраснела до корней волос. – Скажите, а… – запнулась она на полуслове.

Села, даже не пытаясь прикрыть голые ноги.

– Чего уж тут… Что, вы меня никогда голой не видели?

Сбитый с толку Жакмор не знал, что и ответить.

– Я, наверное, буянила, – предположила она, начиная одеваться.

– Боюсь, что да…

– Ничего не понимаю, – сказала Клементина. – Собиралась приготовить детям полдник, и вот… я здесь.

Она ощупала свой затылок.

– Я помню, что упала на этот стол. Вон шишка какая.

– Здорово же вы суккубнулись, – высказался психиатр.

Она подтянула штаны и пригладила растрепанные волосы.

– Ну да ладно, бывает, – заключила она. – Не думала, что меня так прихватит. Пойду готовить полдник.

– Они уже пополдничали, – сказал Жакмор.

Лицо Клементины помрачнело.

– Кто их накормил?

– Ваш муж, – ответил Жакмор. – А я вытер им мордашки.

– Ангель сюда заходил?

– Да, – ляпнул Жакмор.

Она быстро прошла мимо него и вышла в сад. Свернув на аллею, она уже почти бежала. Жакмор, поднимаясь к себе, шевелил мозгами – мыслил. А значит, существовал. Но обособленно.

Х

Ангель взял в руки клепальник и приступил к другому борту. Он приставлял наковальню с внутренней стороны борта, когда появилась раскрасневшаяся от быстрой ходьбы Клементина. Увидев мать, двойняшки радостно завизжали. Ситроэн подошел к ней и взял ее за руку. Ангель поднял глаза, оценил ситуацию и насторожился.

– Кто их накормил? – спросила она.

– Я, – сухо ответил Ангель.

Она была удивлена его тоном.

– А по какому праву?

– Хватит! – отрезал Ангель.

– Я спрашиваю, по какому праву ты взялся кормить детей, если было раз и навсегда решено, что ты ими заниматься не будешь?

Клементина не успела даже закончить фразу, как на нее посыпались затрещины. Она зашаталась. Ангель, бледный как простыня, затрясся от ярости.

– Всё! – гаркнул он.

Казалось, он успокоился, она поднесла дрожащую руку к щеке.

– Я сожалею, – наконец произнес он. – Но ты заходишь слишком далеко.

Дети подняли крик. Ситроэн наклонился, подобрал с земли гвоздь и изо всех сил всадил его в ногу Ангелю. Тот даже не пошевелился. Клементина расхохоталась навзрыд.

– Довольно! – отчеканил Ангель.

Она замолчала.

– А вообще-то, – продолжил он, – я сожалею только о том, что бил не изо всех сил.

Клементина покачала головой и пошла к дому. Дети семенили за ней. Ситроэн оборачивался и бросал на отца злобные взгляды.

Ангель задумался. Он мысленно прокручивал только что произошедшую сцену и нервно морщился; потом вспомнил, как жена лежала на обеденном столе, и краска залила его лицо. Он знал, что больше никогда не вернется домой. В сарае имелось достаточно опилок, чтобы мягко спать, да и ночи стояли теплые. Он почувствовал какое-то жжение в левой ноге, наклонился и выдернул гвоздь с маленькой золотой шляпкой; на холщовой штанине раздавилось бурое пятнышко величиной с клопа. И смех и грех. Жалкие опарыши.

XI

20 мая

С тех пор как Ангель переселился на свою верфь, Жакмор старался держаться от дома подальше. Он чувствовал себя неловко в присутствии Клементины. В ней было слишком много материнского, и проявлялось оно весьма необычно. Дело не в том, что психиатр усматривал в этом что-то непристойное – говоря о своей пустоте, а следовательно, о полном отсутствии понятий этического свойства, он совсем не лукавил, – просто это стесняло его физически.

Жакмор лежал в углу сада посреди буйных зарослей квашне-рыльника, отвар которого придает даже самым робким невероятную силу и решительность. Рассеянно пожевывая краеугольный стебель, он поджидал Беложопку, призванную провести с ним остаток этого ничем не выделяющегося дня. Мысль о выделении заставила Жакмора ощупать ширинку: безупречна ли? Как правило, при подобных исследованиях венцом дела неизбежно оказывался психиатров конец.

Услышав, как зашуршал гравий, он приподнялся. Появилась служанка в тяжелом шушуне – эдакая дородная плоскошлепая увальня. Она подошла поближе и плюхнулась рядом с психиатром.

– Работу закончила? – спросил он.

– Закончила, – вздохнула она. – И детей уже уложила.

Она начала расстегивать платье, но Жакмор остановил ее.

– Может, поговорим чуть-чуть? – предложил он.

– Не для того я сюда пришла, – ответила она. – То самое – пожалуйста, но без разговоров.

– Я хочу у тебя спросить только одну вещь, – сказал он.

Она разделась и села на траву. В этом укромном уголке сада они были как в шкатулке. Опасаться чьего-либо появления не приходилось; ни Ангель, ни Клементина сюда никогда не заходили. Жакмор раздевался медленно, испытывая терпение служанки. Она старалась не смотреть в его сторону. Их голые тела несуразно смотрелись на травяном фоне. Она легла на живот, затем встала на четвереньки.

– Ну, чего ж вы? – позвала она.

– Тьфу! – разозлился Жакмор. – Как меня достала эта идиотская поза.

– Да ладно вам, – отозвалась она.

– Это просто невыносимо, – сказал он.

И резким толчком опрокинул ее навзничь. Не дав ей времени перевернуться, прижал ее к земле и лег на нее всем телом. Она яростно вырывалась.

