А сейчас настало время остановиться на минуту, потому что даже в обычных главах напряжение все время будет нарастать. Могу объяснить почему: у нас уже имеется девушка, притом красавица. Будут еще и другие, а при таких обстоятельствах жди перемен.

Если бы не девушки, повествование, пожалуй, пошло бы веселей: но с девушками от грусти не уйти. Не то чтобы они любили грустить – во всяком случае, так они говорят, – да только грусть приходит сама, как только появляются девушки. То есть когда появляются красавицы. О дурнушках и говорить не стоит: достаточно того, что они существуют. Впрочем, все девушки обязательно красавицы.

Одну из них будут звать Бронза, а другую – Лаванда. Имена остальных всплывут потом, но уже не в этой книге и не в этой истории.

Еще будет много разных людей, и все они соберутся в Эксопотамии, потому что это пустыня. Люди любят собираться в пустыне – там много места. Они пытаются и в пустыне делать то же, что делали в других местах, но все, что они делают, кажется им новым.

Такое уж у пустыни свойство – всему придавать новый смысл, особенно если предположить, что и солнце наделено там необычайными качествами.

О пустыне пишут довольно часто. Вот, например, Артур Эддингтон нашел способ вычислить, сколько львов там бродит. Для этого достаточно просеять весь песок через сито, и вы получите львов в чистом виде. Самый захватывающий момент – это когда сито надо трясти. Но результат того стоит: все львы в ваших руках. Правда, Эддингтон не учел, что вместе со львами в сите останутся камни. Впрочем, о камнях я и сам буду рассказывать время от времени.

Часть первая

Это весьма выгодный способ; благодаря малым затратам на производство и высокому качеству получаемых волокон он заслуживает особого внимания.

I

Проголодавшись, Атанагор Порфирогенет отложил свой археологический молоток, отставил старинный грецкий горшок, от которого старательно отколупывал слой за слоем, и, верный девизу «Sit tibi terra levis»[3], вошел в палатку. Он собирался пообедать.

Потом, для удобства читателя, он заполнил анкету, которую мы приводим здесь полностью, хотя и в напечатанном виде:

Высота: 1 м 65 см

Весомость: от силы 69 кг

Головной волосяной покров: с проседью

Нательный волосяной покров: слабо выражен

Возраст: неопределенный

Форма лица: вытянутая

Форма носа: непогрешимо прямая

Форма ушей: университетский тип в виде амфорной ручки

Вид снаружи: небрежный; карманы оттопырены и вечно набиты всякой дрянью, так что за словом далеко лезть не надо

Особые приметы: ничего примечательного

Привычки: оседлые от переезда до переезда.

Заполнив анкету, Атанагор порвал ее. Он не испытывал в ней ни малейшей нужды, ибо с юношеских лет предавался излюбленному сократовскому упражнению, которое, выражаясь примитивно, можно обозначить так:

γνωθι σεατòν[4]

Палатка Ата была сделана из большого куска ткани особого раскроя и снабжена в нескольких удачно выбранных местах специальными отверстиями. Зиждилась она на крепких и надежных опорах (цилиндрической формы, выточенных из базукового дерева).

Над первым полотнищем – настолько высоко, насколько следовало, – было натянуто второе. Держалось оно посредством веревок и металлических кольев, пришпиливавших ткань к земле, что позволяло избежать неприятных звуков, производимых ветром. Блестящим исполнением этой замысловатой конструкции Атанагор был обязан Мартену Жирдье, своему ближайшему помощнику. У посетителей, которых здесь никогда не устанут ждать, замечательное сооружение может вызвать целую гамму эмоций – в зависимости от остроты и широты их перцептивных возможностей, – а также оставит простор для дальнейших переживаний. Палатка занимала площадь в шесть квадратных метров (с лишним, ибо приехала она из Америки, а англосаксы, как известно, мерят в дюймах и футах то, что нормальные люди измеряют метрами; по этому поводу Атанагор любил говорить: пора бы им уже перестать финтить с футами и сделать метр мэтром измерений). Кроме того, вокруг палатки еще оставалось достаточно свободного места.

Мартен Жирдье находился по соседству и был занят тем, что выпрямлял у своей лупы оправу, искореженную слишком сильным увеличением. Бросив все, он последовал за патроном в палатку. Мартен тоже заполнил анкету, но разорвал ее слишком быстро, так что нам не удалось в нее заглянуть. Впрочем, мы еще подкараулим его в каком-нибудь углу. А сейчас и так сразу видать, что волосы у него черные.

– Несите обед, Мартен, – спокойно сказал археолог. Он поддерживал в своем лагере железную дисциплину[5].

– Слушаюсь, учитель, – ответил Мартен без суетных притязаний на оригинальность.

Он поставил поднос на стол и сел напротив Атанагора. Сотрапезники звонко стукнулись пятизубчатыми вилками, дружно вонзив их в коробку прессованного рагу, которую загодя открыл чернокожий слуга по имени Дюпон.

А чернокожий слуга по имени Дюпон хлопотал меж тем на кухне, готовя к ужину новую банку консервов. Для этого надо было отварить волокнистое мясо мумии в большой кастрюле, добавив все церемониальные приправы; огонь при этом следует старательно поддерживать в состоянии горения с помощью тайных побегов дикого винограда. Пока мясо варится, приготовьте припой; наполните жестяную форму пищей, сваренной в большой кастрюле, слив предварительно всю воду в морскую раковину; приварите крышку к банке, и вы получите великолепные консервы для вашего ужина.

Дюпон был сыном ремесленников, всю жизнь работавших не разгибая спины. Однажды он порешил обоих родителей, чтобы дать им возможность разогнуть наконец спину и отдохнуть от трудов праведных. Скромно прячась от назойливых почитателей, он повел уединенный образ жизни, всей душой предался Богу и надеялся на прижизненную канонизацию папой римским по примеру отца Фуко, благословившего миссионерство в Сахаре. Обычно Дюпон ходил, выпятив грудь колесом; сейчас он сидел, скрючившись перед огнем, пытаясь поддерживать его шаткое равновесие ворохом щепок. Ловкими ударами кривого ножа он накалывал лоснящихся от влаги каракатиц и, выпустив чернила в кормушку для свиней, топил их в кипящей минералогической воде. Ведро с водой было сделано из плотно подогнанных пластин тюльпанового дерева с красной сердцевиной. Очутившись в кипятке, каракатицы окрашивались в великолепный цвет индиго. Огонь отражался в дрожащей поверхности воды и отбрасывал на кухонный потолок блики, напоминавшие индийскую коноплю; только запах ее сильно походил на аромат лосьона «Патрель», который можно найти у каждого приличного парижского парикмахера, в том числе, конечно, у Андре и Гюстава.

Тень Дюпона металась по кухне резкими угловатыми скачками. Он ждал, пока Атанагор и Мартен закончат трапезу, чтобы убрать со стола.

Тем временем Мартен в форме диалога докладывал своему патрону о событиях текущего дня.

– Что нового? – спросил Атанагор.

– Ничего, если вы хотите знать про саркофаг, – ответил Мартен.

– Какой саркофаг?

– То-то и оно, что никакой. Нет саркофага, – сказал Мартен.

– Но рыть продолжают?

– Продолжают. По всем направлениям.

– Как только сможем, выберем одно направление.

– Говорят, в наших краях появился человек, – сказал Мартен.

– Чем он занимается?

– Он приехал на девятьсот семьдесят пятом автобусе. Его зовут Амадис Дюдю.

– Ага, – вздохнул Атанагор, – им все же удалось подцепить пассажира.

– Он уже устроился, – сообщил Мартен. – Выбил себе письменный стол и строчит письма.

– У кого выбил?

– А кто его знает! Во всяком случае, работает не покладая рук.

– Любопытно.

– Вы про саркофаг?

– Слушайте, Мартен, неужели вы думаете, что мы каждый день будем находить по саркофагу?

– Но ведь мы ни одного еще не нашли…

– Это лишний раз доказывает, что встречаются они редко.

Мартен досадливо тряхнул головой.

– Место – дрянь. Пустая затея, – сказал он.

– Мы только начали, – заметил на это Атанагор. – Вы уж больно торопитесь.

– Простите, учитель, – сказал Мартен.

– Ничего страшного. За это вы мне напишете к вечеру двести строчек.

– Что именно, учитель?

– Переведите мне на греческий какое-нибудь леттристское стихотворение Изидора Изу. Выберите, какое подлиннее.

Мартен отпихнул стул и вышел. Сидеть придется часов до семи вечера, не меньше… Это в такую-то жару…

Закончив обед, Атанагор покинул палатку и снова взялся за молоток: ему предстояло отбить лишние слои с внутренней поверхности грецкого горшка. Атанагору хотелось закончить побыстрее: личность вышеназванного Амадиса Дюдю сильно заинтересовала археолога.

Горшок представлял собой высокую посудину из грубой глины; на дне его было изображено око, которое наполовину скрывали позднейшие известковые и кремнистые наслоения. Аккуратными ударами молотка Атанагор сбил каменные образования, высвободив радужку и зрачок. Обозначился красивый голубой глаз, несколько суровый, с изящно загнутыми ресницами. Атанагор старался смотреть в другую сторону, чтобы уклониться от настойчивого вопроса, сквозившего во взгляде керамического соглядатая. Закончив расчистку, археолог наполнил горшок песком, дабы не смотреть больше ему в глаз, перевернул его вверх дном и несколькими ударами молотка разбил на мелкие кусочки. Затем он собрал осколки. Теперь горшок занимал мало места и без труда мог поместиться в один из стандартных ящиков, в которых археолог хранил свою коллекцию. Именно такой ящичек Атанагор извлек из кармана.

Покончив с горшком, он распрямился и зашагал в том направлении, где, по его мнению, находился Амадис Дюдю. Если последний проявит к Атанагору расположение, значит он заслуживает внимания. Безошибочное чутье, которому Атанагор всегда доверял, и теперь привело его к нужному месту. Амадис Дюдю сидел за письменным столом и звонил по телефону. Под левым его локтем, поверх отощавшей папки с писчей бумагой лежал опившийся бювар со следами интенсивной работы; рядом высилась стопка готовых к отправке писем; в мусорной корзине доживала свой век уже прочитанная корреспонденция.

– Вы не знаете, где здесь можно пообедать? – спросил Дюдю Атанагора, заслонив трубку рукой.

– Вы слишком рьяно работаете, – сказал археолог. – Под таким солнцем голова скоро варить перестанет.

– Ну что вы, премилое местечко, – заверил его Амадис. – И столько всего надо сделать.

– А где вы нашли письменный стол?

– Письменный стол найти нетрудно. Я без стола не могу работать.

– Вы и вправду приехали на девятьсот семьдесят пятом?

Должно быть, собеседник Дюдю потерял терпение, потому что трубка принялась извиваться. Недобро улыбнувшись, Амадис выхватил из пенала булавку и воткнул ее в одну из черных дырочек. Трубка перестала корчиться, и Дюдю смог положить ее на рычаг.

– Так что вы говорили? – спросил Амадис.

– Я говорил: вы действительно приехали на девятьсот семьдесят пятом?

– Да, это очень удобно. Я каждый день на нем езжу.

– Я никогда вас здесь раньше не видел.

– Я не всегда езжу именно на этом девятьсот семьдесят пятом. И потом, как я уже сказал, здесь очень много дел. Попутный вопрос: не подскажете ли вы, где можно пообедать?

– Возможно, здесь есть какой-нибудь ресторан, – предположил Атанагор. – Откровенно говоря, со дня моего приезда я ни разу об этом не задумывался. Еду я привез с собой. И потом, всегда можно наудить рыбы в Гиглионе.

– Вы давно здесь?

– Пять лет, – сказал археолог.

– Значит, вы хорошо знаете эти края?

– Неплохо. Правда, я больше работаю под землей. Там, знаете ли, такие силурийско-девонские складки и всякие чудеса. Еще мне нравятся некоторые участки плейстоцена. Я нашел там город – Глюр назывался.

– Никогда не слышал, – сказал Амадис. – А что сверху?

– Это надо спросить у Мартена. Он мой фактотум.

– Он педераст? – спросил Амадис.

– Педераст, – ответил Атанагор. – Но он любит Дюпона.

– Меня это не касается. Тем хуже для Дюпона.

– Вы заставите его страдать, – сказал Атанагор, – и он бросит мне готовить.

– Ну и что, ведь есть же ресторан.

– Вы в этом уверены?

– Идите за мной, – сказал Дюдю. – Я приведу вас куда надо.

Он поднялся, задвинул стул. В желтом песке мебель крепко стояла на своих ногах.

– Хорошо, что песок. Чистенько, – заметил Амадис. – Мне здесь нравится. А что, ветра у вас никогда не бывает?

– Никогда, – ответил археолог.

– Пошли спустимся по этой дюне. Там за ней ресторан.

Из песка торчала длинная жесткая трава зеленого цвета. Ее глянцевые стебли отбрасывали узкие тени. Подошвы путников касались земли совсем бесшумно и оставляли круглые, конусообразные следы.

– Я становлюсь совсем другим человеком, – сказал Амадис. – Тут воздух целебный.

– Нет тут никакого воздуха, – заметил Атанагор.

– Это значительно упрощает дело. До приезда сюда у меня бывали приступы неуверенности в себе.

– Насколько я понимаю, приступы кончились, – сказал Атанагор. – Сколько вам лет?

– Точную цифру я назвать не могу, – признался Дюдю. – Первые свои годы я не помню, а повторять за другими то, во что сам не очень верю, просто не хочу. Во всяком случае, я еще молод.

– Я бы дал вам двадцать восемь, – сказал Атанагор.

– Благодарю, только на что они мне? Отдайте кому-нибудь еще, кому это доставит удовольствие.

– Что ж, пусть так, – сказал Атанагор, обидевшись.

Дюна резко спускалась вниз, а за ней, заслоняя охристый горизонт, уже высилась другая. По ее склонам, образуя ущелья и перевалы, горбились маленькие холмики, через которые без тени сомнения напористо шагал Амадис.

– Далековато от моей палатки, – заметил Ата.

– Ничего страшного. Обратно пойдете по следам, – сказал Дюдю.

– А если мы сейчас идем не туда?

– Значит, заблудитесь на обратном пути, вот и все.

– Что-то мне это не нравится.

– Не бойтесь. Я знаю, куда идти. Вон, смотрите вперед.

За высокой дюной Атанагор заметил итальянский ресторан, владельцем которого значился Жозеф Баррицоне – друзья называли его просто Пиппо. На фоне деревянных лакированных стен весело алели шторы. Заметим для порядка, что лак был белым, а фундамент сложен из светлого кирпича. Перед домом и на окнах в покрытых глазурью глиняных горшках круглый год цвели гепатроли.

– Я думаю, там недурно, – сказал Амадис. – Должно быть, у них и комнаты есть. Надо будет перенести туда письменный стол.

– Вы намерены у нас остаться? – спросил Ата.

