Теперь Хмельмая лежала на кровати своей подруги. Сидя рядом с ней, Лиль глядела на нее с нежным состраданием. Хмельмая еще плакала, судорожно давясь своими всхлипываниями, и держала Лиль за руку.

– Что стряслось? – сказала Лиль. – Это же всего-навсего гроза. Дурочка, не надо делать из этого трагедию.

– Ляпис умер… – сказала Хмельмая.

И слезы ее иссякли. Она уселась на кровати. У нее был непонимающий вид, отсутствующие глаза.

– Да нет, – сказала Лиль. – Это невозможно.

Все ее реакции страшно замедлились. Ляпис не умер, Хмельмая наверняка ошиблась.

– Он мертв – там, наверху, – сказала Хмельмая. – Лежит на полу голый, с торчащим из спины ножом. А все остальные исчезли.

– Какие еще «остальные»? – сказала Лиль.

Бредила Хмельмая или нет? Ее рука была не так уж и горяча.

– Люди в черном, – сказала Хмельмая. – Он пытался их всех убить, а когда увидел, что ему никак этого не сделать, убил самого себя. И в этот момент я их увидела. А мой Ляпис… я думала, что он спятил, но я их увидела, Лиль, я увидела их сама, когда он упал.

– Ну и что с ними было? – спросила Лиль.

Она не осмеливалась говорить о Ляписе. Мертвом, лежащем наверху с ножом в спине. Она поднялась, не дожидаясь ответа.

– Надо сходить туда… – сказала она.

– Я не посмею… – сказала Хмельмая. – Они растаяли… как дым, и все они были похожи на Ляписа. Совсем такие же.

Лиль пожала плечами.

– Все это какое-то ребячество, – сказала она. – Что там у вас стряслось? Вы, должно быть, его отвергли, и тогда он убил себя… Так?

Хмельмая ошеломленно посмотрела на нее.

– Ох! Лиль! – сказала она и вновь разрыдалась.

Лиль встала.

– Нельзя оставлять его наверху одного, – пробормотала она. – Надо спустить его вниз.

Хмельмая встала в свою очередь.

– Я пойду с вами.

Лиль в отупении и неуверенности пробормотала:

– Ляпис не умер. Так не умирают.

– Он убил себя… – сказала Хмельмая. – А я так любила, когда он меня обнимал.

– Бедная девочка, – сказала Лиль.

– Они все слишком сложные, – сказала Хмельмая. – Ох! Лиль, я так хотела бы, чтобы этого не случилось, чтобы было вчера… или даже сегодня, как раз перед этим, когда он держал меня… Ох! Лиль…

И она побрела за ней следом. Лиль вышла из комнаты, прислушалась и, решившись, стала подниматься по лестнице. Наверху слева располагалась комната Хмельмаи, а справа – комната Ляписа. Вот комната Хмельмаи… а вот…

– Хмельмая, – сказала Лиль, – что произошло?

– Не знаю, – сказала Хмельмая, хватаясь за нее.

В том месте, где раньше находилась комната Ляписа, не оставалось более ничего, кроме крыши дома, чьи стропила упирались теперь прямо в коридор, напоминавший лоджию.

– Что с комнатой Ляписа? – спросила Лиль.

– Не знаю, – сказала Хмельмая. – Лиль, я не знаю. Я хочу уйти, Лиль, мне страшно.

Лиль открыла дверь к Хмельмае. Все стояло на своих местах: трельяж, кровать, стенной шкаф. Порядок и легкий запах жасмина. Они вышли. Из коридора можно было теперь разглядывать черепицу на крутом скате крыши; в шестом ряду одна из них треснула.

– Это молния… – сказала Лиль. – Молния испепелила Ляписа и его комнату.

– Нет, – сказала Хмельмая.

Глаза ее уже высохли. Она напряглась.

– Всегда так и было… – выдавила она из себя. – Не было никакой комнаты, и Ляписа не было. Я никого не люблю. Я хочу уйти. Лиль, пошли со мной.

– Ляпис… – пробормотала ошеломленная Лиль.

В оцепенении она спустилась по лестнице. Открывая дверь своей комнаты, она с трудом заставила себя дотронуться до ручки: ей было страшно, что все обратится в тень. Проходя мимо окна, она вздрогнула.

– Эта красная трава, – сказала она, – до чего она зловеща.