– Нет! – закричала она. – Только не это! Не надо так! Насильник!

Жакмор не ослаблял хватку.

– Я тебя отпущу, – сказал он. – Но сначала скажи мне, почему ты не хочешь по-другому?

– Не хочу, – промычала она.

Он нажал на нее еще сильнее. Он мог запросто овладеть ею в любую секунду.

– Если не скажешь, я это сделаю прямо так.

Она захлюпала, залепетала, задыхаясь от злости.

– Нет… Отстаньте от меня… Я не хочу. Вы такой противный!

– Ничего себе! – возмутился Жакмор. – Ты что, спятила?

– Я ничего не скажу!

– Скажешь!

Он склонился над ней и схватил зубами ее сосок.

– Если не скажешь, я его откушу, – пригрозил он, еле шевеля языком.

Его так и распирало от смеха. Силы уходили. Он слегка сжал зубы, она вскрикнула и зарыдала уже по-настоящему. Воспользовавшись своим преимуществом, он ею безжалостно овладел.

– Я скажу, – заскулила она. – Только слезьте с меня. Сейчас же. Сейчас же.

– Ты скажешь мне все? – спросил Жакмор.

– Честное слово, – выпалила она. – Отпустите… Ну… Ну же…

Жакмор отпустил ее и откинулся на спину. Дышал он тяжело. Победа далась нелегко. Она села на траву.

– Теперь говори, – сказал он. – Или я начну снова. Почему ты делаешь это именно так? В чем смысл?

– Я делала так всегда.

– Всегда – это когда?

– С самого начала.

– А с кем в первый раз?

– С отцом.

– А почему на четвереньках?

– Он сказал, что не хочет на меня смотреть. Не может.

– Ему было стыдно?

– Мы такого не знаем, – сурово ответила она.

Девушка закрывала груди руками, широко раздвинутые ноги оставались неприкрытыми. «Вот оно, целомудрие», – подумал Жакмор.

– Сколько тебе было?

– Двенадцать.

– Теперь понимаю, почему он боялся на тебя смотреть.

– Нет, не понимаете, – возразила она. – Он сказал, что не хочет, потому что я уродина. А коли мой отец так сказал, значит так оно и есть, а из-за вас я пошла супротив отца, и теперь я – скверная дочь.

– А тебе-то нравится?

– Что?

– Ну, то, как ты это делаешь?

– Нравится не нравится, чего говорить-то, – проворчала она. – Так вы будете или нет?

– Буду, но не все время в одной и той же позе, – сказал Жакмор. – Даже совершенство надоедает.

– Вы прямо как скотина, – сказала служанка.

Она встала и зашарила по траве в поисках своего платья.

– Ты что?

– Я ухожу. Мне стыдно.

– Ты-то здесь ни при чем.

– При чем, – сказала она. – Я не должна была с самого начала.

– Если бы ты мне побольше рассказывала, я бы старался щадить твою легкоранимую психику, – заметил Жакмор. – Но ты такая неразговорчивая.

– Правильно мне хозяйка наказывала, – вновь заныла она. – Видеть вас больше не хочу.

– Подумаешь, – отозвался психиатр. – Как-нибудь обойдусь.

– И больше ничего вам не скажу. Я не нанималась угождать вашим скабрезным причудам.

Жакмор усмехнулся и принялся одеваться. Он даже и не надеялся всерьез пропсихоанализировать эту дурочку. Ничего, найдутся другие, еще и поинтереснее. Он обулся, встал. Она все еще хныкала.

– Пошла вон, – отчетливо произнес психиатр.

Шмыгая носом, служанка удалилась. И уж конечно, переполненная презрением. Подумав, что в этом смысле анализ удался, Жакмор улыбнулся. Затем, ловко подпрыгнув, поймал на лету зазевавшуюся бабочку и проглотил ее с чувством глубокого удовлетворения.

XII

13 июля

Из столовой хорошо просматривалась мощенная гравием площадка перед домом; там резвились уже накормленные, но еще не уложенные тройняшки, так как служанка кормила взрослых. Жакмор, на которого возлагалось наблюдение за детьми, сидел лицом к окну. Клементина, сидя напротив него, рассеянно крошила гренки и скатывала хлебные шарики: занятие довольно неблагодарное, если, конечно, считать это занятием (а это действительно занятие). В последнее время они виделись практически только за обеденным столом. Похоже, Клементине хотелось, чтобы Жакмор и дальше продолжал у нее жить, но в разговорах она ограничивалась бессодержательными высказываниями, а он, со своей стороны, не осмеливался затрагивать личные проблемы.

Насупившаяся Беложопка молча поставила перед Жакмором огромное блюдо. Он снял крышку и галантно предложил:

– Клементина, прошу вас.

– Нет, это вам, – сказала она, лукаво улыбаясь. – Специально для вас. Деликошатина.

Он присмотрелся.

– Но… это же потроха! – радостно воскликнул он.

– Совершенно верно. Отварные, – уточнила Клементина.

– Я бы предпочел сырые, – заметил Жакмор, – но оказанное внимание так приятно… Клементина, вы просто ангел!

– Я очень хорошо к вам отношусь, – сказала она, – но есть сырое в моем присутствии не позволю.

– Конечно, – согласился Жакмор, положив себе изрядную порцию. – Лучше поговорим о потрохах. Назло всем птицам и мышам!

– Я довольна, что вам нравится, – произнесла она.

– Птицы – это, конечно, недурно, – продолжал Жакмор, – но эти ужасные перья!