– Мы будем строить здесь железную дорогу. Я уже написал письмо в фирму. Эта мысль пришла мне в голову нынче утром.

– Но ведь здесь никто никуда не ездит, – сказал Атанагор.

– А вы считаете, что для железной дороги непременно нужны пассажиры?

– Да в общем, нет, наверно… – растерянно проговорил археолог.

– Нет пассажиров – и не надо, – сказал Амадис. – Дольше прослужит. Значит, в расчетах по эксплуатации можно опустить статью об амортизации материала. Представляете?

– Но ведь это будет исключительно бумажная работа.

– Что вы смыслите в делах? – отрезал Амадис.

– Ничего, – сказал Атанагор. – Я археолог.

– Тогда пошли обедать.

– Я уже обедал.

– В вашем возрасте, – назидательно заметил Дюдю, – можно обедать и дважды.

Они подошли к стеклянным дверям ресторана. Сквозь стену первого этажа, которая с фасада тоже была сплошь из стекла, виднелись ряды чистых столиков и белых кожаных стульев.

Амадис толкнул створку, и на двери судорожно задергался колокольчик. Справа за длинной стойкой восседал Жозеф Баррицоне (или просто Пиппо) и читал газетные заголовки. На нем был новехонький белый пиджак и черные брюки. Ворот рубашки Пиппо оставлял расстегнутым – как-никак стояла жара.

– Вы быть стригарэ ла барба в этот утро? – спросил он, обращаясь к Амадису.

– Было стригарэ, – ответил тот, хорошо понимавший ниццианское наречие, хотя и не знавший тамошней орфографии.

– Бенэ! – констатировал Пиппо. – Тогда обед?

– Си, давайте обед. Что у вас есть?

– Все, что только есть найти на этой тэрра и в дипломатический ресторанте, – отвечал Пиппо с сильнейшим итальянским акцентом.

– Суп есть? Минестронэ, – сказал Амадис.

– Есть минестронэ. Есть еще спагетти а-ла болоньезэ.

– Аванти! – провозгласил Атанагор, чтобы не менять тона беседы.

Пиппо исчез в дверях кухни, а Амадис выбрал столик у окна и сел.

– Я бы хотел встретиться с вашим фактотумом, – сказал он. – Или с вашим поваром. Как вам будет угодно.

– Ну, это вы еще успеете.

– Не уверен. У меня работы невпроворот. Сюда скоро понаедет тьма народу.

– Прелестно! – сказал Атанагор. – Вот заживем! И рауты будут?

– Что вы называете раутами?

– Это такое светское собрание, – пояснил археолог.

– О чем вы говорите! Какие рауты! – осадил его Дюдю. – На них просто не останется времени.

– Эка жалость! – вздохнул Атанагор. Он был разочарован. Сняв очки, он поплевал на стекла и принялся их протирать.

II. Заседание

Этот список можно дополнить сульфатом аммония, высушенной кровью и фекальными удобрениями.

1

Первым, как всегда, явился привратник. Заседание Правления было назначено на половину одиннадцатого. В обязанности привратника входило: отпереть зал, разместить пепельницы по соседству с папками для бумаг, разложить порнографические открытки, побрызгать там-сям дезинфицирующим раствором (потому что многие советники страдали изнурительными и очень заразными заболеваниями), поставить стулья так, чтобы спинки образовывали две идеально параллельные линии по обе стороны овального стола. Еще едва только рассвело; но привратник хромал и вынужден был рассчитывать время с большим запасом. Одет он был в старый щеголеватый костюм из саржи темно-зеленого цвета. На шее сверкала позолоченная цепь с гравированной табличкой, на которой, возникни такое желание, можно было прочесть его имя. Передвигался привратник скачками, и его парализованная конечность описывала в воздухе восьмерку при каждом подскоке.

Вооружившись кривым ключом, он переместился в дальний угол соседней с залом комнаты, где располагался шкаф, хранивший массу ценных вещей. Привратник очень торопился и совершал размашистые прыжки. Из-за панели шкафа выглянули полки с кокетливыми фестонами из розовой бумаги, которую в незапамятные времена расписывал сам Леонардо да Винчи. Благопристойной горкой высились пепельницы; такой порядок был не обязателен, но желателен, ибо соответствовал наложившему на все отпечаток духу строгости. Порнографические фотографии с натурщицами во всех видах (некоторые изображения даже раскрашены) были аккуратно разложены по специальным конвертам. Привратник достаточно хорошо изучил вкусы всех членов Правления. В стороне лежал ничем не примечательный конвертик с открытками, которым отдавал предпочтение он сам. Улыбнувшись одними уголками глаз, привратник потянулся расстегнуть ширинку, но, нащупав грустно поникший механизм, потемнел лицом и еще сильнее сморщился. Он вспомнил, что его день пока не настал и что ничего серьезного в ближайшие двое суток у себя в штанах он не найдет. Конечно, в его возрасте и это неплохо, но он живо помнил те времена, когда мог предаваться любимому занятию аж два раза в неделю. Приятные воспоминания вернули ему бодрое расположение духа, и в слипшихся уголках его рта размером не более куриного сфинктера обозначилось подобие улыбки, а в тусклых глазах замелькал гаденький серый огонек.

Привратник взял из шкафа шесть пепельниц и погрузил их на японский поднос со стеклянным дном – он всегда пользовался им в подобных случаях. Потом, ориентируясь по перечню, пришпиленному в глубине шкафа, начал старательно подбирать открытки из расчета четыре штуки на каждого члена Правления. Он вспомнил, не проверяя по бумажке, что президент Правления отдает предпочтение циклическим группам с двойным контактом: следствие углубленного изучения химии. Привратник с восхищением посмотрел на верхнюю фотографию – прямо-таки акробатический трюк. Не мешкая более, он заговорщицки покивал головой и рассортировал открытки для остальных заседателей.

2

Барон Урсус де Жан-Полено ехал в автомобиле к месту заседания.

3

Трое заседателей явились одновременно к десяти пятнадцати; привратник почтительно их приветствовал. У всех троих были легкие портфели из свиной кожи, чуть тронутые патиной, костюмы с двубортным пиджаком и жилетом «фантези», правда, однотонным и подобранным в цвет костюма, а также шляпы «болеро». Разговаривали заседатели очень серьезно, употребляя исключительно твердые и решительные интонации, высоко задирая подбородки и жестикулируя правой рукой, свободной от держания портфеля. Не предвосхищая дальнейших событий, мы можем сразу отметить, что два портфеля из трех открывались при помощи застежки «молния», занимавшей три грани портфеля, в то время как четвертая образовывала стык двух створок. Третий портфель был с ручкой и обыкновенной застежкой, что заставляло его владельца, заливаясь краской стыда, напоминать каждые три минуты о том, что сегодня же он непременно купит новый, точно такой, как предыдущие два. И только в силу этих заверений хозяева портфелей на молнии продолжали обмениваться со своим собеседником авторитетными интонациями.

4

Ожидалось прибытие еще двух членов Правления, не считая барона Урсуса де Жан-Полена, который ехал в автомобиле к месту заседания.

Один из ожидаемых, Агат Марион, вошел в здание в десять часов двадцать семь минут. Он остановился в дверях, обернулся и при свете, проникающем с улицы, стал внимательно разглядывать носок своего ботинка, который оцарапал ему какой-то бедолага. На лоснящейся коже остался рубец, а задравшийся треугольный лоскуток отбрасывал на ботинок тень неожиданной конфигурации, потому что ей приходилось считаться с формой предмета. Угнетающее зрелище. Агат Марион содрогнулся всем телом, но тут же движением плеч стряхнул с себя мурашки, которые забегали у него промеж лопаток. Он развернулся на сто восемьдесят градусов и продолжил поступательное движение, бросив на ходу «здрасте» привратнику. Вскоре его первая нога перешагнула почти эфемерную границу зала заседаний. До установленного регламентом часа оставалась одна минута.

5

Барон Урсус де Жан-Полено следовал за ним на расстоянии трех метров.

6

Последний заседатель опаздывал, и заседание началось без него. Присутствующих было пятеро, плюс привратник, плюс тот, кто еще не пришел, но которого нельзя было не считать, – итак, всего семеро. Правда, если округлить… К сожалению, это невозможно, потому что для чисел меньше десяти есть только одна круглая цифра: ноль. А ноль – это совсем не то, что семь.

– Господа, позвольте считать заседание открытым. Предоставляю слово докладчику, который гораздо лучше, нежели я сам, расскажет вам об успехах нашего предприятия со времени предыдущего заседания.

– Господа, напомню вам, что наше Общество, созданное по инициативе технического директора Амадиса Дюдю, имеет целью строительство и эксплуатацию железнодорожной магистрали в Эксопотамии.

– Я придерживаюсь на этот счет другого мнения.

– Да вовсе нет, постарайтесь вспомнить.

– Ах да! Я перепутал!

– Господа, со времени нашего последнего заседания мы получили от господина Дюдю ряд серьезных рассмотрений, которые техническое бюро нашего Общества досконально изучило. Теперь мы стоим перед необходимостью срочно отправить на помощь техническому директору опытный руководящий персонал и технических исполнителей.

– На прошлом заседании секретарю было поручено укомплектовать весь штат персонала. Сейчас он нам расскажет о результатах своей деятельности.

– Господа, я добился участия в нашем предприятии одного из самых видных специалистов в области железнодорожного строительства.

– Я придерживаюсь на этот счет другого мнения.

– Погодите, он совсем не об этом!

– Ах, да-да!

– Итак, я пригласил Корнелиуса Шмонта.

– Как, и все?

– К несчастью, Корнелиус Шмонт стал жертвой автомобильной аварии. И все же благодаря неустанным поискам за короткий период времени мне удалось заменить его другим блистательным инженером. Более того, убив одним выстрелом двух зайцев и одну утку, я нанял на работу еще одного талантливого инженера и хорошенькую секретаршу. Посмотрите внимательно на карточку номер четыре в комплекте господина Агата Мариона. (Это ничего, что она немного истрепалась в процессе пользования.) Женский профиль в левом верхнем углу очень напоминает профиль вышеозначенной секретарши.

– Господа, передайте же карточку!

– Я придерживаюсь на этот счет другого мнения.

– Из-за ваших бесконечных замечаний мы теряем драгоценное время.

– Извините, я думал о другом.

– А где технические исполнители?

– Дело как будто пошло на лад.

– Господа, в тот же день я нанял на работу врача и студента-медика. Их присутствие будет просто необходимо, когда несчастные случаи на производстве достигнут настоящего размаха.

– Я придерживаюсь на этот счет другого мнения.

– А технические исполнители?

– В силу соглашения, подписанного на месте господином Дюдю, питание и расселение руководящего технического персонала берет на себя владелец ресторана Баррицоне.

– Господа, уже сейчас можно сказать, что секретарь добросовестно выполнил свою работу. Кроме того, я имею вам сообщить, что один из моих племянников, Робер Гундос де Хватай, просто создан для того, чтобы взять на себя функции коммерческого директора. Я предлагаю дать ему возможность самому назначить себе оклад и самостоятельно подыскать секретаршу.

– Превосходно.

– Что касается технических исполнителей, я полагаю, им можно назначить обычную зарплату, добавив к ней подъемные.

– Я придерживаюсь на этот счет другого мнения.

– Теперь он, пожалуй, прав.

– Что такое техник-специалист? Никаких тут особых талантов не надо. Применяй себе на практике то, что в тебя вдолбили, – и дело с концом.

– Не платить им подъемных!

– Нет, кое-что заплатить все же следует.

– Тут надо подумать.

– Господа, заседание окончено.

– Отдайте мою карточку!

– Но мы же ничего не решили с техниками.

– Обсудим на следующем заседании.

– Я придерживаюсь на этот счет другого мнения.

Заседатели как попало повскакивали со своих мест и далеко не стройными рядами покинули зал.

Привратник раскланялся с ними у выхода и, волоча хромую конечность, медленно вернулся в зал испустившего дух заседания. Одинокие сигаретные дымки смердели на поле брани.

III

Так уж заведено в природе, что маленькие дети, равно как и детеныши животных, начинают сосать все, что им попадет в рот; главное – научить их сосать в нужном месте.

Анна обнаружил, что чемодан получился довольно увесистым. Стоило ли обременять себя таким количеством вещей сомнительной важности – вот в чем вопрос? Анна не стал на него отвечать – из чистого злорадства – и в результате оступился на последней ступеньке натертой лестницы. Нога его скользнула вперед, а правая рука взметнулась вверх и отправила чемодан в стеклянное окошко над входной дверью. Молниеносно вскочив, Анна успел выбежать на улицу и подхватить чемодан на лету. Поймав свой тяжеленный саквояж, он пошатнулся, натужился, шея его вздулась, и от воротника рубашки отлетела лучистая металлическая пуговка. (Эту рубашку он купил тому уже лет пять на какой-то благотворительной ярмарке.) Узел галстука мгновенно ослаб и распустился. Все надо было переделывать. Анна подобрал чемодан, напряг последние силы и бросил его через разбитое окно обратно; затем, пятясь, взбежал на крыльцо, проскочил в дверь и поймал чемодан на нижней площадке; задом наперед он влетел на первые десять ступенек и тут только облегченно вздохнул: галстук снова плотно облегал шею, а пуговка ласково щекотала кадык.

Во второй раз Анна вышел из дома вполне благополучно и повернул в ту сторону, куда вел его тротуар.

Рошель тоже готовилась покинуть свою квартиру. Она очень спешила, надеясь примчаться на вокзал до того, как кондуктор нажмет на спусковой крючок сигнального пистолета. В целях экономии на государственных железнодорожных линиях использовали старый подмоченный порох, а чтобы выстрел прозвучал приблизительно в нужное время, на гашетку давили за полчаса до намеченного отправления. К несчастью, иногда пистолет выстреливал сразу. Рошель потратила уйму времени на то, чтобы одеться в дорогу. Результат вышел совершенно ошеломляющий.

Между полами распахнутого легкого пальто из ворсистой кудрявой шерсти проглядывало очень просто скроенное платье цвета молодой липы. Икры были затянуты в тонкие нейлоновые чулки, а изящная ступня уютно пряталась в башмачок из рыжей кожи с металлической отделкой по краю. Чемодан следовал за ней на некотором отдалении; его тащил младший братишка. Он добровольно вызвался проводить сестру, и в благодарность она доверила ему столь ответственное задание.

Неподалеку от дома зиял черный зев метро, засасывающий неосторожных пешеходов. Время от времени происходило обратное движение, и чудовище натужно изрыгало горстку бледных, помятых пассажиров, еще хранивших на одежде тошнотворный запах его утробы.

