Молодой человек собирался жениться. Он заканчивал школу мраморщиков, специализирующихся по всем видам надгробий. Это был юноша из хорошей семьи: его отец заведовал отделом в Компании трубопроводов, а его мать весила шестьдесят семь килограммов. Они жили на улице Двух Братьев, пятнадцать, обои у них в столовой не менялись, к сожалению, с тысяча девятьсот двадцать шестого года: на фоне берлинской лазури апельсины апельсинового цвета, – а это ведь безвкусно. Теперь в моде обои вообще без рисунка, и притом на более светлом фоне. Его звали Фидель, что значит Верный, а отца – Жюст, что значит Справедливый. Мать тоже как-то звали.
Вечером он, как всегда, спустился в метро, чтобы доехать до школы. Под мышкой у него была надгробная плита, а в маленьком чемоданчике – инструменты. Он не скупился на плацкарту: когда едешь в общем вагоне с тяжелой, громоздкой плитой, трудно избежать едких замечаний, которые могут испортить полированную поверхность мрамора.
На станции Денфер-Рошро в его купе вошел ученик той же школы, только старшего класса. Он держал под мышкой надгробную плиту больших размеров и нес еще хозяйственную сумку, в которой лежал красивый крест, отделанный фиолетовым бисером. Фидель поздоровался. Порядки в школе были строгие: всем учащимся полагалось носить черный костюм и менять белье дважды в неделю. Им следовало также воздерживаться от неуместных выходок: не выходить, например, без шляпы, не курить на улице. Фидель с завистью смотрел на фиолетовый крест; но время летит быстро, утешал он себя, через два месяца он перейдет в старший класс. Тогда в его распоряжении будут большие надгробные плиты, два креста, отделанные бисером, и один гранитный, – правда, его нельзя брать домой. На всех учебных пособиях стояло имя директора школы, так как они представляли большую ценность, но ученикам разрешалось работать над некоторыми композициями дома, чтобы закрепить полученные в школе знания и навыки. В младшем классе изучались надгробные плиты для детей до шестнадцати лет, затем учащиеся получали доступ к юношеским могилам и наконец в старшем классе имели дело с памятниками для взрослых – это была самая интересная и разнообразная работа. Занятия были, конечно, только теоретические: опираясь на приобретенные знания, ученики создавали проекты памятников, практическое же воплощение оставалось за отделением ваятелей. При школе имелась комиссия по распределению, где художников и ваятелей, успешно сдавших выпускные экзамены, объединяли в пары, руководствуясь индивидуальными особенностями каждого и серией тестов, разработанных Обществом парижского транспорта. Художники изучали, кроме всего прочего, коммерческую сторону дела и отношения с заказчиками; ввиду этого им необходимо было соблюдать полную корректность в одежде и манерах.
Оба ученика вышли на станции Сен-Мишель и направились вверх по бульвару. По специальному разрешению Клюнийского аббатства школа была размещена в руинах древних терм Юлиана Заступника, и часть занятий проводилась по ночам среди развалин; такая атмосфера благотворно действовала на учащихся, способствуя развитию у них утонченного художественного вкуса, отвечающего требованиям современной погребальной эстетики.
Приближаясь к развалинам, Фидель и его спутник услышали похоронный звон и ускорили шаг: это был сигнал к началу занятий.
В полночь начиналась большая перемена, продолжавшаяся примерно час. Ученики выходили прогуляться среди развали, подышать свежим воздухом и развлекались, стараясь разобрать древнееврейские надписи на могильных плитах, которых в руинах терм Юлиана было множество.
Им также разрешалось проводить свободный час в баре, открытом по соседству при музее Клюнийскими аббатами Лазарем Вейлем и Жозефом Симоновичем. Фидель любил зайти в бар и побеседовать с хозяевами: их глубокие познания в области искусства ваяния надгробий и оригинальность их суждений восхищали прилежного юношу, который забывал о памятниках лишь для того, чтобы воскресить в памяти прелестный образ своей невесты Ноэми.
Ноэми – ее отец был инспектором, а мать прекрасно сохранилась – жила на бульваре Сен-Жермен в скромной двенадцатикомнатной квартирке на третьем этаже; у нее были две сестры одного с нею возраста и три брата, из которых один был на год старше, почему в семье его называли старшим.
Иногда Ноэми заходила в бар при музее провести полчасика с женихом под отеческим оком Жозефа Симоновича, и молодые люди обменивались нежными клятвами, потягивая «Дух Смерти», шедевр Жозефа.