– Да, действительно, – согласилась Клементина. – Это обратная сторона медали. Ну а мыши?

– Исключительно забавы ради, – признался Жакмор. – И совсем невкусно.

– Зато это расширяет ваш вкусовой кругозор, что можно только приветствовать, – сказала она. – А кого вы сейчас исследуете?

– Какое трогательное внимание, – съязвил Жакмор. – Вы же прекрасно знаете, что ваша служанка меня отвергла.

– Знаю, – ответила она. – И должна признаться, что очень этому рада. Ну а в деревне вы что-нибудь нашли? Вы же туда часто наведываетесь, не правда ли?

– Какое там! – отмахнулся Жакмор. – Похвалиться, в общем-то, нечем. Разве что частенько навещаю Сляву.

– Я спрашиваю вас о женщинах, – уточнила Клементина.

– Вот уж что меня совсем не интересует, – скривился Жакмор. – А вы знаете, что кот был кастрирован? Я не уверен, но вполне возможно, что это на меня как-то повлияло.

Он лгал.

– А я вам говорю, что интересует, – возразила Клементина.

Жакмор посмотрел на тройняшек, которые тупо ходили по кругу, дыша друг другу в затылок.

– Давайте поговорим о чем-нибудь другом, – предложил он.

– Это вы рылись в моем платяном шкафу? – внезапно спросила она.

Жакмор опешил:

– Простите, не понял…

– Вы что, плохо слышите?

– Нет, – ответил он. – Это не я. Что я могу искать в ваших шкафах? У меня достаточно одежды.

– Ну… это не так уж важно, – заверила она. – Может быть, я ошибаюсь. Мне показалось, что кто-то постоянно трогает все вокруг. Разумеется, нет никаких оснований подозревать в этом вас.

Он кивнул в сторону служанки, которая в этот момент повернулась к ним спиной.

– Нет! – сказала Клементина. – Исключается. Да и зачем ей это скрывать? Впрочем, мне все равно. Я их никогда не надеваю.

Почти никогда.

XIII

24 июля

– Все, – выдохнул Ангель, выпрямляясь.

Он только что подпилил клин, удерживающий лодку на рельсах. Все было готово. Десятиметровое суденышко из светлого дерева с задранным, как у финикийского трахальщика, ростром, снабженное легким балансиром, бронзовые крепления которого ослепительно сверкали вдоль корпуса. На пузатом мостике пока красовалась одна лишь низкая рубка. Жакмор наклонился и заглянул под лодку. Одиннадцать пар подвижных деревянных ног были приделаны к днищу по всей длине корпуса.

– Должна идти быстро, – заметил он.

– Да, ничего, – промолвил Ангель.

– Для дилетанта, – похвалил Жакмор, – очень даже неплохо.

– Я не дилетант, – ответил Ангель.

– Ну, хорошо, – уступил Жакмор, – для профессионала очень даже неплохо.

– Я не профессионал, – сказал Ангель.

– Кто же вы тогда? – раздраженно спросил Жакмор.

– Только не приставайте ко мне с вашими вопросами. Что за скверная привычка!

Жакмор мог бы, конечно, рассердиться, да темперамент не тот. Главное – найти подходящие слова. Для прощания. Перед отплытием. Надолго. На не очень надежной лодке. Хоть и с одиннадцатью парами ног. Чего уж тут.

– А с женой отношения не изменились?

– Нет, – процедил Ангель. – Она просто…

Он запнулся.

– Ладно. Ничего не попишешь. Женщины и мужчины живут в разных измерениях. Но я ни о чем не жалею.

– А дети?

– К счастью, я их недостаточно хорошо знаю. Так что страдать не придется.

– Им вас будет недоставать, – заметил психиатр.

– Знаю, – сказал Ангель. – Но в жизни всегда чего-то недостает. Так пусть недостает чего-то важного.

– Дети, выросшие без отца… – начал Жакмор.

– Послушайте, – прервал его Ангель. – Дело это решенное. Я ухожу. Все.

– Вы утонете, – предрек Жакмор.

– На такую удачу я даже не рассчитываю.

– До чего же вы банальны, – презрительно протянул Жакмор.

– Сладострастно банален, – дополнил Ангель.

– Даже не знаю, что вам и сказать.

– Меня это не удивляет, – съязвил Ангель. – Теперь моя очередь задавать вопросы. На какой стадии ваши великие проекты?

– Ни на какой, – признался Жакмор. – За все это время лишь одна кошка, и больше ничего. Как-то попробовал собаку, но из-за пропсихоанализированной кошки возник пренеприятнейший инцидент; пришлось на этом остановиться. Мне нужны люди. Мужчины или женщины. Короче, человеческие существа.

– А с кем вы общаетесь сейчас?

– Должен познакомиться со служанкой кузнеца. Через галантерейщицу.

– Так вы теперь ходите по галантерейщицам?

– Ну, портниха. Да какая разница? Хотя это даже забавно. Ведь все платья вашей жены шьет она, не так ли?

– Вовсе нет, – возразил Ангель. – Клементина все привезла с собой. И в деревню она никогда не ходит.

– Ну и зря, – сказал Жакмор. – Там очень даже интересно.

– Ой-ой-ой, – засмеялся Ангель. – Вы из-за этой деревни совсем голову потеряли.

– Да, но это так интересно. Во всяком случае… да… ну конечно! Разве это не любопытно? У портнихи есть все модели платьев вашей жены. Всех платьев, которые я на ней видел.

