Мы дружили лет десять или даже больше, и я знал Джайлза Энгарта настолько хорошо, насколько его вообще кто-то знал. Однако эта история в то время для меня выглядела такой же загадочной, как и для всех, и по-прежнему остается загадочной. Временами мне думается, что они с Эббонли попросту разыграли какую-то чудовищную, неразрешимую мистификацию; что оба они и по сей день живы и потешаются над светом, который был так потрясен их исчезновением. Временами я осторожно строю планы вновь побывать на хребте Кратер-Ридж и, если получится, отыскать те два упомянутых у Энгарта валуна, которые отдаленно напоминают разрушенные колонны. Но пока что никому не удалось отыскать никаких следов пропавших людей или получить хоть какую-нибудь весть о них; и похоже, что все эти события так и останутся уникальной, сводящей с ума загадкой.
Энгарт, чья слава писателя-фантаста, вероятно, переживет большинство прочих современных журнальных авторов, проводил лето в горах Сьерра-Невада и жил один, пока его не приехал навестить художник Феликс Эббонли. Эббонли, с которым я никогда не встречался, был известен своими картинами и рисунками, исполненными богатой фантазии; он иллюстрировал многие рассказы Энгарта. Когда жившие по соседству туристы забеспокоились, обнаружив, что эти двое долго не появляются, и хижину осмотрели в поисках возможных объяснений, на столе обнаружили пакет, адресованный мне, и со временем, прочитав множество рассуждений газетчиков по поводу двойного исчезновения, я этот пакет наконец получил. Внутри лежал небольшой блокнот в кожаном переплете. На первой странице Энгарт написал:
Уважаемый Хастейн!
Дневник этот Вы можете со временем опубликовать, если захотите. Люди сочтут его последней и самой безумной из моих фантазий – если не решат, что Вы это выдумали сами. Так или иначе, все к лучшему. Прощайте.
Искренне Ваш,
Джайлз Энгарт
И вот я публикую этот дневник, который, несомненно, будет принят так, как Энгарт и предсказывал. Однако сам я теряюсь в догадках, что же это – правда или мистификация. Единственный способ проверить – пойти и отыскать эти два валуна; а любой, кто воочию видел Кратер-Ридж, кто блуждал среди безлюдных камней, разбросанных на много миль, поймет, сколь непростая это задача.
31 июля 1930 года. Я никогда не имел привычки вести дневник – несомненно, в первую очередь оттого, что мое существование было лишено сколь-нибудь заметных событий, так что и писать-то было особо не о чем. Однако то, что случилось сегодня утром, настолько выходит из ряда вон, настолько не имеет ничего общего с повседневными законами и событиями, что я ощущаю необходимость это записать в меру своего понимания и способностей. Кроме того, я намерен вести записи о возможном повторении и развитии этого опыта. Мне это совершенно ничем не грозит, потому что все равно ни одна живая душа из тех, кто это прочтет, не поверит ни единому слову.
Я отправился гулять на Кратер-Ридж, примерно в миле или чуть меньше к северу от моей хижины близ Саммита. Несмотря на то что он заметно отличается от обычных местных пейзажей, мне там очень нравится. Там чрезвычайно уныло и голо, почти нет растительности, если не считать горных подсолнухов, кустов дикой смородины да нескольких приземистых, изуродованных ветрами сосен и гибких лиственниц. Геологи отрицают, что этот хребет вулканического происхождения; однако же выступы корявого, бугристого камня и огромные осыпи точь-в-точь похожи на вулканические выбросы – ну, по крайней мере, на мой непросвещенный взгляд. Они выглядят как шлак из циклопических горнов, что давным-давно, в доисторические эпохи, излился наружу, застыл и отвердел в самых причудливых, гротескных формах. Есть там камни, что напоминают маленьких идолов и статуэтки каменного века или фрагменты первобытных барельефов; есть и другие, что как будто бы исчерчены забытыми письменами не поддающегося расшифровке алфавита. Как ни странно, на краю длинного, сухого хребта лежит маленькое ледниковое озеро – озеро, глубины которого никто пока не измерил. В общем, этот хребет выглядит весьма странно среди отвесных гранитных утесов и одетых елями ущелий и долин, свойственных тем местам.
Утро было ясное, безветренное, и я часто останавливался полюбоваться великолепными и разнообразными видами, что открываются по обе стороны: титанические бастионы Замкового пика, неуклюжие нагромождения пика Доннера, за стеной темных остроконечных тсуг – далекие сияющие голубые вершины Сьерра-Невады и нежная зелень ив в долине под ногами. То был отстраненный, безмолвный мир, до меня не доносилось ни звука, кроме сухого стрекота цикад в зарослях смородины.