По правилам учащимся не полагалось пить ничего крепче черного кофе с капелькой ликера, но иногда они позволяли себе небольшие нарушения без серьезных последствий для своего морального облика: их корректность оставалась безупречной.
В этот вечер Фидель не виделся с Ноэми. Он назначил встречу Лорану, своему старому школьному другу, теперь практиканту в больнице Отель-Дьё. Лоран часто дежурил по ночам и мог отлучиться, когда бывало не слишком много работы.
На этот раз Лоран опоздал: когда он пришел, было уже без двадцати час. Ему пришлось задержаться: в больницу привезли какого-то пьяницу в сопровождении пяти-шести жандармов, как обычно бывает в подобных случаях. Врачи не могли понять, был ли он действительно пьян, однако добросовестность полицейских, избивших его до полусмерти, не оставляла сомнений, и, так как он пребывал в бессознательном состоянии, снять с него показания не удалось.
– Он кричал: «Да здравствует свобода!», – сказал один из жандармов, – и переходил улицу в неположенном месте.
– Ну пришлось ему вмазать, – сказал другой. – Разве можно допустить, чтобы в студенческом квартале лица в состоянии опьянения подавали дурной пример молодежи?
От стыда бедняга скончался под наркозом еще до операции: это и задержало Лорана. К счастью, его коллега Петер Нья остался на дежурстве и занялся пострадавшим.
– Когда твоя свадьба? – спросил Лоран.
– На той неделе…
– А когда мы похороним твою холостяцкую жизнь? Ты готов к этому мероприятию?
– Ну, – рассмеялся Фидель, – наверно, тоже на той неделе.
– Знаешь, – сказал Лоран, – надо тебе серьезно этим заняться.
– Я и занимаюсь.
– Кого же ты пригласишь?
– Тебя, Пьера и Майора.
– Кто это – Майор?
– Друг Пьера. Пьер очень хочет нас познакомить.
– А что он собой представляет?
– Пьер говорит, что он посетил массу кладбищ и может быть полезен для моей карьеры. И вообще, это занятный человек.
– Майор так Майор, – согласился Лоран. – А девушки?
– О! – возмутился Фидель. – Никаких девушек! Подумай, ведь через три дня я женюсь.
– А зачем же, по-твоему, хоронят холостяцкую жизнь?
– Похороны – дело серьезное, – протянул Фидель, – и я хочу дать моей невесте то же, чего требую от нее.
– То есть абсолютную невинность? – уточнил Лоран.
– По крайней мере, относительную, – сказал Фидель, потупившись.
– Ладно! – заключил Лоран. – Стало быть – мальчишник.
– Разумеется, – ответил Фидель. – В среду в семь вечера у меня.
Пробило час ночи, и друзья вышли из бара. Лоран попрощался с Жозефом, пожал руку Фиделю и направился к больнице.
Фидель вернулся к своим одноклассникам в южный склеп, где проходили занятия. Там же помещался выставочный зал для курсовых и дипломных проектов.
Начался урок. Он был посвящен окраске в черный цвет гравия вокруг карликовых буксов, составляющих растительное окаймление памятника образца номер двадцать восемь из гранита с полурельефным крестом.
Фидель достал рабочую тетрадь и уселся на глыбу красного мрамора, предназначенного для надгробия фантазии.
В четыре началась получасовая перемена. Фидель вышел с приятелем прогуляться среди развалин.
Над ним сияли звезды, он ясно различал их все, кроме Бетельгейзе, которая слишком ярко горела в прошлом месяце и теперь, из-за перерасхода энергии, временно погасла. Фидель плотнее обмотал шарф вокруг шеи. С бульвара, проникая сквозь решетку, дул легкий ветерок, и Фидель старался держаться в безветренных полосах за железными прутьями. Дойдя до угла, где громоздились древнееврейские надгробия, которые разрешалось обследовать, он сел на одно из них.
Прямо перед ним лежал наполовину засыпанный землей обломок свода: все, что осталось от древней колоннады. Он был поразительно похож на устрицу: одна створка идеально закруглена, другая – плоская. Фидель поднатужился, пытаясь перевернуть камень, и наконец ему это удалось. Под камнем, в ямке, лежали, крепко обнявшись, две сонные уховертки, рядом спала сороконожка и три отлично сохранившихся мятных леденца. Он принялся сосать их один за другим, покончив с этим, опустил камень на место и, вдруг заметив это разительное сходство с устрицей, достал из кармана зубило, опустился на колени и попробовал открыть раковину.