– Да ну? – отозвался Ангель без особого интереса и оглядел лодку. – Мне пора. Хотите проверить ее вместе со мной?

– Вы же не можете вот так вот взять и уплыть…

– Могу. Вот возьму и уплыву. Но не сегодня.

Он подошел к надпиленной подпорке, размахнулся и точным ударом кулака сломал деревянный брус. Раздался громкий скрежет. Лодка задрожала и тронулась. Смазанные жиром дубовые рельсы спускались через весь сад и резко уходили к морю. Лодка стрелой понеслась вниз и скрылась в облаке дыма; завоняло растопленным жиром.

– Она должна быть уже на воде, – сказал Ангель, выждав несколько секунд. – Прокатиться не желаете? Посмотрим, как она держится.

– Смело, – оценил Жакмор. – С такой высоты!

– Так и надо, – уверенно произнес Ангель. – Чем выше, тем краше.

Они спустились по крутому склону, правда, не так быстро, как лодка. Погода была чудная, и скала купалась в запахах трав, гудела от шебуршания насекомых. Ангель дружески обнял Жакмора. Психиатр чувствовал себя неловко. Он относился к Ангелю с симпатий и переживал за него.

– Будьте осторожны, – попросил он.

– Конечно.

– У вас есть провизия?

– Я взял воду и удочки.

– И все?

– Буду ловить рыбу. Море рожает и вскармливает.

– Ага! Вот он, комплекс! Вам роды спать не дают, – взорвался Жакмор.

– Как пóшло! – ответил Ангель. – Знаю, знаю. Роды, материнство, вижу, куда вы клоните. Идите лучше психоанализировать своих недоумков. Матери у меня уже вот где сидят!

– Потому что эта оказалась вашей женой, – сказал Жакмор. – А по своей вы тоскуете.

– Нисколько. Да у меня и матери-то нет.

Они стояли на краю обрыва. Ангель ступил первым на узкий выступ, спускающийся под откос. Лодка оказалась прямо под ними. У самой воды рельсы выгнулись, и их концы приняли горизонтальное положение. Учитывая скорость спуска, лодку должно было вынести далеко, метров на триста от берега, не меньше. Психиатр высказал свои соображения по этому поводу.

– А швартов на что? – ответил Ангель.

– Ну да, – согласился Жакмор, ничего не понимая.

Под их ногами галька отозвалась многоголосым эхом. Ангель ловко поймал конец легкого и эластичного троса. Лодка медленно приближалась к берегу.

– Залезайте, – сказал Ангель.

Жакмор подчинился. Лодка закачалась. Теперь она казалась намного больше. Ангель прыгнул на палубу и скрылся в рубке.

– Я поднимаю балансир, – крикнул он, – и мы отправляемся.

– Вы что, серьезно? – всполошился Жакмор.

Ангель выглянул из-за рубки.

– Не бойтесь, – улыбнулся он. – Серьезно будет через неделю. А пока я еще не готов. Сегодня только испытываем.

XIV

27 июльня

Столько раз Жакмор ходил по этой дороге в деревню, что приелась она ему – постылая, как коридор психушки, иль голая, как свежевыбритый подбородок. Простейший путь, прямой, как линия, он линия и есть, без глубины существенной, а значит, как бы и не существует вовсе. И сокращался этот путь привычными шагами и вновь несущими стопами (несущими не в смысле отрицания сути, а в смысле – те, которые несут). Перепутывать предстояло ему, переставлять, но мало того, перемешивать, что еще лучше, паразитов буквенных и логических, дабы преодолеть ее, дорожищу, не скучая на ходу мыслями несложными. И все же всякий раз он доходил до самого конца. И пел при этом.

А сколько их еще у него, сочных, сочиненных, сочиняющихся, Жакмор бедный, бездонный, бездумный, без ума, но с песнями, да ведь сам себя не послушаешь. Итак, он достиг выше и не раз уже упомянутой деревни, и тяжелое деревенское небо обрушилось ему на голову, накрыло его целиком, и вот он уже у лавки галантерейщицы, – как ему казалось, – а на самом деле портнихи, работницы на редкость прилежной.

– Тук-тук.

– Войдите.

Жакмор вошел. Внутри было сумрачно, как и во всех деревенских домах. В глубине помещения высвечивалась надраенная до блеска утварь. На полу из истертых плит тускло-красного цвета – обрезки ткани, обрывки ниток, обсыпки проса для куриц, обсевки овса для петуха и обжимки жмыха для желающих.

Старая портниха оказалась и вправду пожилой швеей, корпящей над женским платьем.

«Так», – сказал себе Жакмор.

– Вы работаете по заказу Клементины? – спросил он для очистки совести, этого плотно закутанного органа, который запятнать трудно, а отмыть легко, достаточно только задать несколько вопросов.

– Нет, – ответила она.

В этот момент Жакмор увидел кузнеца и любезно его поприветствовал: «Здравствуйте!»

Тот вышел из темного угла. Вид у него был, как всегда, впечатляющий, но сейчас, благодаря расплывшимся в темноте формам, размеры увеличились, а впечатление еще больше усилилось.

– Зачем пожаловали? – спросил он.

– Увидеться с портнихой.

– Вам здесь нечего делать, – заявил кузнец.

– Я хотел понять, почему так получается, – пояснил Жакмор. – Ведь платья, которые носит Клементина, шьет она, и это меня заинтриговало.

– Зря стараетесь, – ответил коваль. – Платья не патентованные, шить их может кто угодно.

– Но нельзя же слизывать все модели подряд, – сурово возразил Жакмор. – Это просто неприлично.