Рошель повертела головой в надежде найти такси: самая мысль о метро повергала девушку в ужас. Только что на ее глазах страшная пасть, причмокивая, всосала пятерых, трое из которых были деревенскими, что явствовало из их тяжелых корзин с гусями. Рошель зажмурилась, пытаясь совладать с собой. На улице не наблюдалось ни одного такси. Поток различного рода авто-мобилей и -бусов стекал по покатой мостовой, вызывая неодолимое головокружение. Окончательно утратив надежду, Рошель уже готова была отдаться во власть роковой лестницы, но братишка подоспел вовремя и схватил ее за подол. Платье поднялось выше коленей, обнажив дивные ляжки, и несколько человек упали без чувств. Рошель отодвинулась от опасной ступеньки и благодарно поцеловала брата. К счастью, случилось так, что тело одного из упавших чуть не угодило под колеса пустого такси. Шины побледнели, машина затормозила.

Рошель кинулась к таксисту, протянула ему адрес, подхватила на лету чемодан, брошенный братом. Мальчик глядел ей вслед, а она посылала ему воздушные поцелуи сквозь заднее стекло, на котором болтался макабровый плюшевый мопс.

Железнодорожный билет, купленный Анжелем накануне, был отмечен рядом важных обозначений. К тому же все, что сообщили Рошель по очереди пятеро служащих, странным образом совпало с тем, что она прочла в расписании и на указателях. Так она без особого труда нашла свое купе. Анна уже был там и устраивал чемодан в багажную сетку; по лицу его струился пот. Он успел снять пиджак, и Рошель имела возможность полюбоваться его могучими бицепсами, выпиравшими сквозь полосатый поплин шерстяной рубашки. Анна поздоровался, поцеловал ей руку, и глаза его радостно заблестели.

– Как замечательно, что вы пришли вовремя!

– Я всегда прихожу вовремя, – сказала Рошель.

– Это странно, ведь вы не привыкли работать.

– О, я надеюсь, что привыкну не скоро.

Она все еще держала в руке чемодан, и Анна поспешил помочь ей:

– Простите, я загляделся на вас…

Рошель улыбнулась: оправдание пришлось ей по вкусу.

– Анна…

– Да?

– Мы долго будем путешествовать?

– Очень долго. Нам надо пересесть на корабль, потом снова на поезд, а потом на машине ехать через пустыню.

– Это просто великолепно! – сказала Рошель.

– Это более чем великолепно.

Они сели рядом.

– Анжель уже пришел, – сказал Анна.

– А-а!

– Он отправился купить чего-нибудь почитать и поесть.

– Как можно думать о еде, когда мы наконец вместе?.. – тихо проговорила Рошель.

– На него это действует несколько иначе, чем на нас.

– Он очень хороший, – сказала Рошель, – но совсем не поэтичный.

– Анжель немножко влюблен в вас.

– В таком случае он не должен думать о еде.

– Боюсь, он не ради себя об этом думает, – сказал Анна. – Хотя, может, и ради себя. Не знаю.

– А я ни о чем вообще думать не могу, кроме как об этом путешествии… с вами…

– Рошель… – сказал Анна совсем тихо.

– Анна…

– Мне так хочется вас поцеловать…

Рошель ничего не ответила, но слегка отстранилась:

– Вы все испортите. Вы такой же, как остальные мужчины.

– А вам бы понравилось, если б я сказал, что вы меня совсем не волнуете?

– Вы не поэтичны… – В голосе ее прозвучало разочарование.

– Невозможно быть поэтичным с такой красавицей, – сказал Анна.

– Значит, вы готовы целоваться с любой смазливой дурой? Выходит, я не ошиблась.

– Не будьте такой, Рошель.

– Какой такой?

– Букой.

Она снова придвинулась, но дуться не перестала.

– Я не бука.

– Вы прелесть.

На самом деле Рошель только и ждала, чтобы Анна ее поцеловал, но хотела сперва подразнить его. Нельзя же позволять все с первого раза.

Анна не прикасался к ней, боясь перегнуть палку. Лучше повременить, успеется. К тому же она такая чувствительная, такая нежная. Такая юная. И очень трогательная… Нельзя целовать ее в губы, это будет вульгарно. Надо просто приласкать ее, коснуться губами виска, может быть, глаз. Где-нибудь поближе к уху. Но сначала надо обнять ее за талию.

– И ничуть я не прелесть. – Рошель сделала вид, что собирается сбросить руку Анны.

Он почти не настаивал. Если бы она и впрямь хотела его оттолкнуть, она бы добилась этого без малейшего усилия.

– Я вам неприятен? – спросил Анна.

Но Рошель не хотела его отталкивать.

– Почему неприятен? Просто вы такой же, как и все остальные.

– Это неправда.

– Я наперед знаю, что вы будете делать.

– Ошибаетесь. Я не буду вас целовать, если вы сами этого не хотите.

Рошель ничего не сказала и опустила глаза. Губы Анны почти касались ее волос, он шептал ей что-то в самое ухо: она чувствовала его дыхание, легкое и осторожное… И снова отстранилась.

Анне это не понравилось. Ведь тогда, в машине, она позволила целовать себя взасос. И не ломалась. А тут вдруг: не подступись. Не давить же людей всякий раз, когда хочешь поцеловать девицу… Чтобы привести ее в боевую готовность, он нарочно придвинулся ближе, запрокинул ей голову и запечатлел поцелуй на розовой щечке. Почти воздушный поцелуй. Рошель изобразила некоторое сопротивление, но быстро сдалась.

– Не так, – прошептала она.

– Я побоялся сделать вам неприятно, – еле слышно выдохнул Анна.

Рошель повернула голову и подставила ему губы. И даже укусила, играя. Ну и что, что он такой большой. Все равно не мешает поучить его немного. Она услышала шорох в дверях и, не меняя положения, скосила глаза. В коридоре мелькнула удаляющаяся спина Анжеля. Рошель гладила Анну по волосам.

IV

…Этими штуковинами я впредь буду пользоваться реже, а то от них с души воротит.

Ехал по дороге профессор Жуйживьом. Ехал в собственной машине, потому что отправился в Эксопотамию своим ходом. Воплощение этого хода граничило с невозможным, бросая вызов самым смелым описаниям. Одно из них подняло перчатку, и вот что из этого вышло:

справа спереди – колесо,

спереди слева – колесо,

слева сзади – колесо,

сзади справа – колесо,

а посредине, в плоскости, расположенной под углом в сорок пять градусов к основной плоскости, заданной центрами трех колес (и в которой временами оказывалось четвертое колесо тоже), находилось пятое, которое сам Жуйживьом именовал рулем. Под действием последнего предыдущие четыре временами действовали вполне слаженно, что, впрочем, не удивительно.

Внутри передвижного устройства между чугунными и листовыми перегородками крутилось великое множество других колес, назвать точное количество которых невозможно, не перепачкав пальцы машинным маслом.

В числе прочих составляющих можно было отметить также железо, ткань, фары, масло, казенное горючее, радиатор, задний (так сказать) мост, пищащие поршни, шатуны, коленчатый вал, черт знает что еще и студента-медика, который сидел подле Жуйживьома и читал одну очень хорошую книжку: «Жизнь Жюля Гуффе», написанную Жаком Лустало и Никола. Специальное хитроумное устройство, созданное на основе корнерезки, ежесекундно фиксировало скорость всего механизма в целом, а Жуйживьом следил за стрелкой, с ним соединенной.

– Нехило шпарим, – сказал практикант, поднимая глаза. Он отложил книгу в сторону и достал из кармана другую.

– Это точно, – согласился Жуйживьом. Его желтая рубашка радостно сияла в лучах солнца, заглядывавшего им прямо в лицо.

– К вечеру будем, – сказал практикант, быстро пролистывая новую книжку.

– Неизвестно… – ответил Жуйживьом. – Пока что мы еще далеко. А препятствия могут умножаться.

– Умножаться на что? – спросил практикант.

– Ни на что.

– Тогда их не будет вовсе, – сказал практикант, – потому что если что-то помножить на ничто, то ничто и получится.

– Вы мне осточертели, – сказал Жуйживьом. – Где вы это вычитали?

– В этой книге, – сказал практикант, показывая «Курс арифметики» Браше и Дюмарке.

Жуйживьом выхватил книгу из рук студента и швырнул ее в окно. «Арифметика» шлепнулась в кювет, разбросав вокруг фонтаны светящихся искр.

– Ну вот, – захныкал практикант, – Браше и Дюмарке теперь погибли.

Он горько заплакал.

– Ничего, не впервой, – сказал Жуйживьом.

– А вот и нет! Браше и Дюмарке… их все любят. Я знаю, вы нарочно на них порчу наводите. Между прочим, это подсудное дело.

– А колоть стрихнин ни в чем не повинному стулу – это не подсудное дело? – строго спросил профессор.

– Это был не стрихнин, – зарыдал практикант. – Это была метиленовая синь.

– Да какая, к черту, разница! – рявкнул Жуйживьом. – И вообще, кончайте меня доставать, а не то вам же хуже будет. Учтите, я очень злой.

И он засмеялся.

– Это правда, что вы злой, – сказал практикант, хлюпая носом и утираясь рукавом. – Вы старый, гнусный тип.

– Я умышленно стал таким, – сказал Жуйживьом. – Это месть. Потому что Хлоя умерла.

– О, постарайтесь не думать об этом, – сказал практикант.

– Не могу не думать.

– Тогда почему вы всегда носите желтые рубашки?

– Не ваше дело, – сказал Жуйживьом. – Пятнадцать раз на дню я повторяю одно и то же, а вы опять за свое.

– Терпеть не могу эти желтые рубашки. С ума можно спятить – смотреть на них с утра до вечера.

– Лично я их не вижу, – сказал Жуйживьом.

– Вы не видите. А мне каково?

– На вас мне плевать. Вы ведь подписали контракт, не так ли?

– Это что, шантаж?

– Да нет, какой еще шантаж! По правде говоря, вы мне нужны.

– Медицине от меня никакой пользы.

– Это точно: пользы никакой, один только вред, – согласился Жуйживьом. – Но мне нужен крепкий парень крутить пропеллер на авиамоделях.

– Крутить пропеллер несложно, – сказал практикант. – Вы могли бы взять кого угодно. Мотор обычно заводится с пол-оборота.

– Вы так думаете? Когда имеешь дело с двигателем внутреннего сгорания, – согласен, с пол-оборота. Но я использую также каучуковые двигатели. Знаете, что это такое – завести каучуковый двигатель в три тысячи оборотов?

Практикант заерзал на своем сиденье.

– Есть разные способы, – сказал он. – Дрелью это раз плюнуть.

– Дрелью нельзя. Пропеллер сломается.

Студент насупился, забившись в кресло. Плакать он уже перестал и только бурчал что-то.

– Чего? – спросил Жуйживьом.

– Ничего.

– Из ничего и выходит ничего, – заметил профессор.

Видя, что практикант отвернулся к окну и притворяется спящим, Жуйживьом снова засмеялся, прибавил газу и запел что-то веселое.

Солнце поменяло положение, и лучи его косо падали на автомобиль. Стороннему наблюдателю, помещенному в адекватные условия, машина могла бы показаться сияющей точкой на черном фоне – так умело Жуйживьом претворял в жизнь принципы ультрамикроскопии.

V

Корабль шел вдоль дамбы, набирая скорость и готовясь покинуть бухту. Он был доверху нагружен оборудованием и людьми для Эксопотамии и почти садился на дно, оказываясь в провале меж двух волн. Рошель, Анна и Анжель занимали на его борту три неудобные каюты. Коммерческий директор Робер Гундос де Хватай пока что воздержался от путешествия и должен был прибыть в Эксопотамию, когда строительство дороги будет закончено; в настоящее время он получал жалованье, не меняя своего местонахождения.

Капитан метался по нижней палубе, ища рупор для отдания команд. Ему никак не удавалось прибрать его к рукам. Если корабль, не получив никаких команд, будет идти прежним курсом, то неизбежно разобьется о риф Волчок, известный своим коварством. Наконец капитан увидел рупор за свернутым канатом: тот притаился в засаде и ожидал, чтобы какая-нибудь чайка подлетела поближе. Схватив беглеца, капитан грузно затопал по коридору, вскарабкался по трапу на палубу и в конце концов очутился на капитанском мостике. Он успел как раз вовремя: корабль подходил к Волчку.

Высокие пенистые волны бежали одна за другой. Корабль болтало из стороны в сторону, правда, не в том направлении, куда он держал курс, и это не способствовало увеличению скорости. Свежий ветер, пропитанный запахом йода и ихневмонов, бился в закоулках ушной раковины рулевого, производя звук, близкий к ре-диез и нежный, как пение кулика.

Экипаж неспешно переваривал суп из морских гребешков, плавников, а также лап и хвостов; всю эту снедь капитан получал от правительства по спецзаказу. Беспечные рыбы то и дело стукались головой о корабельную обшивку, и производимый ими звук вызывал неослабный интерес у некоторых пассажиров, путешествовавших по морю впервые. В их числе оказались Олив и Дидиш. Олив была дочерью Марена, а Дидиш – сыном Карло. Марен и Карло составляли исполнительную бригаду, набранную Компанией для практического осуществления строительных работ. Были у технических исполнителей и другие дети, но они останутся до поры до времени где-нибудь в меандрах корабля, занятые созерцанием всевозможных предметов, являющихся частью корабля либо их самих. Сопровождал технических исполнителей старший мастер по имени Арлан. Большая сволочь.

Форштевень мял волны, как пестик – пюре: торговое назначение судна подразумевало весьма умеренную скорость. В душе зрителей тем не менее корабль оставлял незабываемый след – вероятно, вследствие того, что вода в море соленая, а соль, известное дело, консервирует. Чайки, как водится, галдели не переставая и забавлялись, описывая вокруг грот-мачты крутые виражи. Затем они уселись рядком на четвертой рее – что вверху слева – полюбоваться, как баклан будет совершать испытательный полет на спине.

В это время Дидиш как раз демонстрировал Олив хождение на руках. Это так смутило баклана, что он устремился ввысь, но, перепутав направление, со всего маху врезался головой в доски капитанского мостика. Раздался резкий звук удара. От боли баклан зажмурился и выпустил из клюва струйку крови. Капитан обернулся и, пожав плечами, протянул ему свой грязный носовой платок.

Олив заметила упавшего баклана и побежала спросить, нельзя ли взять его на руки. Дидиш все еще ходил вниз головой. Он окликнул Олив, собираясь выкинуть очередное коленце, но девочки рядом не оказалось. Дидиш встал на ноги и непринужденно выругался; это было грубое и все же не лишенное известных достоинств ругательство. Он побрел за Олив, но не особо спешил: женщины вечно паникуют из-за ерунды. Приблизительно через каждые два шага Дидиш шлепал по перилам грязной ладонью, извлекая из металла красивый вибрирующий звон. Ему даже захотелось спеть что-нибудь.