После ряда бесплодных попыток ему удалось ввести острие зубила в забитую мхом и землей щель. Он нажал изо всех сил – и зубило сломалось. Он достал еще одно. Тут камень не выдержал и раскрылся. Фидель осторожно отложил верхнюю половинку в сторону и заглянул внутрь. На золотистом песке лежала фотография Ноэми, в резной рамке, под стеклом, прелестная, как роза. Розу он вдел в петлицу и поднял портрет, потом положил его обратно в песок.
Губы Ноэми шевельнулись, и он разбил стекло, чтобы услышать ее слова. И ответил, что тоже любит ее.
Занималась заря. Начинался последний урок. Птичка выпорхнула из гнезда, подергала одну за другой веточки, из которых оно было свито, встряхнулась, потянулась, улетела, вернулась, неся в клюве завтрак, но Фиделя уже не было. Птичка позавтракала за двоих. От этого у нее все утро болел живот.
Ноэми читала у себя в комнате. Перед ней стоял завтрак, который только что принесли: ореховый торт и лангустин под майонезом. Она соблюдала диету: берегла печень.
Девушка читала Житие пресвятой Елизаветы Венгерской, написанное виконтом де Монталамбер, и, дойдя до сцены гибели отважного ландграфа, молодого мужа Елизаветы, горько заплакала.
Но на душе у нее было светло и радостно, поэтому она захлопнула грустную книгу и открыла «Трое в лодке», но вдруг в голову ей пришли серьезные мысли, и она бросила читать, так как пришлось бы встать, чтобы найти подходящее к случаю произведение: на ночном столике оставался только телефонный справочник.
Чтобы отвлечься, она проделала несколько упражнений из финского гимнастического комплекса; эти упражнения выполняются в положении лежа без движения и состоят в последовательном напряжении и расслаблении строго определенных мышц.
Затем она встала, надела яркое полотняное платьице, поднялась на три ступеньки, открыла дверь в соседнюю комнату и упала с полуметровой высоты: комната была расположена на одном уровне с ее спальней. Упала она так неудачно, что слегка вывихнула ногу, и, поднявшись, направилась в ванную комнату наложить повязку. Там она села перед зеркалом и, пригладив пышные темно-рыжие волосы, улыбнулась своему отражению. Однако боль в вывихнутой лодыжке помешала тому улыбнуться в ответ, и Ноэми расплакалась от жалости. Тогда отражение через силу попыталось улыбнуться, чтобы успокоить ее, и все вновь вошло в свою колею, хотя, впрочем, из нее и не выходило.
Фидель начал готовиться к вечеринке. Родителей дома не будет. Вообще-то, их присутствие не мешает чувствовать себя относительно свободным, но его старики – из тех, что по своей инициативе уходят в кино, чтобы не стеснять молодежь. Фидель вовсе не собирался устраивать оргию, но врожденная стыдливость не позволила бы ему даже на словах быть слишком вольным в присутствии старших, а Фиделю хотелось по крайней мере излить друзьям всю полноту своего счастья, и он уже трепетал в предвкушении этой словесной вакханалии.
Столовая – большая длинная комната с высоким потолком – прекрасно подойдет для праздничного ужина, думал Фидель. На стенах были развешаны фотографии роскошных надгробий, сделанных по его проектам: серые тона гранита приятно оживляли комнату. Мебели было совсем мало: низкий длинный буфет из мореной березы, на котором стояли два серебряных подсвечника с красными свечами; стол такого же дерева; более темные, почти черные стулья из той редкой разновидности березы, которая встречается только в Африке и туземное название которой буквально означает: «черное дерево, отделанное красным сафьяном». Хозяин сядет, конечно, спиной к окну.
Все было прекрасно, кроме обоев с апельсинами апельсинового цвета на фоне берлинской лазури. Фидель позвонил по телефону и попросил прислать маляра. Он решил, что апельсины цвета берлинской лазури на апельсиновом фоне будут выглядеть лучше. Подумав, он пришел к выводу, что одноцветные обои беж с выделкой – тоже неплохо, и маляр оклеил столовую такими обоями, чередуя кремовые полосы полосами цвета слоновой кости, отделал все это ярко-красным бордюром, удачно сочетавшимся с красным сафьяном стульев, и заменил фотографии надгробий портретом Ноэми, который он, заговорщицки подмигнув Фиделю, достал из своего складного столика, заменявшего ему стремянку.