– Только без скабрезностей, – сказал кузнец.

Руки у него были действительно огромные. Жакмор почесал подбородок, посмотрел на пузырящийся потолок и подвешенные к нему липкие ленты с мертвыми мухами.

– Ладно, но сколько же можно шить?! – удивился он.

– Эти платья заказываю я, – угрожающе произнес кузнец. – И плачу за них тоже я.

– В самом деле? – переспросил Жакмор, поддерживая светскую беседу. – Не иначе как для вашей молодой очаровательной супруги?

– Не имеется.

– Гм, гм… – запнулся Жакмор. – Но позвольте, с каких моделей она их копирует?

– Она их не копирует, – сказал кузнец, – она их видит. И делает их такими, какими они ей видятся.

– Ха-ха, – засмеялся Жакмор. – Только не надо мне заливать!

– Я никому ничего не лью, – откузьмил кузнец.

Вглядевшись в лицо старой портнихи, Жакмор только сейчас понял, что на ее закрытых веках были нарисованы глаза. Заметив удивление психиатра, кузнец пояснил:

– Нарисованные глаза – это для того, чтобы с улицы никто ничего не заметил. Если бы вы не вошли, вы бы тоже ничего не заметили.

– Но я постучал, – сказал Жакмор.

– Да, – признал кузнец. – Но она же не видит, вот и сказала «Войдите!» – не зная, что это были вы.

– Но она все же сказала: «Войдите!»

– Просто эта старая курва хорошо воспитана.

В течение всего разговора портниха доделывала рюшки на поясе белого пикейного платья, которое Клементина надевала накануне.

– Неужели она работает с закрытыми глазами? – допытывался Жакмор, зная наперед ответ и лишь желая в нем удостовериться.

– Нельзя говорить, что глаза закрыты, – обковалил коваль. – Глаза не могут быть закрыты только потому, что опущены веки. Они открыты вовнутрь. Если вы открытые двери завалите огромным валуном, то двери от этого не закроются. И окна тоже. Чтобы видеть на расстоянии, не глаза нужны, нет, а вы вообще в этом ничего не смыслите.

– Ну и ну, – опешил Жакмор. – Если вы считаете, что в этой белиберде есть хоть капля смысла, то с вашей стороны это просто наглость.

– Нет у меня никакой стороны, – сказал кузнец. – И ничего я вам не считаю. Не отвлекайте эту старую шмару и оставьте нас в покое.

– Ладно, – произнес Жакмор. – Ладно. Пусть!.. Я ухожу.

– Скатертью дорога, – благословил кузнец.

– До свидания, господин Жакмор, – попрощалась портниха.

И как Парка, чьи ножницы остались у точильщика, перекусила нитку зубами. Оскорбленный Жакмор гордо направился к выходу и уже у самой двери нанес противнику ответный удар:

– А я отпердолю вашу служанку.

– Сделайте одолжение, – усмехнулся кузнец. – Я ее уже давно отпердолил и могу вас огорчить, она так себе. И задницей не вертит.

– Я буду вертеть за двоих, – отпарировал Жакмор, – и пропсихоанализирую ее напоследок.

Он гордо вышел на улицу. Мимо него, похрюкивая, промаршировали три свиньи. И пнул как следует по последней поросячьей заднице, что имела вид порочный, и вновь поплелся по дороге.

XV

27 июльня (позднее)

Служанка по имени Красноноска делила чердак с часто сменяющимися подмастерьями: надрываясь в кузнице, они дохли как мухи, она же – двужильная – держалась молодцом. Даже высыпалась, так как в последнее время хозяин перестал орошать своими буйными извержениями ее девическую постель. Ухайдаканный подмастерье в орошатели и вовсе не годился: в его-то состоянии… Выжатая губка, тряпка, мочалка. Сразу же засыпал. А наутро спускался в засаленную и прокопченную, несмотря на все старания Красноноски, мастерскую. Вот и сейчас он находился в кузнице; вошедший Жакмор обнаружил его у горна, в котором тот поддерживал огонь.

– Здравствуй, мальчик, – произнес Жакмор, подходя поближе.

Тот пробормотал «здрасте» и закрыл рукой лицо; согласно потешному обычаю, проходящие мимо посетители отвешивали подмастерью оплеуху – раз он бил по железу, то кто-то же должен был, справедливости ради, давать ему сдачи.

– Хозяина нет, – с уверенностью сказал Жакмор.

– Нет, – подтвердил подросток.

– Ладно, тогда я пошел, – сказал Жакмор.

Он вышел, повернул налево, обошел дом, пересек двор, поднялся по внешней деревянной лестнице и очутился в темном коридоре, обитом досками. Справа, под скосом крыши, находилась комната Красноноски. Прямо, за большой дверью, располагался хозяин; его жилище занимало три четверти этажа, растягивалось влево и отчасти вправо, превращая комнату служанки в смежный чулан, отделенный от господских покоев лишь деревянной перегородкой, – просто, но практично.

Жакмор вошел без стука. Девушка сидела на кровати и читала газету семилетней давности. Новости приходили в деревню с опозданием.

– Ну что, приобщаемся к культуре? – начал психиатр.

Вид у него был по-детски жизнерадостный, естественный, совсем как у чулок, натянутых на насос, который выкачивает навозную жижу.

– Что, уж и почитать нельзя? – огрызнулась Красноноска.

«Как все-таки трудно с этими крестьянами», – подумал Жакмор.