Капитан страшно любил, когда к нему приходили поболтать. Прежде всего потому, что терпеть не мог маячившую впереди скалу, а еще потому, что разговаривать с капитаном при исполнении строго запрещено. Он улыбнулся Олив. От его внимания не укрылось, что у нее стройные ноги, непослушные светлые волосы и облегающий свитер, а под ним два молодых бугорка, которыми младенец Иисус наградил девочку три месяца назад. Как раз в этот момент корабль поравнялся с мысом Волчок, и капитан поднес рупор к губам, чтобы Олив и Дидиш, чья макушка уже показалась над железными ступеньками, могли на него полюбоваться. Он начал громко выкрикивать команды. Олив, правда, ничего не понимала, а у баклана и без того смертельно болела голова.

Капитан опустил рупор и с довольной улыбкой глянул на детей.

– Кого вы зовете? – спросила Олив.

– Зови меня просто «капитан», – ответил капитан.

– Но вы сами кого зовете? – снова спросила Олив.

– Потерпевшего кораблекрушение, – объяснил капитан. – Он сидит на Волчке.

– А что такое Волчок, капитан? – спросил Дидиш.

– Это большущая скала.

– Он что, всегда там? – спросила Олив.

– Кто?

– Потерпевший, – объяснил Дидиш.

– Разумеется, – ответил капитан.

– А почему? – спросила Олив.

– Потому что дурак, – сказал капитан. – И еще потому, что спасать его слишком рискованно.

– Он что, кусается? – предположил Дидиш.

– Нет. Просто он заразный.

– А что с ним?

– Никто не знает, – сказал капитан.

Он снова поднес рупор к губам и заорал с такой силой, что морские катера отнесло на целый кабельтов, точно мух порывом ветра.

Олив и Дидиш стояли, облокотясь на поручни, и следили за огромными медузами, которые, вращаясь, закручивали целые водовороты и ловили в них зазевавшихся рыб; этот способ изобрели австралийские медузы, наведя страх на все побережье.

Капитан поставил рупор и с интересом наблюдал, как ветер разделяет белым пробором волосы Олив. Временами юбка ее взлетала выше коленей и, плещась на ветру, прилипала к бедрам.

С огорчением обнаружив, что никто не обращает на него внимания, баклан жалобно застонал. Тогда Олив вспомнила, зачем пришла, и обернулась к несчастной птице.

– Капитан, – сказала она, – можно мне ее поднять?

– Конечно, – ответил капитан, – если не боишься, что она тебя укусит.

– Так ведь птицы не кусаются.

– Ха-ха-ха! – сказал капитан. – Это непростая птица.

– Что же она тогда такое? – спросил Дидиш.

– Понятия не имею, – сказал капитан. – А это лишь доказывает, что птица ваша непростая, потому как простых птиц я всех знаю наперечет: есть, к примеру, сорока; есть воронка, есть муховертка и сеница ока; а то еще ястребинка, кильватер прибрежный, швартовка, кантор, ракушечник; есть шлюз, клев, сорокопят, глупарь или курвопадка; я уж не говорю про каких-нибудь чаек или курицу обыкновенную, которая на латыни называется «cocotta depilantus».

– Обалдеть! – разинул рот Дидиш. – Сколько вы всего знаете!

– Еще бы, я учился, – сказал капитан.

Олив тем временем взяла баклана на руки и баюкала, нашептывая ему в утешение всякие глупости. А он, довольный, зарылся в собственные перья и мурлыкал, как тапир.

– Смотрите, капитан, он совсем не страшный, – сказала девочка.

– Значит, это ястребинка, – уверенно сказал капитан. – Все ястребинки – очень милые птички, можете не сомневаться.

Баклан был польщен и придал своей голове изысканно-благородный наклон. Олив погладила его.

– Когда мы приплывем, капитан? – спросил Дидиш, который тоже любил птиц, но не так чтобы очень.

– Далеко еще, плыть да плыть. А куда вы, собственно, путь держите?

– В Эксопотамию, – сказал Дидиш.

– Ишь ты, конец неблизкий, – заметил капитан. – Прибавлю-ка я оборотов по такому случаю.

Он исполнил обещанное, и Дидиш счел нужным его поблагодарить.

– Родители ваши что, тоже здесь? – спросил капитан.

– Да, – ответила Олив. – Карло – это папа Дидиша, а мой отец – Марен. Мне уже тринадцать лет, а Дидишу тринадцать с половиной.

– Угу, понятно, – сказал капитан.

– Наши папы оба будут строить там железную дорогу.

– А мы просто едем с ними.

– Везет же вам, – сказал капитан. – Если б я мог, тоже поехал бы с вами. Осточертел мне этот корабль!

– Разве быть капитаном не классно?

– Какое там «классно»! Все равно что старшим мастером.

– Арлан – большая сволочь, – убежденно заявил Дидиш.

– Не говори так, тебя будут ругать, – остановила его Олив.

– Да я никому не скажу, – заверил капитан. – Мы же тут все свои парни.

И он погладил Олив по попке.

Она была страшно горда тем, что ее сочли своим парнем, и жест капитана восприняла как выражение дружбы, принятое между мужчинами. Капитан же побагровел лицом.

– Тогда поехали с нами, – предложил Дидиш. – Они наверняка будут вам рады.

– Да-да, вот будет здорово, – обрадовалась Олив. – Вы будете рассказывать нам пиратские истории, мы устроим настоящий морской бой.

– Прекрасная идея! – сказал капитан. – А ты уверена, что выдержишь?

– Я понимаю, – сказала Олив, – но потрогайте мои мускулы.

Капитан притянул ее к себе и стал ощупывать ее плечи.

– Сойдет, – с трудом выговорил он.

– Но она же девчонка, – сказал Дидиш. – Она не может драться.

– Откуда ты взял, что она девчонка? – спросил капитан. – Вот из-за этих двух фитюлечек?

– Каких еще фитюлечек? – не понял Дидиш.

– Да вот этих. – И капитан потрогал Олив.

– Не такие уж они фитюлечки, – сказала Олив и, отложив в сторону заснувшего баклана, выпятила для наглядности грудь.

– Да, действительно, – пробормотал капитан, – не такие уж фитюлечки… – Он подозвал ее жестом. – Если ты будешь каждое утро за них тянуть, – сказал он, понизив голос, – они вырастут еще больше.

– Как это? – удивилась Олив.

Дидишу не нравилось, что капитан стал таким красным и что на лбу у него выперли вены, и он смущенно отвел глаза.

– Вот так… – сказал капитан.

Дидиш услышал, как Олив заплакала, потому что капитан ее ущипнул. Она вырывалась, но он держал ее крепко и делал ей больно. Тогда Дидиш схватил рупор и изо всех сил дал капитану по морде. Тот выпустил Олив и принялся ругаться.

– А ну пошли отсюда, малявки! – заорал он.

На лице его осталась вмятина от удара. У Олив по щекам катились крупные слезы; она держалась за грудь в том месте, где ее ущипнул капитан. Девочка стала спускаться по железной лестнице, Дидиш бросился за ней. Он был вне себя от гнева и обиды, но не понимал почему. Лишь смутно чувствовал, что его обвели вокруг пальца. Баклан перелетел через их головы и шмякнулся на палубу: пинком ноги капитан выкинул его из рубки. Олив присела и подобрала птицу. Девочка все еще плакала. Дидиш обнял ее за шею, откинул желтые волосы, прилипшие к мокрому лицу, и так нежно, как только умел, поцеловал в щеку. Олив перестала плакать, взглянула на него и опустила глаза. Она прижимала к себе баклана, а Дидиш прижимал ее.

VI

Анжель поднялся на палубу. Корабль вышел в открытое море. Вдоль по всей палубе гулял ветер дальних широт, в результате чего получался крест – явление вполне обычное в этих краях, потому как владения папы начинались где-то пап-лизости.

Анна и Рошель закрылись в каюте, и Анжелю захотелось уйти подальше. Правда, в мыслях он далеко уйти не мог. Анна был с ним все так же приветлив. Самое ужасное, что и Рошель тоже. Но в каюте они уединились не для того, чтобы беседовать о нем. Может, они вообще не будут беседовать. Они будут… Может, они…

Сердце Анжеля бешено заколотилось, потому что он представил себе Рошель без ничего, как она там вдвоем с Анной, в каюте. Ведь если бы она не была без ничего, они не стали бы запирать дверь.

Вот уже несколько дней она смотрит на Анну по-особенному, и это невыносимо для Анжеля. В глазах у нее появилось то же выражение, что у Анны, когда он целовал ее в машине: такие страшные, ошалелые, невидящие глаза, а веки как помятые цветы с раздавленными, пористыми, полупрозрачными лепестками.

Ветер пел в крыльях летящих чаек, цеплялся за предметы, выступающие над палубой, оставляя на каждом выступе перышки тумана, как облака на вершине Эвереста. Солнце, отражаясь в мигающем кое-где совсем белом море, било в глаза. Море дивно пахло рагу из морской коровы и напоенными теплом, зрелыми морскими плодами – дарами глубин. Поршни гулко ходили взад-вперед, и корпус корабля подрагивал им в такт. Синий дымок поднимался над вытяжными отверстиями в крыше машинного отделения и мгновенно рассеивался по ветру. Анжель наблюдал за всем, что происходит. Прогулка по морю умиротворяет: ласкающий шепот волн; пена, лижущая бок корабля; вскрики и хлопанье крыльев снующих чаек. Анжель словно захмелел, и, несмотря на Анну и Рошель, закрывшихся в каюте, кровь в его жилах стала струиться легче, быстрее и заиграла, будто шампанское.

Воздух был бледно-желтого и чистого, иссиня-бирюзового цвета. Рыбы по-прежнему тыкались носом в корабль. Анжель хотел было спуститься посмотреть, не остается ли вмятин на старой обшивке. Но потом прогнал эту мысль, а с ней ушло видение Анны и Рошель. Ветер был восхитителен на вкус, а матовый гудрон на палубе весь покрыт искрящимися трещинками, похожими на прожилки причудливо-капризных листьев. Анжель пробрался на нос корабля, чтобы облокотиться там о поручни. У перил уже стояли, свесившись, Олив и Дидиш. Они смотрели на пряди белой пены, которая, как усы, лепилась к подбородку судна – странное место для усов. Дидиш все еще обнимал Олив за шею, а ветер трепал их волосы и напевал что-то им на ухо. Анжель остановился около детей. Заметив присутствие постороннего, Дидиш обернулся и окинул его недоверчивым взглядом, постепенно смягчившимся. На щеках Олив еще виднелись следы высохших слез; она всхлипнула в последний раз, уткнувшись в рукав.

– Ну что? – спросил Анжель. – Вам здесь нравится?

– Нет, – буркнул Дидиш. – Этот капитан – старый козел.

– Что он вам сделал? Прогнал из рубки?

– Он хотел сделать больно Олив. Он ущипнул ее вон там, – сказал Дидиш.

Олив приложила руку к тому месту, где ее ущипнули, и выразительно шмыгнула носом.

– Все еще больно, – пожаловалась она.

– Каков негодяй, – сказал Анжель. Он был возмущен.

– Я дал ему воронкой по морде, – сказал мальчик.

– Ага, – подтвердила Олив, – это было ужасно смешно.

И она тихонько прыснула. Анжель и Дидиш тоже засмеялись, представив себе физиономию капитана.

– Если он снова начнет щипаться, – сказал Анжель, – позовите меня. Я сам ему накостыляю.

– Вы совсем другое дело. Вы – друг, – сказал Дидиш.

– Он хотел меня поцеловать, – добавила Олив. – От него несло красным вином.

– А вы не будете ее щипать, правда? – спросил Дидиш с неожиданной тревогой в голосе (с этими взрослыми надо держать ухо востро).

– Не бойся, – сказал Анжель. – Я не собираюсь ее щипать. И целовать тоже.

– О, – заявила Олив, – я вовсе не против, чтобы вы меня поцеловали. Но только не щиплитесь, это очень больно.

– Я считаю, что совершенно не обязательно вам ее целовать, – сказал Дидиш. – Если нужно, я и сам могу это сделать.

– Ты что, ревнуешь? – спросил Анжель.

– Вовсе нет.

Щеки Дидиша вспыхнули красивым ярким румянцем, а взгляд устремился куда-то поверх головы Анжеля. Для этого ему пришлось очень неудобно запрокинуть голову. Анжель засмеялся. Он подхватил Олив под мышки, приподнял и расцеловал в обе щеки.

– Вот так, – сказал он, поставив девочку на место. – Теперь мы в самом деле друзья. Давай лапу.

Дидиш нехотя протянул ему свою грязную ладонь, потом заглянул Анжелю в лицо и перестал хмуриться.

– Вы пользуетесь тем, что вы старее меня. Но мне плевать, – сказал мальчик. – Все равно я целовал ее до вас.

– Поздравляю, – сказал Анжель. – У тебя отличный вкус. Ее очень приятно целовать.

– Вы тоже едете в Эксопотамию? – спросила Олив, чтобы сменить тему разговора.

– Тоже, – сказал Анжель. – Я буду там работать инженером.

– А наши родители – исполнительная бригада, – с гордостью проговорила девочка.

– Это они будут делать всю работу, – пояснил Дидиш. – Они говорят, что инженеры без них ничего не могут.

– Они абсолютно правы, – подтвердил Анжель.

– А еще есть старший мастер Арлан, – сказала Олив.

– Он большая сволочь, – добавил Дидиш.

– Поживем – увидим, – сказал Анжель.

– А кроме вас, есть еще инженеры? – поинтересовалась Олив.

И тогда Анжель вспомнил про Анну и Рошель, которые заперлись в каюте.

Ветер сразу же стал холодным, и солнце скрылось. Началась сильная качка. Голоса чаек зазвучали резко и враждебно.

– Нет… – с усилием произнес Анжель. – Есть только мой друг. Он там, внизу…

– А как его зовут? – спросил Дидиш.

– Анна.

– Чуднóе имя, – заметил Дидиш. – Собачье какое-то.

– А по-моему, красиво, – возразила Олив.

– Это собачье имя, – упрямо повторил Дидиш. – Глупо, когда у человека собачье имя.

– Да, глупо, – согласился Анжель.

– Хотите посмотреть на нашего баклана? – предложила Олив.

– Не стоит его будить, – сказал Анжель.

– Мы вас чем-то огорчили? – осторожно спросила Олив.

– Да нет, что ты! – Анжель положил руку на ее круглую голову, погладил по волосам и вздохнул.

Солнце все еще пряталось, не решаясь выглянуть из-за туч.

VII

…иногда бывает полезно подлить воды себе в вино…

Уже добрых пять минут кто-то колотил в дверь. Амадис Дюдю посмотрел на часы, пытаясь определить, когда придет конец его терпению; по истечении шести минут десяти секунд он вскочил и со всей мочи хватил кулаком по столу.

– Войдите, – прорычал он.

– Это я, – сказал Атанагор, входя в комнату. – Не помешал?

– Разумеется, помешали, – ответил Амадис, делая над собой нечеловеческое усилие, чтобы успокоиться.