В это утро Ноэми долго нежилась в постели. Она, впрочем, не бездельничала, а вязала. В лакированной корзиночке из ивовых прутьев лежали три большие мотка белого ангорского пуха и один моток простой красной шерсти. Она заканчивала перед: еще четырнадцать рядов. Весь перед был из белого пуха, только два ряда занимала красная полоса, потом – еще два ряда белым, а на следующих десяти рядах она хотела вывязать красным по белому имя своего жениха; ангорский пух наполовину скроет его и убережет от холода. Она вывяжет рунические письмена – так проще: вяжешь на девяти рядах восемь изнаночных петель белой шерстью и две лицевых красной. Выйдет очень красивый свитер.
После обеда она собиралась пойти с подружкой в кино посмотреть новый фильм с участием Манфреда Карота; героиня этого фильма носила точно такой же пуловер, какой вязала Ноэми.
Они договорились встретиться в «Зеленой птице» в половине пятого, с тем чтобы успеть к началу картины, но опоздать на журнал, который они видели на этой неделе девятнадцать раз.
В это же утро Пьер, один из приглашенных на вечеринку Фиделя, тщательно побрился и надел чистую рубашку, собираясь на работу; он был инженером на одном рискованном предприятии. Пьер ждал звонка Майора, чтобы продиктовать ему адрес Фиделя или договориться о встрече и пойти вместе.
А Майор вышел из своего личного самолета в четырнадцать часов двадцать минут, оставил пустой чемодан в камере хранения и, чтобы возместить потерю, забрал чемодан одного из соседей по очереди; громким криком подозвал такси, сообщил водителю, что у того нос в саже, сел в метро, после чего ни один пассажир не находил себе места; ровно в пятнадцать часов вышел на нужной станции и пешком добрался до своего особняка на улице Львиного Сердца.
Полчаса спустя он вышел оттуда, предоставив прислуге расправляться с кошмарным беспорядком, учиненным в этот рекордный срок. Он переоделся и размахивал элегантной тростью с черепаховым набалдашником, а его стеклянный глаз сиял как прожектор, ослепляя тех немногих, кого он удостаивал взглядом.
Он зашел в кафе, взмахом трости снес голову случайному посетителю, безобиднейшему человеку, и, чтобы не слышать протестов официанта, забил ему глотку чаевыми как кляпом. Затем заперся на два поворота ключа в телефонной будке, однако из-за неисправности диска пол не выдержал его веса и провалился.
Таким образом Майор оказался в винном погребе; пользуясь случаем, он прикарманил – то есть рассовал по своим многочисленным карманам – несколько бутылок, поднялся по лестнице с самым непринужденным видом и отправился на поиски заведения покрепче.
Он нашел то, что искал, удобно устроился в телефонной будке, опустил в щель жетон и набрал номер Пьера.
Лоран делал операцию гиппариона яичника. Четвертый случай за день. Петер Нья ассистировал ему. Начали, как обычно, с фиксации. Пациент лежал на операционном столе, представлявшем собой что-то вроде буквы «А» из металлических трубок. Больной удерживался в равновесии, опираясь позвоночником на острие буквы, по обе стороны свисали голова и ноги. Кожа на животе держалась натянуто. Боль от неудобного положения заглушала жестокие боли, которые причинял гиппарион. Резкий свет от большой лампы над столом падал на оперируемый участок, и гиппарион беспокойно двигался под кожей: он не любил света.
– Эвинан! – сказал Лоран.
Петер Нья приготовил шприц, протер сгиб руки больного тампоном со спиртом, воткнул иглу в синеватую вену. Она лопнула, издав слабый хлюпающий звук. Петер поискал, куда бы еще сделать укол, не нашел более подходящего места и быстрым движением всадил покривившуюся иглу под мышку, где курчавились густые волосы. Серебристая жидкость под давлением поршня вошла в тело, и под правым глазом больного вздулся маленький бугорок.
– Считайте до десяти, – приказал Лоран.
Больной остановился на шести.
– Странно, – заметил Петер Нья. – Обычно засыпают не раньше чем через двадцать секунд.
– Я не сплю, – пробурчал больной. – Я умею считать только до шести…
И тут же уснул. Мышцы, напряженные в состоянии бодрствования, расслабились, позвоночник как бы сложился пополам, голова и ноги прижались к металлическим опорам, образовывавшим острый угол.
– Видишь? – тихо спросил Лоран.
– Да, – выдохнул Петер Нья.
Гиппарион, сильно обеспокоенный, пытался спрятаться от света.