Комната Красноноски изяществом не отличалась. Замытый пол, голые, побеленные известью стены и потолочные балки, стропилами переплетенные, решетками спутанные и дробным шифером повязанные. Внушительный слой пыли. Меблировка: кровать и стол, на нем – ведро с водой для всевозможных целей. В углу – сундук с жалкими служанкиными пожитками.

Этот монастырский аскетизм раззадоривал Жакмора, щекотал в нем сладострастие и теловожделение атеиста, коим он и являлся, судя по всему, но судить было некому.

Он сел рядом с ней на скрипящую железную кровать… Больше некуда.

– Что ты интересного поделывала за это время? – спросил он.

– Да ничего, – ответила она.

Дочитала до конца страницу, сложила газету и сунула ее под подушку.

– Раздевайся и ложись на кровать! – приказал Жакмор.

– Ну вот! – сказала девушка. – Если вернется хозяин, мне придется снова одеваться, чтобы разогреть ему суп.

– Сейчас не вернется, – возразил Жакмор. – А потом, его дома нет, он у портнихи.

– Ну придет потом, – сказала служанка и, подумав, добавила: – Хотя… бояться нечего.

– Почему?

– Он всегда возвращается оттуда каким-то… А почему вы хотите, чтобы я разделась?

– Это непременное условие для успешного психоанализа, – глубокомысленно изрек Жакмор.

Она покраснела и затеребила воротник.

– Ой!.. – прошептала она, потупив взор. – Даже хозяин никогда этого со мной не делал.

Жакмор нахмурился. Что она имела в виду? И как бы у нее узнать?

– Ну… – запнулась она. – Даже не знаю, чистая ли я для этого… вам будет неприятно…

Жакмор задумался… «Шифрованный язык…»

– Психоанализ… – начал он.

– Подождите, – попросила она. – Я сейчас.

Служанка встала, подбежала к сундуку, вытащила оттуда старую штору и завесила ею круглое окошко, через которое свет проникал в комнату. Голубые сумерки придали чердаку вид подвала.

– Кровать будет скрипеть, – заметил Жакмор, решив отложить психоанализ на потом. – На пол можно положить подстилку.

– Да, – отозвалась она, задыхаясь от возбуждения.

Он чувствовал, как комната пропитывается запахом ее пота.

Она наверняка вся влажная. Довольно-таки соблазнительно.

XVI

27 июльня (еще позднее)

Тяжелые шаги на деревянной лестнице вывели их из оцепенения. Жакмор отклеился и высвободился, служанка продолжала лежать на подстилке, частично съехав на пол.

– Это он… – еле слышно прошептал он.

– Он сюда не придет, – сказала она. – Он идет к себе.

Она пошевелилась.

– Перестань! – осадил ее Жакмор. – Я больше не могу.

Она замерла.

– Вы ведь еще будете меня пси… аналировать? – спросила она хриплым голосом. – Мне это нравится. Как хорошо!

– Да-да, – кивнул Жакмор. От его возбуждения не осталось и следа.

Пришлось прождать минут десять, пока желание вернулось на свое место. У женщин нет никакого чувства такта.

Шаги хозяина затрясли весь коридор. Со скрипом открылась и хлопнула дверь. Жакмор встал на колени и прислушался. На четвереньках тихонько подполз к стене. Внезапно тонкий луч света ударил ему в зрачок. Наверное, выпавший сучок. Продвигаясь к источнику света, ощупывая луч рукой, психиатр нашел дырку в перегородке и, помедлив немного, прильнул к ней. Но сразу же отпрянул. Ему почудилось, что его видели так же хорошо, как видел он. Но разум свое взял, и соглядатай возвратился в исходное положение.

У самого отверстия находилась кровать кузнеца. Странная низкая конструкция. Одеяла на ней не было. Матрас да натянутая простыня, вот, собственно, и все; отсутствовал даже обязательный для деревенских постелей пухлый пуфик, обтянутый красной кожей.

Дальше взору открылся стоящий спиной голый по пояс кузнец. Казалось, он был занят чем-то очень важным. Затем в поле зрения попали его руки, они поднялись и опустились, как будто по чему-то похлопывая. Взялись за пояс и расстегнули пряжку; штаны упали, открыв психиатру огромные узловенозные ноги, мохнатые, как пальмовые стволы. Грязные хлопчатобумажные трусы не заставили долго ждать. Жакмор услышал какой-то шепот. Но слушать и смотреть одновременно было совершенно невозможно.

Кузнец вытащил ноги из трусов и штанов, болтая руками, развернулся и направился к кровати. Сел. Жакмор снова откинулся назад, испугавшись неожиданной близости. Но, не в силах удержаться, опять прильнул к отверстию. Он застыл и не пошевелился, даже почувствовав сзади себя Красноноску; только пусть попробует ему помешать, получит ногой прямо по репе. А потом он вообще перестал что-либо чувствовать, так как его сердце остановилось. Он увидел то, что спина кузнеца скрывала от него все это время. Перед ним предстала выкованная из стали и бронзы точная копия Клементины, одетая в белое пикейное платье. Кукла медленно шагала по направлению к кровати. Невидимая Жакмору лампа освещала точеные черты лица, гибкие руки, отполированная до шелковистости металлическая кожа блестела, как бесценный алмаз.

Кукла остановилась. Кузнец тяжело задышал в предвкушении. Стальные руки уверенно поднялись к воротнику и легко разорвали платье. Обрывки белой ткани упали на пол. Завороженный Жакмор разглядывал упругие груди, подвижные плечи, на удивление гибкие суставы плеч и коленей. Кукла медленно легла на кровать. Жакмор отпрянул и, грубо оттолкнув служанку, старающуюся его опять задействовать, лихорадочно зашарил по полу в поисках своих штанов. В кармане лежали его наручные часы. При слабом свете, проникающем через окошко, он различил положение стрелок: без четверти пять.