– Вот и хорошо, – сказал археолог, – значит, о моем визите вы долго помнить будете. Вы Дюпона не видели?

– Нет, не видел я вашего Дюпона.

– Ну-ну, не кипятитесь. Итак, где же Дюпон?

– Откуда мне знать, черт вас дери! Это Мартен его трахает, с Мартена и спрашивайте.

– Ага, именно это я и хотел выяснить, – сказал Атанагор. – Насколько я понимаю, вы еще не успели отбить у него Дюпона?

– Слушайте, у меня времени – ни секунды свободной. Сегодня прибывают инженеры и оборудование. А тут еще конь не валялся. Полный завал.

– Вы говорите совсем как Баррицоне. Должно быть, вы очень подвержены стороннему влиянию.

– Да идите вы со своим… Если у Баррицоне я и употребил дипломатическое словцо, так это еще не повод, чтобы меня с ним сравнивать. Я подвержен влиянию! Это же надо такое придумать! Вот смех-то! – Он демонстративно захохотал.

Атанагор продолжал смотреть на него, и Амадис снова вскипел:

– Чем торчать тут без толку, помогите лучше подготовить все к их приезду.

– А что надо готовить?

– Письменные столы. Ведь они приедут работать. Разве можно работать без столов?

– Я работаю без стола, – сказал Атанагор.

– Это вы-то работаете? Да вы… Вы что, сами не понимаете, что ни о какой серьезной работе не может быть и речи, если нет письменного стола!

– По-моему, я работаю не меньше других, – сказал Атанагор. – Вы полагаете, археологический молоток ничего не весит? Или вы думаете, что колотить целый день горшки и раскладывать их по ящикам, – это игрушки? А присматривать за Жирдье, вправлять мозги Дюпону, вести дневник и искать, в каком направлении рыть, – что это, пустяки, да?

– Это не серьезная работа, – стоял на своем Амадис. – То ли дело составлять служебные записки, посылать отчеты. Это я понимаю! Но рыть ямы в песке…

– Чего вы добьетесь своими записками и отчетами? Построите какую-нибудь вонючую, ржавую железную дорогу, которая задымит все кругом. Я уж не говорю о том, что она никому здесь не нужна. К тому же прокладывать железную дорогу – это отнюдь не бумажная работа.

– Вы забываете, что проект одобрен Правлением и Урсусом де Жан-Поленом лично, – важно заметил Дюдю. – И не вам судить, нужна здесь дорога или нет.

– Вы невыносимы, – сказал Атанагор. – Самый что ни на есть обыкновенный педрила, и ничего больше. Зря я к вам пришел.

– Вы ничем не рисковали: вы слишком стары. Вот Дюпон – другое дело.

– Ну ладно, хватит про Дюпона. Кто должен сегодня приехать?

– Анжель, Анна, Рошель, старший мастер и два технических исполнителя с семьями. А еще оборудование. Кроме того, своим ходом прибудет доктор Жуйживьом с помощником. Механик по имени Крюк присоединится к нам несколькими днями позже. Нам понадобятся еще четыре технических исполнителя, но мы найдем их среди местного населения. А может, обойдемся и без них.

– Да, работников у вас хоть отбавляй, – заметил Атанагор.

– В случае нехватки рабочих рук, – сказал Дюдю, – мы переманим вашу команду, предложив им большую зарплату.

Атанагор посмотрел на Дюдю и покатился со смеху.

– До чего же вы потешны с вашей железной дорогой!

– Чего во мне такого потешного? – оскорбился Дюдю.

– Вы в самом деле полагаете, что так просто переманить мою команду?

– Разумеется, – сказал Дюдю. – Я пообещаю им премию, превышающую оклад, социальные привилегии, заводской комитет, кооператив и поликлинику.

Атанагор огорченно тряхнул седой головой: он чувствовал, что его окончательно сровняли с землей. От Амадиса не укрылось, что Атанагор куда-то исчез, если позволительно так выразиться. Впрочем, мгновение спустя археолог вновь появился в невозделанном поле зрения своего собеседника, чем был обязан усилию аккомодации его глаз.

– Ничего у вас не выйдет, – сказал Атанагор. – Они еще в здравом уме.

– А вот и посмотрим.

– У меня они работают за так.

– Тем более.

– Но они любят археологию.

– Полюбят и железную дорогу.

– Признайтесь по совести, – сказал Атанагор, – вы заканчивали Школу политических наук?

– Ну, заканчивал, – согласился Дюдю.

Атанагор помолчал с минуту.

– Нет, тут дело не только в Школе. У вас, наверное, предрасположенность.

– Не знаю, что вы хотите сказать, но мне нет до этого никакого дела. Если желаете, пошли со мной. Они приедут через двадцать минут.

– Я готов, – сказал Атанагор.

– Вы не знаете, Дюпон сегодня вечером дома?

– О господи, да отстаньте от меня со своим Дюпоном! – сказал Атанагор, теряя терпение.

Проворчав что-то себе под нос, Амадис встал. Его письменный стол находился теперь в отдельной комнате, на втором этаже ресторана Баррицоне. Через окно можно было наблюдать дюны и жесткие зеленые травы, к стеблям которых прилепились маленькие ярко-желтые улитки и песчаные слизняки, переливающиеся всеми цветами радуги, – люмитки.

– Ну что ж, вперед, – сказал Дюдю и, не моргнув глазом, прошел в дверь первым.

– Следую за вами, – сказал археолог. – Но все же, когда на остановке вы ждали девятьсот семьдесят пятого, вы меньше были похожи на директора.

Дюдю так и вспыхнул, отчего сырой полумрак лестницы заиграл медными бликами.

– Откуда вы знаете? – спросил Дюдю.

– Я археолог, – сказал Атанагор. – Мне открыты все тайны прошлого.

– Вы археолог, не спорю. Но ведь не ясновидящий.

– Не пререкайтесь со мной, – сказал Ата. – Вы всего лишь дурно воспитанный мальчишка. Я с удовольствием помогу вам встретить кого надо. Но воспитаны вы все равно дурно, хотя все же воспитаны… Ничего с этим не поделаешь, несмотря на видимое противоречие.

Они спустились вниз, миновали коридор и вошли в ресторан, где Пиппо по-прежнему читал за стойкой свою газету. Время от времени он качал головой и бормотал что-то на своем диалекте.

– Привет, Пипетка, – сказал Амадис.

– Здравствуйте, – сказал Атанагор.

– Буон джорно, – ответил Пиппо.

Амадис и Атанагор вышли на площадку перед отелем. В пустыне было жарко и сухо, воздух подрагивал над желтыми дюнами. Мужчины направились к самому высокому холму, увенчанному пучками зеленой травы: с него открывался широкий вид.

– Откуда они приедут? – спросил Дюдю.

– Да откуда угодно, – ответил археолог. – Здесь так легко сбиться с пути…

Он внимательно смотрел по сторонам, поворачиваясь вокруг своей оси, и остановился, когда его ось симметрии совпала с линией полюсов.

– Они приедут оттуда, – сказал он, показывая на север.

– Откуда-откуда? – переспросил Дюдю.

– Да распахните же вы буркалы, – сказал Атанагор, прибегнув к археологическому жаргону.

– А-а, теперь вижу, – сказал Амадис. – Но там только одна машина. Должно быть, это профессор Жуйживьом.

В пустыне виднелась сверкающая зеленая точка, а за ней облако пыли.

– Точно к назначенному времени, – сказал Амадис.

– Это не имеет никакого значения, – заметил Атанагор.

– Да? А табельные часы?

– Их что, тоже доставят с оборудованием? – спросил Атанагор.

– Обязательно, – сказал Дюдю. – А пока их нет, я сам буду регистрировать время прибытия.

Атанагор воззрился на него с удивлением.

– И что вы за штучка такая? – спросил он. – Что у вас внутри?

– Дрянь всякая, как у всех, – сказал Дюдю и отвернулся. – Потроха, дерьмо. А вот и остальные!

– Пошли им навстречу? – предложил археолог.

– Невозможно. Они едут с разных сторон.

– Тогда давайте разделимся.

– Еще чего! Чтобы вы им наговорили всяких небылиц? К тому же у меня на этот счет имеются четкие указания. Я должен встретить их самолично.

– Ну и торчите здесь как вкопанный, а я пошел.

Оторопев, Дюдю остался стоять на дюне; ноги его в самом деле вросли в песок, потому что под верхним зыбким слоем лежал другой, куда более цепкий. Археолог спустился с холма и пошел навстречу каравану.

Машина профессора Жуйживьома неслась вперед, стремительно преодолевая спуски и подъемы. Практиканта рвало. Согнувшись в три погибели, он прятал лицо в мокрое полотенце и непристойно икал. Жуйживьома нельзя было смутить подобными мелочами, и он весело мычал себе под нос американскую песенку, которая называлась «Show Me the Way to Go Home»[6] и чрезвычайно подходила к обстоятельствам не только словами, но также и нотами. На вершине крутого холма профессор виртуозно перешел на «Takin’ a Chance for Love»[7] Вернона Дюка, а практикант принялся стонать, да так жалобно, что мог бы растрогать даже торговца противоградовыми пушками. На спуске Жуйживьом прибавил скорость, и студент смолк, потому что не мог стонать и блевать одновременно – непростительное упущение буржуазного воспитания. С последним рыком мотора и заключительным всхлипом практиканта Жуйживьом остановил машину перед Амадисом Дюдю, который провожал злобным взглядом археолога, идущего навстречу каравану.

– Здрасте, – сказал Жуйживьом.

– Здрасте, – ответил Дюдю.

– Брру-а-а! – сказал практикант.

– Вы приехали как раз вовремя, – поощрительно отметил Дюдю.

– Отнюдь, – возразил профессор. – Я приехал раньше времени. Кстати, почему вы не носите желтые рубашки?

– Потому что они жуткие.

– Да, нельзя не признать, что с вашим землистым цветом лица надеть такую рубашку равносильно катастрофе. Только видные мужчины могут себе это позволить.

– Вы считаете себя видным мужчиной?

– Прежде всего, молодой человек, вам бы следовало обращаться ко мне по чину. Я профессор Жуйживьом, а не кто-нибудь там еще.

– Это вопрос второстепенный, – заключил Дюдю. – Я лично считаю, что Дюпон куда красивей вас.

– Профессор, – добавил за него Жуйживьом.

– Профессор, – повторил Дюдю.

– Впрочем, можете называть меня доктором, это как вам больше понравится. Вы, я полагаю, педераст?

– Разве нельзя любить мужчин, не будучи педерастом? – спросил Дюдю. – Какие же вы все невыносимые зануды!

– А вы хам невоспитанный, – сказал Жуйживьом. – Какое счастье, что я не ваш подчиненный.

– Но вы именно мой подчиненный.

– Профессор, – уточнил Жуйживьом.

– Профессор, – повторил Дюдю.

– Это не так, – сказал Жуйживьом. – Вы мне не начальник.

– Нет, начальник.

– Профессор, – повторил Жуйживьом, и Амадис повторил за ним. – Я подписал контракт, – сказал Жуйживьом, – и не обязан никому подчиняться. Более того, это мне все должны подчиняться, когда речь идет о правилах санитарной гигиены.

– Меня не предупредили об этом, доктор, – сказал Дюдю, одю-дюмавшись.

– Ну вот, наконец-то вы стали передо мной заискивать.

Амадис вытер лоб: он весь взмок. Профессор вернулся к машине.

– Идите-ка помогите мне, – позвал он.

– Я не могу, профессор, – ответил Дюдю, – археолог сказал, чтобы я стоял как вкопанный, и теперь мне не вытащить ног из песка. Я врос.

– Глупости, – сказал профессор. – Это всего лишь литературный оборот.

– Вы так считаете? – спросил Дюдю с беспокойством.

– Пфру-у! – сказал профессор, дунув Амадису прямо в нос, и Амадис, испугавшись, бросился наутек.

– Вот видите! – крикнул вдогонку Жуйживьом.

Дюдю уже возвращался со всеми признаками газового отравления.

– Я могу вам помочь, профессор? – предложил он.

– Ага, я вижу, вы стали сговорчивей, – сказал Жуйживьом. – Тогда ловите.

Он бросил Дюдю огромный ящик. Тот поймал, пошатнулся и уронил ящик себе на правую ногу. Мгновение спустя он очень правдоподобно изображал перед профессором щеголеватого фламинго на одной ноге.

– А теперь, – сказал Жуйживьом, садясь за руль, – несите этот ящик к гостинице. Там и встретимся.

Он растолкал заснувшего практиканта:

– Эй! Мы уже приехали!

– Правда? – блаженно вздохнул тот.

В следующее мгновение автомобиль рванул с холма вниз и практикант снова уткнулся в грязное полотенце. Амадис проводил взглядом машину, посмотрел на ящик и, припадая на правую ногу, стал прилаживать его себе на спину. К несчастью, спина у него была круглая.

VIII

Мелкой поступью, сообразной остроносым бежевым башмакам, драповый верх которых придавал этим диковинным предметам вид достойного благородства, Атанагор шагал навстречу каравану. Короткие коричневато-серые штаны оставляли его костлявым коленям полную свободу сгибаться и разгибаться; над поясом пузырем нависала рубашка цвета хаки, выцветшая в результате дурного обращения. Портрет археолога довершала колониальная каска, оставшаяся висеть в палатке, – владелец никогда ее не носил. Шагая через пустыню, Атанагор думал о том, какой наглец этот Дюдю; он безусловно заслуживает хорошего урока, а то и нескольких; как знать, может, и этого ему будет мало. Археолог смотрел в землю; все археологи так делают: они не имеют права пренебрегать мелочами, ибо находка нередко оказывается детищем счастливого случая, что бродит где-то у самых ног, как о том свидетельствуют исследования монаха Ортопомпа. Сей почтенный старец жил в X веке в монастыре бородачей, среди коих являлся наиглавнейшим, поскольку единственный из всей братии умел красиво выводить буквы.

Атанагор вспомнил день, когда Жирдье доложил ему о прибытии в их края господина Амадиса Дюдю; свет надежды озарил тогда его сознание и разгорелся еще ярче после обнаружения ресторана. Недавний разговор с Дюдю вернул археолога в состояние изначальной беспросветности.

Может быть, караван немного встряхнет слежавшуюся пыль Эксопотамии; что-нибудь переменится, появятся приятные люди… Атанагор с огромным трудом шевелил мозгами: в пустыне эта привычка утрачивается быстро. Мысли его облекались теперь в примитивно-банальную форму – в лучшем случае принимали вид луча надежды, а то и вовсе чего-нибудь непотребно прозаического.