Я немного побродил зигзагами и вышел к одной из осыпей, пересекающих хребет. Я пристально смотрел себе под ноги, надеясь отыскать какой-нибудь любопытный камушек, достаточно причудливый и гротескный, чтобы стоило оставить его себе как диковинку. Я уже нашел несколько таких камней во время предыдущих прогулок. Внезапно посреди осыпи мне попалось ровное место, на котором ничего не росло. Эта площадка была совершенно круглой, как будто ее расчистили нарочно. В центре круга стояли два отдельных валуна – на удивление похожей формы, на расстоянии футов пяти друг от друга. Я приостановился и стал их разглядывать. Тусклый зеленовато-серый камень, казалось, не имел ничего общего с другими камнями в округе; и я тотчас вообразил – хотя идея эта была странной и недоказуемой, – будто это основания исчезнувших колонн, источенных бесчисленными годами, так что от них остались только эти ушедшие в землю обломки. Валуны и в самом деле выглядели идеально круглыми и одинаковыми, и это было странно; и, хотя я немного разбираюсь в геологии, я не мог определить, что это за камень, гладкий и как бы мыльный на ощупь.
Воображение у меня разыгралось, и я предался несколько безумным фантазиям. Однако же самые дикие из плодов моего воображения оказались мирными и обыденными по сравнению с тем, что произошло, когда я сделал шаг в проход между валунами. Я попытаюсь это описать, насколько хватит моих вербальных способностей, хотя человеческий язык по природе своей не обладает словами, пригодными для описания событий и ощущений, выходящих за рамки нормального человеческого опыта.
Что́ обескураживает сильнее, чем ошибиться и неправильно рассчитать высоту, делая шаг вперед? Представьте же, каково это: шагнуть вперед на ровной, открытой площадке и почувствовать под ногами пустоту! Мне показалось, будто я лечу в пустую пропасть; одновременно окружавший меня ландшафт скрылся в вихре беспорядочных образов, и все исчезло. Я чувствовал сильнейший, гиперборейский холод; меня охватили неописуемая тошнота и головокружение – вызванное, вне сомнения, внезапной потерей равновесия. Кроме того – то ли из-за скорости падения, то ли по какой-то иной причине, – я никак не мог вдохнуть. Все мои мысли, все чувства безнадежно смешались и спутались, и в какие-то моменты мне казалось, что я падаю вверх, а не вниз, либо же скольжу куда-то в сторону, горизонтально или под неким косым углом. Наконец я как будто сделал сальто – и тотчас вновь очутился на ногах на твердой земле, причем не почувствовал ни малейшего толчка или удара. Тьма перед глазами развеялась, но голова попрежнему шла кругом, и образы, возникшие в поле моего зрения, в первые мгновения не имели никакого смысла.
Когда я наконец вновь обрел дар восприятия и сделался способен не только видеть, но и осознавать происходящее, я испытал растерянность наподобие той, какую, вероятно, пережил бы человек, без предупреждения выброшенный на берега некой иной планеты. То самое ощущение полной потерянности и чуждости происходящего, которое наверняка охватило бы человека в такой ситуации, – то же головокружительное, ошеломляющее смятение, та же чудовищная оторванность от любых привычных деталей окружения, которые придают нашей жизни цвет, форму и границы и даже определяют самую нашу индивидуальность.
Я очутился посреди ландшафта, который не имел абсолютно ничего общего с Кратер-Риджем. Длинный пологий склон, поросший фиолетовой травой, равномерно утыканный стоячими камнями-монолитами, плавно переходил в широкую равнину с просторными волнистыми лугами и высокими, царственными лесами непонятной растительности, в основном пурпурной и желтой. Равнина, казалось, заканчивалась стеной непроницаемого золотисто-бурого тумана, что вздымался ввысь призрачными башенками и рассеивался в сияюще-янтарном небе, где не было солнца.
На переднем плане этой удивительной сцены, не более чем в двух или трех милях от меня, высился город, чьи массивные башни и гороподобные укрепления из красного камня выглядели так, будто бы их возвели исполины, Енакимы неоткрытых миров. Стена громоздилась над стеной, один гигантский шпиль нависал над другим, город стремился вверх, бросая вызов небесам и повсюду придерживаясь суровых, торжественных линий строго прямоугольной архитектуры. Город, казалось, ошеломлял и подавлял зрителя грозной неотвратимостью утеса.