После того как Жакмор застал Клементину в столовой, каждый день в полпятого она уединялась в своей комнате для того, чтобы слегка, по ее словам, вздремнуть. Значит, в тот момент, когда стальные ягодицы копии погружали кузнеца в глубокий экстаз, в доме на скале, терзая ногтями простыни и тяжело дыша, удовлетворял себя оригинал – сама Клементина.

Жакмор чувствовал, как его охватывает возбуждение, он подошел к стене и, не раздумывая ни секунды, заглянул в дырочку. При этом его рука ощупывала тело обрадованной, но так ничего и не понимающей Красноноски. «До чего ж цивилизованный народ эти крестьяне», – думал Жакмор, не отрывая глаз от кузнеца.

XVII

39 июльня

По щиколотку в воде, с подвернутыми штанами и ботинками в руке, Жакмор недоумевающе рассматривал лодку. Он ждал Ангеля, лодка ждала тоже. Ангель, одетый в морское – желтое, брезентовое, непромокаемое, – спускался к берегу с одеялами и последним бидоном с водой. Он быстро пересек полосу гальки и подошел к Жакмору.

Тот чувствовал себя неловко.

– Так и будете стоять с ботинками в руках? – усмехнулся Ангель. – Вы похожи на принарядившегося пахаря.

– Мне наплевать, на кого я похож, – ответил психиатр.

– И оставьте в покое свою бороду.

Жакмор вышел на берег и поставил ботинки на большой валун. Подняв голову, он увидел стремительно уходящие за скалу рельсы.

– Когда я на это смотрю, мне становится так грустно, – признался он.

– Будет вам, – успокоил его Ангель. – Ничего страшного.

Он ловко пробежал по сходням и поднялся на борт. Жакмор не двигался.

– А зачем вам горшки с цветами? – спросил он.

– Что, я не имею права взять с собой цветы? – ощетинился Ангель.

– Имеете-имеете, – уступил Жакмор. – А чем вы будете их поливать?

– Водой, – сказал Ангель. – А потом, знаете, на море тоже идут дожди.

– Наверняка, – согласился психиатр.

– Не стройте такую физиономию, – сказал Ангель. – Глядя на вас, хочется плакать. Можно подумать, что вы теряете друга!

– Так оно и есть, – ответил Жакмор. – Я успел вас полюбить.

– Я тоже, – сказал Ангель. – Но все-таки ухожу. Любовь к одним – недостаточный повод для того, чтобы остаться, зато неприязнь к другим – вполне достаточная причина, чтобы уйти. Лишь скверна заставляет нас действовать. Мы трусливы.

– Не знаю, трусость это или нет, – сказал Жакмор, – но на сердце тяжело.

– Чтобы не было слишком тяжело, я привнес в путешествие легкое ощущение опасности: отсутствие продуктов, небольшая дырка в корпусе и ограниченное количество питьевой воды. Ну как, легче?

– Ненормальный, – зло буркнул Жакмор.

– Таким образом, – продолжал Ангель, – с моральной точки зрения это будет трусостью, а с материальной – храбростью.

– Это не храбрость, это глупость, – прервал его Жакмор. – Не надо смешивать одно с другим. А потом, в моральном плане что в этом трусливого? Если вы кого-то не любите или перестаете кого-то любить, это вовсе не значит, что вы трусите. Просто так получается, и все.

– Мы сейчас снова запутаемся, – остановил его Ангель. – Каждый раз, когда мы начинаем беседовать, нас заносит в глубокомыслие. У меня появляется еще одна причина для ухода: так я не смогу подавать вам плохие идеи.

– Можно подумать, что остальные подают мне хорошие, – пробормотал Жакмор.

– Да, это правда, простите меня. Я совсем забыл о вашей пресловутой пустоте.

Ангель усмехнулся, юркнул внутрь лодки – там что-то заурчало – и тотчас оттуда вынырнул.

– Все в порядке, – сказал он. – Я готов. Впрочем, даже лучше, что она воспитает их одна. Я бы все время оспаривал ее решения, а мне так ненавистны эти споры.

Жакмор смотрел на светлую воду, которая увеличивала размеры гальки и водорослей. Красивое море почти не шевелилось; еле слышный всплеск, лопнувший пузырек в растворе мокрых губ.

Он опустил голову.

– Да, вот еще что… – спохватился он. – Не устраивайте фарса.

– У меня это никогда не получалось, – сказал Ангель. – Теперь, хочешь не хочешь, надо нагонять. Я больше не могу отступать.

Он спустился с мостика и вынул из кармана спичечный коробок. Наклонился, чиркнул спичкой и поджег просмоленную щепку, вылезающую из последней шпалы.

– А вам, – отметил он, – не придется больше об этом думать.

Он следил за голубым огненным язычком, вылизывающим деревянный рельс. Вспыхнуло и устремилось вверх пожелтевшее пламя. Затрещало почерневшее дерево. Ангель поднялся на борт и скинул трап на песчаный берег.

– Вы не берете его с собой? – отвернувшись от горящих рельс, спросил Жакмор.

– Не понадобится, – ответил Ангель. – Хочу вам признаться: я не переношу детей. До свидания, старина.

– До свидания, сукин сын.