В поисках счастливого случая у себя под ногами, в размышлениях о монахе Ортопомпе и грядущих переменах Атанагор набрел на камень, до половины засыпанный песком. Засыпанная половина предполагала продолжение, в чем археолог удостоверился, встав на колени и попытавшись его откопать. Обнаружив, что камень уходит вглубь, он ударил молотком по гладкому граниту и сразу же прижал к нему ухо. Поверхность камня была теплой, потому что средний солнечный луч падал как раз на это место. Звук разбежался и замер в далеких подземных глубинах, из чего археолог заключил, что там кое-что есть. Он заметил место по расположению каравана, не сомневаясь в том, что потом без труда найдет его, а фрагмент исторического памятника старательно присыпал песком. Едва он закончил с камнем, как первый грузовик, доверху заваленный ящиками, пропыхтел мимо него. Следом тащился второй, тоже нагруженный тюками и оборудованием. Грузовики были огромные, длиной в несколько десятков археологических молотков; они радостно рычали. Рельсы и инструменты бились о крытый брезентом кузов, а сзади болталась красная тряпка. Третий грузовик вез людей и поклажу. Следом ехало желто-черное такси, опущенный флажок которого означал предупреждение для невнимательных пешеходов. Атанагор заметил внутри хорошенькую девушку и помахал рукой. Проехав еще немного, такси остановилось, будто в ожидании. Археолог поспешил к машине.

Из машины вышел Анжель, сидевший рядом с шофером.

– Вы нас ждете? – спросил он.

– Я шел вам навстречу. Как доехали?

– Терпимо, – сказал Анжель, – если исключить момент, когда капитан попытался плыть по суше.

– Охотно вам верю, – сказал Атанагор.

– Вы господин Дюдю?

– Ни в коем случае! Ни за какие эксопотамские горшки Британского музея я бы не согласился называться господином Дюдю.

– Простите, так сразу не угадаешь, – сказал Анжель.

– Ничего страшного, – сказал Атанагор. – Я археолог. Я здесь работаю.

– Очень приятно. А я инженер. Меня зовут Анжель. А там, внутри, – Анна и Рошель. – Он указал на такси.

– Там еще есть я, – буркнул таксист.

– Разумеется, мы вас не забудем, – заверил его Анжель.

– Я вам очень сочувствую, – сказал Атанагор.

– Почему?

– Думаю, Амадис Дюдю вам не понравится.

– М-да, жаль, – пробормотал Анжель.

Анна и Рошель целовались, сидя в машине, Анжель это знал и был мрачен.

– Хотите пройтись пешком? – предложил археолог. – Я вам кое-что расскажу.

– Да-да, – обрадовался Анжель.

– А мне куда дальше? – спросил таксист.

– Да куда подальше.

Бросив довольный взгляд на счетчик, шофер включил мотор.

Денек выдался на славу.

Не совладав с собой, Анжель оглянулся. Сквозь заднее стекло мелькнул профиль Анны, по которому было ясно, что его владельцу на все наплевать. Анжель повесил голову.

Атанагор посмотрел на него с удивлением: точеное лицо хранило следы бессонных ночей и непрестанных мучений; стройная спина ссутулилась.

– Странно, – сказал Атанагор, – вы ведь красивый парень.

– Но ей нравится Анна, – вздохнул Анжель.

– Он толстоват, – отметил археолог.

– Он мой друг.

– А, тогда понятно…

Атанагор взял Анжеля под руку:

– Пойдемте, а то на вас наорут.

– Кто?

– Этот кретин Дюдю. Он может придумать, что вы опоздали.

– Да ладно, не все ли равно? А вы здесь ведете раскопки?

– Покамест копают другие. Но я, без сомнения, нащупал что-то из ряда вон выходящее. Я это чувствую. Так что пусть себе роют. За ними следит мой помощник, Жирдье. Когда он свободен, я придумываю ему письменные задания, а не то он начинает доставать Дюпона. Дюпон – это мой повар. Я все это вам рассказываю, чтобы вы были немножечко в курсе. Кроме того, загадочным и неприятным образом случилось так, что Дюдю втрескался в Дюпона тоже, а у Дюпона любовь с Мартеном.

– Кто такой Мартен?

– Мартен Жирдье, мой помощник.

– А что же Дюпон?

– Ему начхать. Он, конечно, любит Мартена, но при этом страшный потаскун. Простите… В моем возрасте не пристало употреблять подобные выражения, но сегодня я чувствую себя таким молодым. Спрашивается, что мне делать с этими тремя свинтусами?

– Что же вы можете с ними сделать?

– Вот я и не делаю ничего.

– А где нас поселят?

– В гостинице. Вы только не переживайте.

– Из-за чего?

– Из-за Анны…

– О, переживать тут решительно не из-за чего. Просто ей больше нравится Анна. Это очевидно.

– В чем же очевидность? Это не более очевидно, чем что-либо другое. Она с ним целуется, вот и все.

– Нет, не все, – сказал Анжель. – Сначала она целует его, потом он ее. И везде, где побывала его рука, ее кожа уже не та, что прежде. Это не сразу замечаешь, потому что Рошель так же свежа после его объятий, как и до них, и губы ее по-прежнему пухлы и ярки, и волосы блестят. Но все же она изнашивается. Каждый поцелуй неприметно старит ее, грудь становится менее упругой, кожа не такой прозрачной и шелковистой, тускнеют глаза, тяжелеет походка. И с каждым новым днем это уже немножко не та Рошель. Я знаю: кто ее видит, верит, что это все еще она. Я и сам верил попервоначалу, пока не стал замечать все это.

– Ну и насочиняли же вы, – сказал Атанагор.

– Нет, не насочинял. Вы сами знаете, что я прав. Я это вижу. Каждый день я обнаруживаю в ней новые перемены. Всякий раз, как я на нее смотрю, я вижу, что она портится. Это он ее портит. И никто ничего не может с этим поделать, ни вы, ни я.

– Значит, вы ее уже не любите?

– Люблю. Так же, как любил сначала. Но мне больно видеть, как она тает, и поэтому к моей любви примешивается ненависть.

Атанагор молчал.

– Я приехал сюда работать, – продолжал Анжель. – Я хочу работать. Я надеялся, со мной поедет только Анна, а Рошель останется. Но все случилось иначе, и мне не на что больше надеяться. В течение всего путешествия он не отходил от нее, и тем не менее я остаюсь его другом. А вначале, когда я говорил, что она красавица, он смеялся.

Слова Анжеля расшевелили в Атанагоре старые воспоминания. Они были тонкие и длинные и совершенно расплющенные наслоением позднейших событий; если на них смотреть сбоку, как сейчас, то различить их форму и цвет просто невозможно. Атанагор чувствовал, как они копошатся и извиваются где-то внутри, подобно вертким рептилиям. Он тряхнул головой, и копошение прекратилось: испуганные воспоминания замерли и съежились.

Атанагор пытался придумать, как утешить Анжеля, но безуспешно. Они шагали рядом, и зеленые травинки щекотали ноги археолога и ласково терлись о холщовые штаны молодого человека. Желтые пустые ракушки лопались под их подошвами, выбрасывая облака пыли и издавая мелодичный чистый звук: словно прозрачная капля падала на хрустальное острие, заточенное в виде сердца, – что уж и вовсе ерундистика какая-то.

С дюны, на которую они взобрались, был виден ресторан Баррицоне. Огромный грузовик стоял перед входом, создавая иллюзию военного положения. Кроме ресторана, вокруг не было ничего: ни палатки Атанагора, ни раскопок; археолог очень ловко спрятал их от постороннего глаза. Пейзаж был залит солнцем, но обитатели пустыни старались смотреть на солнце как можно реже: оно обладало неприятной особенностью – неравномерно распределяло свет. Светящиеся участки воздуха чередовались с темными, и там, где темный луч касался земли, была мрачная, холодная зона. Анжель успел уже привыкнуть к необычайному зрелищу: таксист, колеся по пустыне, огибал черные и выбирал светлые полосы. Но теперь, увидев с высоты холма холодную неподвижную стену тьмы, он содрогнулся. На Атанагора эта четкая ограниченность светлого пространства не производила никакого впечатления, но, заметив, что Анжель смотрит на нее с беспокойством, он похлопал его по спине.

– Это только вначале ошеломляет, – сказал он, – потом свыкнетесь.

Анжель решил, что это замечание касается также Анны и Рошель, и ответил:

– Не думаю, чтобы я с этим свыкся.

Они спустились по пологому склону. Теперь до них доносились голоса мужчин, приступивших к разгрузке грузовиков, и звонкий металлический лязг рельса о рельс. Вокруг ресторана, точно насекомые, беспорядочно сновали разновеликие фигуры, среди которых своим озабоченно-важным видом выделялся Амадис Дюдю.

Атанагор вздохнул:

– Не знаю, почему меня так взволновала ваша история. Я ведь уже не молод.

– О, я бы не хотел надоедать вам своими проблемами… – сказал Анжель.

– Вы мне не надоедаете. Просто мне больно за вас. Вот видите, а я считал себя совсем стариком.

Он приостановился, почесал затылок и снова зашагал вперед.

– Думаю, все дело в пустыне, – сказал он. – Должно быть, она замедляет старение. – Он положил руку Анжелю на плечо. – Я не пойду с вами дальше. Неохота встречаться с этим типом.

– С Амадисом?

– Да, с ним. Он, знаете ли… – Археолог замялся, подыскивая слова. – Видел я его в гробу в белых тапочках.

Он покраснел и пожал Анжелю руку.

– Я знаю, что нехорошо так говорить, но этот Дюдю действительно невыносим. Ладно, до скорого. Увидимся как-нибудь в ресторане.

– Счастливо, – ответил Анжель. – Я приду посмотреть ваши раскопки.

Атанагор покачал головой:

– Вы увидите одни только ящики. Но они, правда, тоже недурно выглядят. Ладно, я пошел. Заходите, когда надумаете.

– Счастливо, – повторил Анжель.

Атанагор свернул вправо и исчез в провале меж дюн. Анжель подождал, пока его белая голова вновь появится на взгорье, потом пока он появится весь. Носки археолога светлыми отметинами выделялись над высокими драповыми ботинками. Вскоре ставший совсем крошечным силуэт исчез за бугром, оставив на песке ниточку следов, прямую и тонкую, как паутинка.

Анжель вновь повернул голову к ресторану, белый фасад которого был украшен яркими цветами, и бросился догонять своих товарищей. Около чудовищно-гигантских грузовиков притулилось маленькое черно-желтое такси, такое невзрачное, будто какая-нибудь ручная тачка на фоне динамо-машины, придуманной широко известным в узких кругах изобретателем.

Неподалеку от ресторана поднимающиеся снизу потоки воздуха раздували подол ярко-зеленого платья Рошель, а солнце рисовало ей, несмотря на неровности почвы, очень красивой конфигурации тень.

IX

– Уверяю вас, учитель, это истинная правда, – повторил Мартен Жирдье.

Его круглая розовая физиономия так и сияла, а каждый волосок шевелюры искрился на кончике голубым светом.

– Я вам не верю, Жирдье, – отвечал археолог. – Во что угодно поверю, но в это – никогда. И во многие другие небылицы, по правде говоря, тоже.

– Но черт побери! – сказал Жирдье.

– Вот что, Жирдье, вы мне перепишете третью «Песнь Мальдорора», переворачивая слова задом наперед и меняя орфографию.

– Слушаюсь, учитель, – сказал Жирдье и, вконец теряя терпение, добавил: – Вы можете сами в этом убедиться!

Атанагор внимательно посмотрел на него и покачал головой:

– Вы неисправимы, Жирдье. Я даже не буду увеличивать вам наказание.

– Учитель, заклинаю вас!

– Ну так и быть, схожу посмотрю, – проворчал Ата, побежденный неслыханным упорством.

– Я совершенно убежден, что это именно то самое. Точнехонько совпадает с описанием из учебника Уильяма Свиста.

– Мартен, вы просто спятили. Так не ищут курсовую линию. Прощаю вам это шалопайство, потому что вы не в себе. Но имейте в виду: чтобы в будущем ничего подобного больше не повторялось. Вы уже не ребенок.

– Но, ё-моё, я ведь не шучу…

Атанагора охватило волнение. Впервые с тех пор, как он возложил на своего помощника ежедневные отчеты, его посетило предчувствие, что грядет нечто значительное.

– Пошли поглядим, – сказал он, поднялся и вышел.

Мерцающий огонь газовой лампы выхватывал из густого мрака пол и стены палатки, образуя в пространстве размытый светящийся конус. Голова Атанагора находилась в тени; остальные части тела смутно вырисовывались в зыбких лучах газовой горелки. Мартен тоже вскочил и, виляя круглым задом, засеменил вслед за хозяином на своих коротких ножках. Они очутились в полной темноте, и только электрический фонарик Мартена указывал им путь к зеву узкого колодца, что спускался к месту раскопок. Мартен полез первым; он громко пыхтел, цепляясь за перекладины лестницы из черненого серебра, которую Атанагор, уступая вполне простительной утонченной прихоти, приспособил для спуска в забой.

Археолог посмотрел на небо. Там, как всегда, пульсировала Астролябия: три черных вспышки, одна зеленая, две красных и две паузы. Обрюзгшая Большая Медведица неровно мигала желтоватым светом слабой силы тока, а Орион только что потух. Археолог пожал плечами и, сдвинув ноги, прыгнул в колодец: он рассчитывал приземлиться на жировую прослойку своего подручного. Мартен успел уже отойти в горизонтальную галерею. Ему пришлось срочно вернуться, чтобы вытащить своего патрона из сваленной в кучу земли, в которой его костлявое тело проделало цилиндро-плутоническую скважину.

Приблизительно через одно измерение галерея разветвлялась и растопыривала ветки почти во всех направлениях, свидетельствуя об объеме проделанных работ. Каждый коридор имел соответствующий номер, небрежно начерченный на белой табличке. Под сводами, цепляясь за сухие каменные выступы, бесшумно струились электрические провода и кое-где свисали лампочки, сверкавшие с удвоенным рвением, пока их не успели разбить. Откуда-то доносились хриплые вздохи насосных установок, нагнетавших в подземелье сжатый воздух, при помощи которого, эмульгируя его до консистенции аэрозоля, Атанагор удалял из забоя землю, песок, пинпинаквангауз и размолотые камни, ежедневно извлекаемые землеройными машинами.

Они свернули в коридор № 7. Атанагор с трудом поспевал за Мартеном, который рвался вперед, взбудораженный до последней степени. Коридор представлял собой прямую трубу, вырытую в один прием. В глубине трубы уже виднелись тени, возившиеся вокруг сложнейших, мощнейших агрегатов, которые высасывали из песка чудесные находки (этими находками не без основания гордилась, оставшись наедине с собой, вся коллекция Атанагора).

Преодолев остаточное расстояние, Ата ощутил характерный, ни с чем не сравнимый запах, и все его сомнения мгновенно рассеялись. Ошибки быть не могло: они отрыли курсовую линию. Это был таинственный и сложный по составу запах высеченных в скале залов; он был прохладный, сухой и терпкий – запах абсолютной пустоты; поглотив руины городов, земля сохраняет его в своих недрах. Атанагор пустился бегом. В карманах позвякивали разные предметы, а молоток в кожаном футляре колотил его по бедру. Свет постепенно прибывал. Добежав до цели, археолог с трудом перевел дух: от нетерпения. Прямо перед ним работал агрегат. Пронзительный визг турбины, приглушенный звукоизолирующей оболочкой, заполнял тесный тупик; в кольчатой трубе эмульгатора клокотал воздух.

