Сидя у себя в кабинете, Вольф внимательно вслушивался в происходящее вокруг. Над головой слышны были нетерпеливые шаги, которыми Ляпис мерил свою комнату. Лиль, должно быть, хлопотала по дому где-то неподалеку. Вольф чувствовал себя обложенным со всех сторон; за короткое время он растратил весь свой запас развлечений, уловок, позволяющих жить; у него уже не оставалось идей, ничего, кроме безмерной усталости, ничего, кроме стальной клетки; исход его покушения на воспоминания казался теперь сомнительным.

Он поднялся, по-прежнему не в своей тарелке, и отправился по комнатам на поиски Лиль. Она стояла на коленях перед ящиком сенатора на кухне. Она смотрела на сенатора, и глаза ее тонули в слезах.

– В чем дело? – спросил Вольф.

Между лапами сенатора дремал гавиан, а сам сенатор с мутным взором пускал слюну и напевал обрывки совершенно нечленораздельных песен.

– Сенатор, – сказала Лиль, и ее голос пресекся.

– Что с ним? – сказал Вольф.

– Не знаю, – сказала Лиль. – Он больше не понимает, что говорит, и не отвечает, когда с ним разговаривают.

– Но вид у него довольный, – сказал Вольф. – Он поет.

– Как будто он впал в маразм, – пробормотала Лиль.

Сенатор вильнул хвостом, и на мгновение ока что-то вроде понимания сверкнуло в его глазах.

– Точно! – заметил он. – Я впал в маразм и не намерен более из него выпадать.

И он снова принялся за свою душераздирающую музыку.

– Все нормально, – сказал Вольф. – Ты же знаешь, он супер стар.

– Он был так доволен, что у него есть гавиан, – ответила сквозь слезы Лиль.

– Довольство или маразм, – сказал Вольф, – это почти одно и то же. Когда больше нет никаких желаний, тогда и становишься маразматиком.

– Ох! – сказала Лиль. – Бедный мой сенатор.

– Заметь-ка, – сказал Вольф, – что есть два способа избавиться от желаний: иметь то, что хотел, или впасть в прострацию оттого, что этого не имеешь.

– Но он не может оставаться в таком состоянии! – сказала Лиль.

– Он же сказал тебе, что останется, – сказал Вольф. – В данном случае это блаженство, потому что он обрел то, что хотел. Думаю, что и в том и в другом случае все кончается погружением в бессознательное.

– Это меня убивает, – сказала Лиль.

Сенатор предпринял последнее усилие.

– Послушайте, – сказал он, – это последний проблеск. Я доволен. Вам понятно? Мне-то уже нет надобности понимать. Я достиг полного удовлетворения, стало быть, и вегетативного тоже, и это – мои последние слова. Я восстанавливаю прерванную связь… Возвращаюсь к истокам… Поскольку я жив и больше ничего не желаю, у меня больше нет надобности в разуме. Добавлю, что с этого мне и следовало бы начать. – Он с видом гурмана облизал нос и испустил неприличный звук. – Я функционирую, – сказал он. – Остальное – шуточки. А теперь – теперь я возвращаюсь в строй. Я вас люблю, может быть, я буду понимать вас и дальше, но я ничего больше не скажу. У меня есть мой гавиан. Найдите своего.

Лиль высморкалась и погладила сенатора. Тот повилял хвостом, уткнулся носом в шею гавиана и задремал.

– А если их на всех не хватает, этих гавианов? – сказал Вольф.

Он помог Лиль встать.

– Увы! – сказала она. – Из меня гавиана не получится.

– Лиль, – сказал Вольф, – я так тебя люблю. Почему же я не так счастлив, как сенатор?

– Дело в том, что я слишком мала, – сказала Лиль, прижимаясь к нему. – Или же ты ошибаешься. Принимаешь одно за другое.

Они ушли с кухни и уселись на большой диван.

– Я перепробовал почти все, – сказал Вольф, – и нет ничего, что я хотел бы сделать еще раз.

– Даже меня обнять? – сказала Лиль.

– Разве что, – сказал, делая это, Вольф.

– А твоя старая ужасная машина? – сказала Лиль.

– Она меня пугает, – пробормотал Вольф. – То, как переосмысливаешь вещи там, внутри…

От неудовольствия где-то в районе шеи у него начался нервный тик.

– Все делается для того, чтобы забыть, но сначала передумываешь все заново, – продолжал он. – Ничего не опуская. С еще большим количеством деталей. И не испытывая того, что испытывал когда-то.

– Это так тоскливо? – сказала Лиль.

– Невыносимо. Невыносимо тащить за собой все, чем ты был раньше, – сказал Вольф.

– Ну а меня ты не хочешь увести с собой? – сказала Лиль, лаская его.

– Ты прекрасна, – сказал Вольф. – Ты нежна. Я люблю тебя. И я обманулся.

– Ты обманулся? – повторила Лиль.

– Иначе и быть не может, – сказал с неопределенным жестом Вольф, – пентюх, машина, возлюбленные, работа, музыка, жизнь, другие люди…

– А я? – сказала Лиль.

– Да, – сказал Вольф. – Была бы ты, но невозможно залезть в шкуру другого. Получаются двое. Ты полна. Ты вся целиком – это слишком; а сохранения заслуживает все, вот и нужно, чтобы ты была иной.

– Залезь ко мне в мою шкуру, – сказала Лиль. – Я буду счастлива: ничего, кроме нас двоих.

– Это невозможно, – сказал Вольф. – Чтобы влезть в чужую шкуру, надо убить другого и содрать ее с него для себя.

– Обдери меня, – сказала Лиль.

– В этом случае, – сказал Вольф, – у меня тебя уже не будет, буду я в другой шкуре.

– О! – совсем грустно сказала Лиль.

– Когда обманываешься, все именно так и выходит, – сказал Вольф. – Дело в том, что обмануться можно во всем. Это неизлечимо, и это повторяется каждый раз заново.

– У тебя совсем не осталось надежды? – сказала Лиль.

– Машина… – сказал Вольф. – У меня есть машина. В конце концов, я пока пробыл в ней не так уж и долго.

– Когда ты туда вернешься? – сказала Лиль. – Я так боюсь этой клетки. И ты мне ничего не рассказываешь.

– В следующий раз, завтра, – сказал Вольф. – Ну а сейчас мне нужно поработать. А рассказать тебе что-нибудь я просто-напросто не могу.

– Почему? – спросила Лиль.

Лицо Вольфа замкнулось.

– Потому что я ничего не помню, – сказал он. – Я знаю, что, когда я внутри, воспоминания возвращаются, но машина как раз для того и предназначена, чтобы тут же их уничтожить.

– А тебя не пугает, – спросила Лиль, – разрушать собственные воспоминания?

– Ну, – уклончиво сказал Вольф, – я еще не уничтожил ничего существенного.

Он насторожился. Наверху, у Ляписа, хлопнула дверь, и вслед за этим по лестнице загрохотали шаги.

Они вскочили и выглянули в окно. Ляпис почти бегом удалялся в направлении Квадрата. Не добравшись до него, он повалился ничком в красную траву, обхватив голову руками.

– Сходи навести Хмельмаю, – сказал Вольф. – Что там стряслось? Он совсем измотался.

– Но ты-то не пойдешь его утешать, – сказала Лиль.

– Мужчина утешается в одиночку, – сказал Вольф, заходя в свой кабинет.

Он лгал естественно и искренне. Мужчина утешается точно так же, как и женщина.