За спиной Жакмора фыркал и чихал огонь. Ангель улыбался, но его глаза подозрительно блестели. Он спустился в рубку; раздалось чудовищное бульканье, и деревянные ноги забили по воде. Ангель поднялся на капитанский мостик и встал у штурвала. Корабль отчалил и стал быстро удаляться от берега; сначала, по мере увеличения скорости, над волнами поднялась ватерлиния, затем, при достижении оптимального режима, стало видно, как, легкий и хрупкий, он шагает, вспенивая водную гладь. Ангель, превратившийся на таком расстоянии в маленького игрушечного капитана, поднял руку. Жакмор махнул ему в ответ. Проплыло шесть часов вечера. Огонь бушевал вовсю, и – чем не повод? – психиатру пришлось покинуть пристань. Он вытер лицо. Густой дым поднимался, набухая величественными, оранжево пробиваемыми клубами. Гигантские завитки поднялись над скалой и устремились прямо в небо.

Жакмор вздрогнул. Он только сейчас понял, что все это время жалобно мяукал от горя и боли, как мог бы мяукать кастрируемый кот. Психиатр закрыл рот, неловко напялил ботинки и направился к склону. Перед тем как начать подъем, он бросил последний взгляд на море. Еще не угасшие лучи солнца высвечивали что-то крохотное, сверкающее, двигающееся по воде. Совсем как плавунец. Или плавук. Или паук. Или что-то, шагающее само по себе по воде с Ангелем, самим по себе, на борту.

XVIII

39 июнгуста

Сидя у окна, она смотрела на себя в пустоту. Перед ней сад карабкался на скалу, тянулся к косому солнцу каждой травинкой, каждым листком за последней предзакатной лаской. Потерянная в своих размышлениях, Клементина чувствовала себя слабой и присматривала за собой – мало ли что там внутри.

Услышав далекий перезвон колоколов, созывающий к вечерней мессе, она вздрогнула.

Решительно вышла из комнаты. В саду их не было. Обеспокоенная Клементина спустилась по лестнице и ворвалась на кухню. Из прачечной доносились плескания Беложопки.

Дети уже успели подтащить стул к буфету. Ноэль придерживал его двумя руками. Забравшийся наверх Ситроэн передавал Жоэлю куски хлеба из хлебницы; банка с вареньем стояла на стуле у ног Ситроэна. Измазанные щеки двойняшек свидетельствовали об успехе проведенной операции.

Услышав шаги, они обернулись; Жоэль расплакался. Ноэль сразу же поддержал брата. Ситроэн даже не пошевелился. Повернувшись лицом к матери, он достал последний кусок хлеба, откусил и уселся рядом с банкой варенья. Жевал он неторопливо, обстоятельно.

Клементина переполошилась, ведь опять забыла о кормлении! Ее охватил стыд – ощущение еще более неприятное, чем досада, которую она испытывала, когда просто опаздывала. Даже само поведение Ситроэна, нарочито вызывающее, дополняло реакцию двойняшек; если он понимал, что делает с братьями что-то запрещенное, но все же демонстрировал подобную враждебность, то, значит, считал, что мать ругает их почем зря и специально не кормит. От этих мыслей Клементина так расстроилась, что сама чуть не разрыдалась. Но, не желая превращать кухню в море разливанное, она укротила свои слезные железы.

Она подошла к ним и взяла Ситроэна на руки. Тот сжался. Она поцеловала упрямца в перепачканную щеку.

– Лапушка, – нежно заворковала она. – Скверная мамка забыла про ваш полдник. За ваши страдания вы сейчас получите по большой чашке какао с молоком.

Клементина поставила его на пол. Двойняшки сразу же перестали плакать, радостно заверещали и бросились к матери. Они терлись своими грязными мордашками о ее черные штаны, а она тянулась к плите за кастрюлей для кипячения молока. Ситроэн, застывший с куском хлеба в руке, не спускал с нее глаз. Его сморщенный лоб разгладился. Слезы еще блестели в его глазах, он не решался подойти к матери. Она обворожительно ему улыбнулась. Он, словно синюшный от страха зверек, робко улыбнулся ей в ответ.

– Вот посмотрим, как ты теперь будешь меня любить, – прошептала она, обращаясь чуть ли не к себе самой. – Тебе больше никогда ни в чем не придется меня упрекать.

«Ну вот, они уже сами едят, я им больше не нужна, – подумала она с горечью. – Может быть, они и краны уже сами открывают».

Ничего. Ничего страшного. Она может дать им столько любви. Она даст им столько любви, что вся их жизнь, сплетенная из забот и услуг, без матери не будет иметь никакого смысла!

В этот момент ее взгляд, блуждающий в растворе окна, остановился на густом дыме, который поднимался от сарая. Горели корабельные рельсы.

Она вышла, чтобы посмотреть; сзади восторженно лопотали маленькие зеваки. Она уже понимала, что означает этот пожар, – можно было не выяснять. Исчезло ее последнее препятствие.

Сарай трещал и скрипел на все лады. Черные обгоревшие балки падали с крыши. У двери, уставившись на огонь, замер Жакмор. Клементина положила ему на плечо руку. Он вздрогнул, но ничего не сказал.

– Ангель уплыл? – спросила Клементина.

Он кивнул.

– Когда все это догорит, – сказала Клементина, – вы со служанкой расчистите место. Получится чудесная площадка для детских игр. Сделаем для них турник. То есть вы сделаете для них турник. Вот будет раздолье!

Он удивился, но, взглянув на нее, понял, что обсуждению это не подлежит.

– Вы справитесь! – заверила она. – Мой муж сделал бы это в два счета. Он был ловким. Надеюсь, в этом дети будут похожи на него.