Мартен жадно следил за вращением круглых резцов. Около него, голые по пояс, стояли двое мужчин и женщина; они тоже не сводили глаз с машины. Время от времени один из них четким, уверенным движением поворачивал ручку управления или нажимал на рычаг.

Атанагор сразу почуял находку. Острые зубья буров впивались в твердую, плотную скалу, заграждавшую проход в гипопостильную залу гигантских размеров, насколько о ней можно было судить извне. В проеме показалась стена, кое-где еще покрытая каменистыми наростами в несколько миллиметров. От стены продолжали отваливаться куски спрессованной земли; они имели неправильную форму, и там, где они отвалились, камень начинал дышать.

Атанагор с усилием глотнул и отключил агрегат. Машина замедлила ход и стала, издав нежный, пилящий свист смолкающей сирены. Мужчины и женщина обернулись, заметили археолога и подошли к нему. В тупике воцарилась тяжелая, насыщенная тишина.

– Вы нашли ее, – сказал Атанагор.

Мужчины протянули ему руки, которые он поочередно пожал. Затем он привлек к себе женщину:

– Ну что, Бронза, ты довольна?

Она улыбнулась, не проронив ни звука. Волосы и глаза у нее были черные, а кожа – темная, необычного охристого оттенка. Твердые и блестящие полушария грудей были увенчаны острыми, почти лиловыми сосками.

– Вот и закончили, – сказала она. – Все же мы ее отрыли.

– Теперь вы можете куда-нибудь пойти втроем, – сказал Атанагор, поглаживая женщину по горячей голой спине.

– Не, и думать нечего, – ответил тот, что справа.

– Почему, Бертиль? – спросил археолог. – Может, твой брат и не против прогуляться.

– Не, – ответил Брис, – лучше мы еще пороем.

– А больше вы ничего не нашли? – спросил Жирдье.

– Там, в углу, есть кое-что, – сказала Бронза. – Опять горшки. А еще задвижки, затворки и заржавевший замок свода.

– Потом посмотрим, – сказал Атанагор. – Ну что же, тогда пошли вдвоем? – добавил он, обращаясь к Бронзе.

– Пожалуй. На этот раз с удовольствием, – ответила она.

– Зря твои братья не идут. Им бы не мешало подышать воздухом.

– Воздуха и здесь хватает. Охота посмотреть, чего там дальше, – сказал Бертиль, шаря рукой по машине в поисках контактора.

Он надавил на черную кнопку. Агрегат заворчал сначала тихо и неуверенно; потом голос его окреп, набрал силу и взвыл на тонкой ноте.

– Только не надрывайтесь! – крикнул Атанагор, перекрывая вой машины.

Огромные зубья опять принялись выгрызать из стены тяжелую пыль, которую тут же всасывал работающий агрегат. Брис и Бертиль закивали, заулыбались.

– Все в порядке, – сказал Брис.

– Тогда счастливо, – бросил напоследок археолог.

Он развернулся и зашагал прочь. Бронза, взяв его под руку, пошла рядом. У нее была легкая, пружинистая походка; от электрических ламп на коже ее танцевали оранжевые блики. Позади плелся Мартен Жирдье и, несмотря на свои дурные наклонности, взволнованно следил за движением крутых бедер молодой женщины.

Так, в молчании, они дошли до круглой площадки, куда сходились все галереи. Бронза отпустила руку Атанагора и подошла к нише, вырубленной в стене; там была сложена ее одежда. Она сняла короткую рабочую юбку и надела шелковую блузку и белые шорты. Пока она переодевалась, мужчины смотрели в другую сторону: один из деликатности, другой – чтобы даже мысленно не изменять Дюпону, потому что под короткой юбочкой на Бронзе ничего не было. Да ей и не нужно было ничего.

Как только женщина закончила переодевание, все трое возобновили быстрое продвижение к выходу и снова пролезли в колодец – только уже в обратном направлении. Мартен поднимался первым, Атанагор замыкал восхождение.

Наверху Бронза потянулась. Сквозь тонкий шелк блузки проступили более темные участки ее тела, и Атанагор попросил Мартена направить луч фонаря в другую сторону.

– Как здесь хорошо… – проговорила она. – Так тихо…

Откуда-то донесся металлический звон, и эхо долго перекатывалось по дюнам.

– Что это? – спросила женщина.

– Кое-что новенькое, – сказал Атанагор. – Сюда понаехала тьма народу. Они собираются строить железную дорогу.

Тем временем все трое подошли к палатке.

– Какие они, те, что приехали? – спросила Бронза.

– Среди них двое мужчин, – сказал Атанагор. – Двое мужчин и одна женщина. Кроме того, рабочие, их дети и Амадис Дюдю.

– Каков он из себя?

– Это грязный педик, – объяснил Атанагор.

Он осекся, спохватившись, что Мартен рядом. Но тот, к счастью, уже улизнул на кухню к Дюпону. Археолог облегченно вздохнул.

– Я бы не хотел его обижать, – объяснил он.

– А что эти двое мужчин?

– Один очень хороший. А другого любит та женщина. Но тот, что хороший, сам любит эту женщину. Его зовут Анжель. Он красивый в придачу.

– Кра-асивый… – нараспев повторила Бронза.

– Да. Вот только Амадис… – И Атанагор поежился. – Пошли выпьем чего-нибудь. А то замерзнешь.

– Мне не холодно… – тихо проговорила Бронза. – Анжель… Какое странное имя.

– Странное, – согласился археолог. – У них у всех странные имена.

На столе всеми своими лучами сияла газовая лампа; полог палатки был уютно и гостеприимно откинут.

– Проходи, – сказал археолог, подталкивая женщину вперед.

Бронза вошла.

– Здравствуйте! – сказал аббат, вставая из-за стола при ее появлении.

X

– Сколько пушек нужно враз, чтоб разрушить весь Аррас? – без предисловий спросил аббат Петижан, когда Атанагор вошел в палатку вслед за Бронзой.

– Одиннадцать! – сказал археолог.

– О нет, это чересчур. Скажите, три.

– Три, – повторил Атанагор.

Аббат схватил четки и скороговоркой трижды пробурчал что-то себе под нос. Он выпустил четки из рук. Бронза уселась на кровать Атанагора. Археолог в изумлении смотрел на священника.

– Что вы делаете в моей палатке?

– Я только недавно приехал, – объяснил аббат. – Вы играете в белибердень?

– Вот это здорово! – сказала Бронза, хлопая в ладоши – Мы будем играть в белибердень!

– Не следовало бы мне обмениваться с вами ни единым словом, ибо вы существо непристойное. Но у вас чертовски красивая грудь.

– Спасибо, я знаю, – ответила Бронза.

– Я ищу Клода Леона, – сказал аббат. – Он отшельник. Он должен был приехать сюда недели две назад. Я же – региональный инспектор. Сейчас покажу вам удостоверение. В этих краях полным-полно отшельников, только все они довольно далеко. А Клод Леон где-то тут рядом.

– Я его не видел, – сказал Атанагор.

– Надеюсь, что так, – ответил аббат. – Отшельник не имеет права покидать свой скит, разве что по специальному разрешению уполномоченного регионального инспектора. – И аббат поклонился. – Так что это я собственной персоной, – продолжал он. – Раз, два, три, четыре, всех нас грамоте учили…

– Что читать, чем писать и с кем по лесу гулять, – подхватила Бронза, хорошо помнившая катехизис.

– Благодарю вас, – сказал аббат. – Итак, я остановился на том, что Клод Леон, вероятно, где-то поблизости. Приглашаю вас посетить его вместе со мной.

– Надо бы сперва перекусить, – сказал Атанагор. – Бронза еще ничего не ела. Это очень неразумно.

– Я не откажусь от бутерброда, – сказала Бронза.

– А вы, аббат, не хотите ли «Куантро»?

– С «Куантро» дело хитро, – проговорил кюре. – Моя вера запрещает мне пить. Но если с вашей стороны не будет никаких возражений, я запишу это себе в нарушения.

– Сделайте одолжение, – сказал археолог. – Я схожу пока за Дюпоном. Вам нужны бумага и ручка?

– У меня уже отпечатанные бланки, – сказал аббат. – В виде отрывного блокнота. Так я, по крайней мере, знаю, на каком я свете.

Атанагор вышел из палатки и повернул налево. Кухня Дюпона находилась совсем рядом. Археолог вошел без стука и щелкнул зажигалкой. В мигающем свете пламени он различил кровать Дюпона и спящего на ней Жирдье. На щеках толстяка виднелись две высохшие борозды, а рыдания, как принято выражаться, все еще раздирали ему грудь. Атанагор склонился над Мартеном.

– Где Дюпон? – спросил он.

Жирдье проснулся и снова начал плакать. Сквозь сон он смутно разобрал вопрос археолога.

– Он ушел, – зарыдал Мартен. – Его здесь не было.

– Вот как? – сказал археолог. – И вы не знаете, куда он делся?

– Он, как пить дать, с этой б… Дюдю, – не переставая плакать, выговорил Жирдье. – Он мне за это заплатит, дрянь такая!

– Перестаньте, – строго сказал Атанагор. – В конце концов, вы же с Дюпоном не женаты.

– Женаты, – сознался Жирдье, перестав хныкать. – Когда мы приехали сюда, мы разбили вместе горшок, как в «Соборе Парижской Богоматери». Получилось одиннадцать черепков. Нам еще шесть лет быть вместе.

– Прежде всего, напрасно вы читаете «Собор»: это ужасное старье. Что касается женитьбы, пусть так. И наконец: мое терпение не безгранично, чтобы слушать ваше нескончаемое нытье. Вы мне перепишете первую главу этой книжонки справа налево, да еще левой рукой. А теперь отвечайте: где «Куантро»?

– В буфете, – сказал Жирдье, утихомирившись.

– Всё, спать, – скомандовал Атанагор.

Он наклонился к кровати, подоткнул одеяло и погладил Мартена по голове.

– Может, он просто за покупками вышел, – сказал археолог.

Жирдье всхлипнул и ничего не ответил. Похоже, волнение улеглось.

Археолог открыл буфет и без труда рядом с банкой кузнечиков в томатном соусе нашел бутылку «Куантро». Он достал три крохотные изящные рюмочки, найденные не так давно в месте удачных раскопок и служившие несколько тысячелетий назад королеве Нефурпитон, которая, по предположению археолога, использовала их для принятия успокоительных глазных ванн. Приготовив бутылку и рюмки, Атанагор сделал огромный бутерброд для Бронзы и, живописно разместив все на подносе, вернулся в палатку.

Аббат сидел на кровати рядом с Бронзой и, расстегнув на ней блузку, внимательно смотрел внутрь.

– Как интересно устроена эта молодая особа, – сказал он Атанагору.

– Вы находите? Чем же именно она интересна?

– Бог мой, так сразу и не объяснишь. Вся в целом, возможно. Правда, и отдельные ее составляющие тоже весьма любопытны.

– А вы занесли осмотр в список нарушений? – спросил Ата.

– У меня специальное разрешение, – сказал аббат. – В моей работе это просто необходимо.

Бронза хохотала без всякого стеснения. Она даже не застегнулась. Атанагор тоже не смог удержаться от улыбки. Он поставил поднос на стол и протянул женщине бутерброд.

– Ах, какие крошечные рюмочки! – воскликнул аббат. – Ради них не стоило вырывать листок из моего блокнота. Tanquam adeo fluctuat nec mergitur[8].

– Et cum spiritu tuo[9], – отозвалась Бронза.

– Дерни за веревочку – дверь и отвалится, – хором заключили аббат и археолог.

– Клянусь собственным именем! – возгласил аббат. – Это истинное наслаждение повстречать таких религиозных людей!

– Наша профессия требует определенных знаний, – объяснил Атанагор. – Хотя, в общем, мы скорее неверующие.

– Вы возвращаете мне душевный покой. А то я уже начал было ощущать прикосновение греха. Теперь отпустило. Посмотрим же, что это за «Куантро». Жаль, раков к нему нет, а то вышел бы этакий «Куан-тро-пик-рака».

Атанагор откупорил бутыль и разлил напиток по рюмкам. Аббат поднялся и взял одну из них. Он посмотрел на содержимое, понюхал и выпил.

– Хм, – сказал он и снова протянул свою рюмку.

– Как вы его находите? – спросил Атанагор, наливая новую порцию.

– Отвратителен. И воняет нефтью.

– Значит, я перепутал бутылки. Там стояли две одинаковые.

– Можете не извиняться, – сказал аббат. – Напиток вполне сносный.

– Это первоклассная нефть, – заверил археолог.

– Позвольте мне выйти поблевать, – сказал аббат Петижан.

– Пожалуйста-пожалуйста. Я пойду поищу другую бутылку.

– Тогда поспешите, – сказал аббат. – Ужасней всего, что эта гадость сейчас снова окажется у меня во рту. А, была не была, я закрою глаза. – И он вылетел в проем палатки.

Бронза хохотала, упав на кровать и закинув руки за голову. Ее черные глаза и крепкие зубы ловили на лету вспышки света. Атанагор еще колебался, но когда снаружи донеслись хрипы Петижана, его пергаментное лицо разгладилось и повеселело.

– Симпатяга он, – сказал археолог.

– Он придурок, – возразила Бронза. – Какой-то сомнительный кюре. Забавный, правда. И руки у него ловкие.

– Тебе же лучше, – сказал археолог. – Пойду поищу «Куантро». Но ты все-таки подожди, пока не увидишь Анжеля.

– Конечно, подожду, – сказала Бронза.

Аббат показался у входа.

– Можно? – спросил он.

– Разумеется, – сказал Атанагор, посторонившись и пропуская кюре; он прихватил с собой бутылку нефти и вышел.

Аббат уселся на парусиновый стул.

– Простите, что не сажусь с вами рядом, но от меня несет блевотиной. А в ботинках с пряжками аж хлюпает. Ужасно стыдно. Сколько вам лет?

– Двадцать.

– Нет, это многовато. Скажите три.

– Три.

И Петижан со скоростью автомата для лущения гороха отсчитал на четках три костяшки. Когда он закончил свои манипуляции, вошел Атанагор.

– Ага! – оживился аббат. – Поглядим, не окажется ли кёросином этот «Куантро».

– На этот раз менее удачно, – придирчиво заметила Бронза.

– Прошу прощения, но никак невозможно изливать каламбуры сплошным потоком, тем более если одновременно изливаешь содержимое желудка.

– Это точно, – согласилась Бронза.

– Справедливо замечено, – поддержал Атанагор.

– Тогда выпьем, – провозгласил аббат. – А потом я отправлюсь к Клоду Леону.