– Иглу! – сказал Лоран.
Петер подал ему длинную стальную иглу с голубоватым отливом и с никелированной ручкой. Лоран тщательно прицелился и вонзил острие иглы прямо в темный желвак под кожей, который сразу перестал шевелиться. Лоран удерживал его, навалившись всем телом. Через минуту он отпустил иглу.
– Готово. Можно оперировать. Давай скорее, в семь я должен быть у друга.
Служанка открыла дверь Пьеру и Майору, Фидель встретил их в прихожей.
– А где же Лоран? Вы не вместе? – спросил он.
– Он придет прямо из больницы, – ответил Пьер. – Познакомься, это Майор.
– Очень приятно, – сказал Фидель. – Вы не заставили себя ждать. Я сказал Лорану – в семь часов, а сейчас только четверть седьмого. Мы успеем поболтать.
– Вы так любезны, – улыбнулся Майор. – Мы могли бы и на лестнице подождать.
Фидель принял это за милую шутку, рассмеялся, двое друзей присоединились к нему, и хор замер на увеличенном трезвучии.
– Проходите в гостиную, – пригласил Фидель.
Они так и сделали. Стены гостиной были оклеены красивыми обоями: зеленые апельсины на лиловато-фиолетовом фоне. Небольшой бар, тахта, столик, кожаные кресла.
– Хотите виноградного соку? – предложил Фидель.
– Только перебродившего и выдержанного, – уточнил Майор. – Его еще иногда называют коньяком, а иногда арманьяком, смотря в какой местности он производится.
– Вы много путешествовали, – заметил Фидель с восхищением.
– Я… – сказал Майор.
Друзья, со стаканами в руках, расположились на тахте, а Майор утопал в мягком кресле.
– …видел океаны и моря, Новый Свет и Старый, сперва Новый, из любви к новшеству. Старый – позднее, как полагается. Я обрыскал земной шар, обшаривая карманы своих ближних, и прожигал жизнь, вскрывал несгораемые шкафы, на улицах сорил золотом, то бишь окурками сигарет с золотым ободком, носил пальто производства Рубе и каждый день предвкушал новые чудеса.
– А кладбища вы видели? – спросил Фидель.
– Я их даже заполнял! – холодно сказал Майор. – Я мог бы рассказать вам о красных могилах на Подветренных островах. Красные они потому, что вырыты в глинистой почве. Туземцы заворачивают своих мертвецов в саваны из листьев пандана и хоронят вечером, на восходе луны. Женщины с обнаженной грудью поют песнь предков:
Оари мена
Оари мени Татапи ойра татапи
Аруу Аруу Оари
Мена Татапоу…
Ну и так далее, я должен пощадить ваши уши – вы ведь, надо полагать, христиане. А потом местный колдун зажигает свечу и безмолвно склоняется перед ночным светилом.
– А надгробные камни у них есть? – спросил Фидель.
– Целые тонны камней, – заверил его Майор.
– Обтесанные?
– Конечно, – сказал Майор.
– А в какой форме?
– В форме камней, – отрезал Майор и спросил: – Когда же ужин?
– Э-э, – замялся Фидель, – может быть, подождем Лорана…
– Так позвоните ему, скажите, чтоб поторапливался, – воскликнул Майор.
– Э-э… да-да… – сказал Фидель. – Сейчас.
Он встал и вышел из гостиной: телефон был в кабинете отца. Майор, воспользовавшись его отсутствием, перепробовал все напитки, какие только были в баре. Когда вернулся Фидель, он уже снова как ни в чем не бывало сидел в кресле.
– Ну что?
– Он задерживается, – объяснил Фидель. – К ним только что привезли женщину: у нее подбиты оба глаза и поврежден волосяной покров. Ее избил муж.
– А она что, сдачи дать не могла? – спросил Майор.
– Знаете, что она сказала Лорану? Говорит: «Не могла я при малыше… Это бы дурно повлияло…»
– До чего же порой добродетельны эти женщины из простонародья, – вздохнул Майор.
Он икнул и, ничуть не устыдившись, отнес икоту на счет своего глаза.
– Да, – сказал Фидель. – Она вела себя безупречно. Лоран говорит, что освободится через четверть часа.
– Что ж, тем лучше, – кивнул Майор. – Так вот, в Гренландии…
Ноэми и ее подружка вышли из кинотеатра. Только что Манфред Карот принял смерть от руки безжалостных палачей гораздо старше его. Глаза Ноэми были полны слез, к тому же вывихнутая нога все еще болела.