– Может быть, мы составим вам компанию? – предложил археолог.

– А… а спать сегодня ночью вы не собираетесь? – спросил аббат.

– Мы тут редко спим, – сказал Атанагор. – Это отнимает чертовски много времени.

– Совершенно верно, – поддакнул Петижан. – Не знаю, зачем я спросил, я ведь тоже никогда не сплю. Не исключено, что я немножко ревную: мне казалось, я один такой. – Он на минуту задумался. – Да, это в самом деле так. Я оскорблен. Но ничего, жить можно. Налейте-ка «Куантро».

– Извольте.

– Ага! – сказал аббат, рассматривая рюмку на свет. – Теперь настоящий. – Он отпил глоток. – Хороший ликер. Но после нефти все отдает ослиной мочой.

Он допил свою рюмку и фыркнул:

– Ну и гадость. Это мне урок на будущее: нечего разбрасываться нарушениями направо-налево.

– Неужто вам не понравилось? – удивился Атанагор.

– Что вы, разумеется понравилось, – сказал Петижан, – но только получил свои сорок три градуса одним махом – и все, гуляй. То ли дело «Аркебуза» девяностопятиградусная или добрый спирт для компрессов. Вот когда я служил в Сен-Филипп-дю-Хрюль, я в качестве церковного вина исключительно чистый спирт употреблял. Что это были за мессы, скажу я вам, это были искрометные мессы!

– Почему вы там не остались? – спросила Бронза.

– Потому что меня выперли, – сказал аббат. – Назначили инспектором, то есть, попросту говоря, сместили с должности. Именно так все и было, не будь я Петижан.

– Зато теперь вы можете путешествовать, – сказал Атанагор.

– О да, безусловно, я ужасно доволен! – воскликнул аббат. – Пошли искать Клода Леона.

– Пошли, – согласился археолог.

Бронза встала с кровати. Атанагор потянулся рукой к газовой горелке и сплюснул немного пламя, чтобы придать светильнику вид ночника. Потом все трое вышли из погрузившейся во мрак палатки.

XI

– Что-то долго мы идем, – заметил Атанагор.

– А? – встрепенулся Петижан. – Я и не считал. Я был погружен в медитацию – вполне классическую, впрочем, – о величии Бога и ничтожности человека в пустыне.

– Да? – сказала Бронза. – Это не ново.

– Вообще-то говоря, – ответил Петижан, – я размышляю в ином ключе, чем мои коллеги. Это придает моим медитациям особый шарм и авторский стиль. Кроме того, я ввел в них велосипед.

– Интересно, как же вы это сделали? – спросил Атанагор.

– Любопытно, не правда ли? – оживился аббат. – Я тоже сначала думал как, а теперь делаю это играючи. Стоит мне только вспомнить о велосипеде – и хоп: готово дело.

– Вы так объяснили, что это кажется несложным, – сказал Атанагор.

– В общем, так оно и есть. Но не особо доверяйте этому чувству. Что это там впереди?

– Я ничего не вижу, – сказал Атанагор, распяливая веки.

– Это человек, – определила Бронза.

– Ага! – сказал аббат. – Может быть, это Леон?

– Не думаю, – проговорил Атанагор. – Сегодня утром там ничего не было.

Продолжая спорить, они приблизились к предмету разговора. Это заняло немало времени, потому что предмет перемещался в том же направлении, что и они.

– Эгей! – крикнул Атанагор.

– Ого-го! – ответил голос Анжеля.

Предмет остановился и оказался Анжелем. Несколько секунд спустя группа нагнала его.

– Приветствую вас, – сказал Атанагор. – Знакомьтесь: это Бронза, а это – аббат Петижан.

– Здравствуйте… – ответил Анжель и пожал всем руки.

– Вы, вероятно, гуляете? – предположил Петижан. – И, наверное, медитируете.

– Нет, – сказал Анжель, – просто ухожу.

– Куда это? – осведомился археолог.

– Куда-нибудь, – ответил Анжель. – Они в гостинице производят столько шума.

– Кто «они»? – спросил аббат. – Вы знаете, я отличаюсь беспримерной способностью хранить тайны.

– О, тут нет никакой тайны, – признался Анжель. – Я скажу вам кто. Это Анна и Рошель.

– Ага! – сообразил аббат. – Они, вероятно, занимаются…

– Она кричит. Она не умеет делать это молча. Просто ужас какой-то. Меня поселили в соседней комнате. Там невозможно находиться.

Бронза шагнула к Анжелю, обвила его шею руками и поцеловала.

– Пойдемте с нами, – позвала она. – Мы ищем Клода Леона. Знаете, аббат Петижан невозможно забавный.

Ночь цвета желтых чернил была исчеркана тонкими сверкающими штрихами падающих под разным углом звезд. Анжель пытался разглядеть лицо молодой женщины.

– Вы очень милая, – сказал он.

Аббат Петижан и Атанагор пошли вперед.

– Нет, я не всегда милая, – сказала Бронза. – Хотите увидеть, какая я?

– Хочу, – ответил Анжель.

– Тогда посветите зажигалкой.

– У меня нет зажигалки.

– В таком случае потрогайте меня руками, – сказала она, слегка отстраняясь.

Анжель положил руки на ее прямые плечи и поднялся вдоль шеи вверх. Пальцы его пробежали по щекам Бронзы, по ее сомкнутым векам и наконец заблудились в черных волосах.

– Каким странным запахом от вас пахнет, – сказал он.

– Чем же это?

– Пустыней. – Анжель уронил руки вдоль тела.

– Вы изучили только мое лицо, – сказала Бронза.

Анжель ничего не ответил. Он не шевелился. Она придвинулась к нему и снова обвила голыми руками его шею. Прижавшись щекой к его щеке, она шепнула:

– Вы плакали.

– Да, – пробормотал Анжель, боясь шелохнуться.

– Не стоит плакать из-за девицы. Ни одна девица не стоит слез.

– Я не из-за нее плакал, – сказал Анжель. – А из-за того, какой она была и какой теперь станет.

Казалось, он вышел из тяжкого забытья, и руки его обхватили талию молодой женщины.

– Вы очень милая, – повторил он. – Давайте догоним их.

Она разжала объятия и взяла его за руку. Они побежали по бугристому песку, спотыкаясь в темноте, и Бронза смеялась.

Аббат Петижан успел рассказать Атанагору, как Клод Леон сделался отшельником.

– Понимаете, – говорил он, – этот парень не заслуживал того, чтобы томиться всю жизнь в тюрьме.

– Разумеется, – согласился Атанагор.

– Вы тоже так думаете? Безусловно, он заслужил гильотину. Но у епископа всюду свои люди.

– Значит, Леону повезло.

– Заметьте, это мало что меняет. Быть отшельником, может, и неплохо. По крайней мере, отсрочка обеспечена.

– Почему? – спросила Бронза, поймав конец фразы.

– Потому что по прошествии трех-четырех лет отшельники, как правило, сходят с ума. Тогда они бредут куда глаза глядят до тех пор, пока не встретят маленькую девочку, которую убивают и насилуют.

– И так всегда? – удивился Анжель.

– Всегда, – убежденно заключил Петижан. – Известен один-единственный случай отступления от этого правила.

– И кто же это был? – спросил Атанагор.

– Очень порядочный человек. Истинный святой. Но это длинная история. Хотя и чертовски поучительная.

– Расскажите же скорей… – умоляюще-настойчиво попросила Бронза.

– Нет, никак невозможно, – ответил аббат. – Все это так длинно. Я вам расскажу только конец. Итак, он пошел куда глаза глядят и встретил маленькую девочку, которая…

– О, не продолжайте! – сказал Атанагор. – Какой ужас!

– …которая сама его убила, – докончил Петижан. – Она была маньячка.

– О, – выдохнула Бронза, – какая жуткая история. Бедный юноша. Как его звали?

– Петижан. Ах нет, простите. Я немного задумался. Его звали Леверье.

– Невероятно, – сказал Анжель. – Я знал одного Леверье, но с ним не произошло ничего похожего.

– Значит, это был другой Леверье, – парировал аббат. – Или я наглый лжец.

– Несомненно… – сказал Атанагор.

– Смотрите, там огонек, – вдруг сказала Бронза.

– Должно быть, мы у цели, – ответил Петижан. – Простите, но необходимо, чтобы сначала я вошел один. Вы явитесь чуть позже. Таково правило.

– Тут некому проверять, – заметил Анжель. – Ничего не случится, если мы войдем вместе с вами.

– А моя недремлющая совесть? – возразил аббат. – Мот-мотылевич, король мотыльков…

– Всех околпачил, а сам был таков! – хором договорили остальные.

– Хорошо, я вижу, вы знакомы с обрядом не хуже меня… – сказал аббат. – Так и быть, беру вас с собой. Откровенно говоря, мне это больше по душе. Один я завяну со скуки.

Он подпрыгнул, перекувырнулся в воздухе и приземлился на полусогнутые ноги. Разлетевшиеся полы сутаны легли на песок, как лепестки большого черного цветка, едва различимого в темноте.

– Это тоже составляет часть обряда? – спросил археолог.

– Нет! Это маленькая хитрость моей бабушки. Она прибегала к ней, когда хотела незаметно пописать на песок. Должен вам признаться, я не ношу обычных апостольских кальсон. Слишком жарко. У меня есть на это специальное разрешение.

– Я думаю, весьма обременительно носить с собой такое количество разрешений, – заметил археолог.

– А я их микрофильмировал, – объяснил Петижан. – Копия занимает ничтожно малый реальный объем. – Он выпрямился. – Ну что ж, пошли!

Клод Леон поселился в крохотной, кокетливо обустроенной лачуге из дерева мягких, уютных пород. Сложенная из булыжников кровать занимала целый угол жилой комнаты; это был единственный предмет обстановки.

С кухней комнату соединяла дверь. Снаружи сквозь застекленное окно можно было видеть самого Клода Леона. Стоя на коленях перед кроватью и обхватив голову руками, он медитировал.

– Ку-ку! – сказал аббат, входя.

Отшельник поднял голову.

– Еще рано, – сказал он. – Я успел досчитать только до пятидесяти.

– Вы играете в прятки, сын мой? – спросил Петижан.

– Да, отец мой, – ответил Клод Леон. – С Лавандой.

– Вот как! – сказал аббат. – А мне можно поиграть с вами?

– Да-да, конечно! – ответил Клод, вставая. – Я пойду скажу Лаванде, она будет очень рада.

Он направился в кухню. Анжель, Бронза и археолог вошли в комнату вслед за аббатом.

– Разве вы не читаете специальных молитв, когда встречаетесь с отшельником? – удивилась Бронза.

– О нет, – сказал аббат. – Ведь он теперь профессионал! Все эти штучки только для непосвященных. В целом же принято следовать традиционным правилам.

Леон вернулся из кухни, ведя за собой обворожительную негритянку. У нее было овальное лицо, тонкий прямой нос, большие голубые глаза и невероятная копна рыжих волос. Одета она была в черный бюстгальтер.

– Это Лаванда, – пояснил Клод Леон. – О, здравствуйте, – сказал он, заметив трех новых посетителей. – Как поживаете?

– Меня зовут Атанагор, – представился археолог. – Это Анжель, а она – Бронза.

– Не хотите ли сыграть в прятки? – предложил отшельник.

– Давайте поговорим серьезно, сын мой, – сказал аббат. – Я должен вас проинспектировать. Мне нужно задать вам кое-какие вопросы для составления отчета.

– В таком случае мы оставим вас одних, – сказал Атанагор.

– Это вовсе не обязательно, – заверил его Петижан. – У меня всех разговоров на пять минут.

– Присаживайтесь, – сказала Лаванда. – Пусть они работают, а мы с вами пойдем на кухню.

Кожа ее в точности соответствовала цвету волос Бронзы, и наоборот. Анжель попытался мысленно поменять детали местами, и у него закружилась голова.

– Вы нарочно это сделали? – спросил он Бронзу.

– Нет, – ответила она, – я ее даже не знала.

– Уверяю вас, это чистая случайность, – подтвердила Лаванда.

Они прошли на кухню. Аббат остался с Леоном.

– Ну так что? – спросил Петижан.

– Ничего особенного, – сказал Леон.

– Вам здесь нравится?

– Сойдет.

– Как у нас с благодатью?

– Снисходит и уходит.

– А мысли какие?

– Черные, – признался Леон. – Впрочем, с Лавандой это вполне простительно. Черные, но не печальные. Огненно-черные, я бы сказал.

– Это цвета ада, – предупредил аббат.

– Да, но внутри у нее розовый бархат.

– Правда?

– Истинная правда.

– Прыг-скок, прыг-скок, обвалился потолок.

– Аминь! – заключил отшельник.

Аббат Петижан размышлял.

– С виду все как будто в порядке, – сказал он. – Я думаю, из вас выйдет вполне благопристойный отшельник. Надо бы повесить табличку. По воскресным дням к вам будут наведываться посетители.

– Буду очень рад, – сказал Клод Леон.

– А вы уже выбрали себе святое деяние?

– Чего?..

– Вам должны были объяснить. Стоять всю жизнь на столпе, или бичевать себя пять раз на дню, или носить власяницу, или грызть булыжники, или молиться двадцать четыре часа в сутки. Ну и так далее.

– Мне никто об этом не говорил, – сказал Клод Леон. – А можно выбрать что-нибудь другое? Перечисленные деяния кажутся мне недостаточно святыми. К тому же все это уже было.

– Остерегайтесь чрезмерной оригинальности, сын мой, – посоветовал аббат.

– Хорошо, отец мой, – ответил отшельник. Он подумал немного, потом проговорил: – Я могу трахать Лаванду…

На этот раз пришел черед аббата глубоко задуматься.

– Лично у меня нет никаких возражений, – сказал он. – Но не забывайте, что вам придется делать это всякий раз, как будут являться посетители.

– Так ведь это приятно, – сказал Леон.

– Ну что ж, значит, договорились. Розовый бархат, говорите?

– Именно так.

Аббат содрогнулся, и шерсть у него на шее встала дыбом. Он провел рукой по низу живота.

– Устрашающе, – сказал он. – В общем, это все, что я имел вам сказать. Осталось распорядиться, чтобы Общество помощи отшельникам выделило вам дополнительный паек консервов.

– О, мне хватает! – сказал Клод.

– Вам много понадобится. Посетителей будет хоть отбавляй. Они там затеяли железную дорогу строить.

– Ну и ну! – сказал Клод. Несмотря на бледность, он был явно очень доволен. – Надеюсь, меня будут часто навещать…

– Повторяю, вы пугаете меня, – сказал аббат. – А ведь я не из робкого десятка. Раз, два, три, четыре, пять…

– Вышел зайчик погулять, – договорил отшельник.

– Теперь мы можем присоединиться к остальным. Значит, относительно вашего святого деяния договорились. Так я и запишу в моем отчете.

– Благодарю вас, – сказал Клод.