Сгущались сумерки. Шел мелкий дождик, и вокруг фонарей мерцали ореолы. Улица кишела автомобилями и тяжеловозами на мехтяге, которые предназначены для транспортировки продуктов питания.
– …И надо заметить, – продолжал Майор, – что в полярном льду мертвецы не сохраняются свежими, а замораживаются и становятся твердыми, как мясо в холодильнике. Хотя в холодильнике оно замораживается без всякого льда. Попробуйте-ка объяснить это явление.
– Вы сказали, что эскимосы кладут на могилы глыбы льда, – прервал его Фидель. – А они не делают ледяных памятников?
– Нет, – заявил Майор. – По той простой причине, что могилы представляют собой не холмики, а углубления: вырезается кусок льда, клиента укладывают в образовавшуюся яму и заливают водой, но не до краев.
– Вот как? Почему же? – спросил Фидель.
– Это легко объяснить законами физики, – ответил Майор. – Воду получают, растопив вырезанный кусок льда, а ведь всем известно, что лед, когда тает, теряет в объеме.
– Но вода же потом замерзает, – не сдавался Фидель.
– Да, – сказал Майор, – но не забывайте о пингвинах.
– А! – протянул Фидель, не понимая.
– Им все время хочется пить, – пояснил Майор. – И не только им, – добавил он с присущей ему скромностью и посмотрел на свой стакан.
Фидель наполнил его, и Майор заговорил снова:
– Пьер, старина, позвони-ка Лорану, он, наверное, уже кончил.
Пьер скрылся за дверью кабинета, и оттуда послышался его голос: он настойчиво уговаривал собеседника.
– Он не может прийти, – сказал наконец Пьер.
– Все возится с этой женщиной? – рявкнул Майор и выругался.
– Нет, с ее мужем. У него сломаны два ребра, нос и шейка бедра.
– Хорошо еще, что присутствие ребенка ее сдерживало, – вздохнул Майор. – Да, – он повернулся к Фиделю, – так вы завтра женитесь?
– Да, – подтвердил Фидель. – В мэрии…
– А как выглядит ваша невеста?
– Она красивая, – сказал Фидель. – Щеки у нее розовые, гладкие, как хорошо отполированный порфир, глаза – как две большие черные жемчужины, темно-рыжие волосы уложены венком вокруг головы, грудь – словно из белого мрамора, и у нее такой вид, будто она ограждена от всего мира изящной кованой решеточкой.
– Как образно! – воскликнул Майор; по спине у него пробежал приятный холодок.
И правда, Ноэми была очень красива, даже после того как ее сшиб грузовик. Она упала, голова ее стукнулась о мостовую, зубы щелкнули. Подружка закричала. Машина «скорой помощи» задержалась, и пришлось отнести Ноэми на носилках в ближайшую больницу – это оказалась Отель-Дьё.
По коридору сновали медицинские сестры с ведрами, полными удаленных миндалин и аппендиксов, которые ассистенты хирургов выставляют за двери операционных. Две молоденькие сестры перебрасывались, как мячом, кислородной подушкой в красную и желтую полоску.
Ноэми все еще была хороша: те же яркие, красиво очерченные губы, те же густые темно-рыжие волосы и прямой носик, но глаза ее были закрыты.
– Ну хватит, – заявил Майор, – скажите ему, пусть приходит немедленно, иначе я ухожу.
– Ладно, – ответил Фидель, – постараюсь уговорить его. Надоел он со своими больными.
– …Никак не могу, – сказал Лоран. – Только что привезли девушку, ее сбил грузовик.
– Приходи, – настаивал Фидель. – Пусть кто-нибудь еще ею займется.
– Послушай, – сказал Лоран. – Не хотелось бы… К тому же она очень красивая…
– Ну знаешь, – рассердился Фидель. – Довольно. Ты выдаешь себя с головой. Постарайся, я тебя очень прошу.
– Ладно, – ответил Лоран, – но если этот осел Дюваль ее погубит, это будет на твоей совести.
– К столу! К столу! – закричал Майор.
И конечно, операция прошла благополучно, но только не для Ноэми. Она умерла, и, так как в морге не было свободных мест, ее родителям сразу позвонили и попросили забрать тело домой.
Ее завернули в простыню, чтобы избавить родных от тягостного зрелища, какое представляет пролом черепа, а волосы вынесли отдельно. Их пришлось отрезать – очень уж они были длинные.