Глядя на этот город, я в благоговении, к которому примешивался подлинный ужас, позабыл о своей первоначальной пугающей растерянности и чуждости; и в то же время мною овладело смутное, но глубокое притяжение, загадочное воздействие неких порабощающих чар. Но, насмотревшись вволю, я вдруг вспомнил о своем невообразимом положении, и вся космическая странность и потерянность навалились на меня с новой силой; теперь мне хотелось лишь одного: вырваться из безумно гнетущей странности этого места и вновь обрести свой родной мир. В попытке унять свое возбуждение я старался, насколько это возможно, сообразить, что же все-таки произошло.
Я читал немало историй о путешествиях между измерениями, – по правде сказать, парочку я сочинил и сам; и я неоднократно размышлял о возможности того, что какие-то иные миры или материальные планы сосуществуют с нами в том же пространстве, незримо и неосязаемо для человеческих чувств. Разумеется, я сразу понял, что провалился в одно из таких измерений. Несомненно, сделав шаг между валунами, я низвергся в некую трещину или разлом пространства и вынырнул на дне этой чужой сферы – в принципиально ином пространстве. В теории вроде бы довольно просто – однако же modus operandi[3] оставался головоломной загадкой.
Все еще стараясь взять себя в руки, я оглядел все, что находилось в непосредственной близости от меня. На этот раз меня впечатлило расположение стоячих камней, о которых я уже упоминал: многие из них выстроились через довольно правильные промежутки двумя параллельными линиями, идущими вниз с холма, как бы отмечая путь некой древней дороги, ныне полностью скрытой фиолетовой травой. Я обернулся, чтобы проследить, куда она ведет, и обнаружил прямо у себя за спиной две колонны, стоящие точно на таком же расстоянии друг от друга, что и те странные валуны на Кратер-Ридже, и изготовленные из того самого скользкого, зеленовато-серого камня! Столпы вздымались в высоту футов на девять, а когда-то они стояли еще выше: вершины у них были обломаны и разбиты. Чуть дальше столпов склон исчезал из виду в стене того же золотисто-бурого тумана, что окутывал дальний край равнины. Однако стоячих камней дальше не было: казалось, дорога кончалась у этих столпов.
Разумеется, я принялся размышлять о связи между этими колоннами нового измерения и валунами в моем родном мире. Несомненно, сходство их случайным быть не может. Если шагнуть между колонн, вернусь ли я обратно в человеческое измерение, проделав обратный путь? И если так, что за невообразимые существа из чуждого времени и пространства установили эти колонны и валуны, как порталы для перехода между двумя мирами? Кто пользовался этими вратами и с какой целью? Разум пасовал пред бесконечным множеством гипотез и предположений.
Однако же более всего меня заботил вопрос о том, как вернуться на Кратер-Ридж. Странность всего происходящего, чудовищные стены этого города по соседству, неестественные краски и формы неземного пейзажа – все это было чересчур для человеческих нервов; и я чувствовал, что, если вынужден буду надолго остаться в подобной обстановке, я сойду с ума. К тому же неизвестно, какие враждебные силы или существа могут тут встретиться. Насколько я видел, ни на склоне, ни на равнине не было ничего живого; однако громадный город убедительно доказывал, что разумная жизнь тут имеется. В отличие от героев моих же рассказов, которые имели обыкновение посещать какое-нибудь пятое измерение или планеты Алголя с несокрушимым хладнокровием, меня самого на подвиги не тянуло нисколько; и я подался назад с инстинктивным отторжением, которое всякий испытывает перед неведомым. Бросив опасливый взгляд на высящийся вдали город и широкую равнину с ее величественной, пышной растительностью, я повернулся и шагнул назад между колонн.
Я вновь испытал то же мгновенное падение в слепые, леденящие бездны, тот же неопределенный полет то ли вниз, то ли вверх, то ли вбок, что и при спуске в это новое измерение. В конце концов я очутился на том самом месте, откуда сделал шаг между зеленовато-серыми валунами. Голова у меня шла кругом, Кратер-Ридж плыл и колыхался передо мной, будто при землетрясении; мне пришлось ненадолго присесть, чтобы вновь обрести равновесие.
Я вернулся к себе в хижину будто во сне. Все пережитое казалось мне – и продолжает казаться – невероятным и нереальным; и тем не менее его тень застит все прочее, окрашивает все мои мысли и над ними главенствует. Быть может, записав это все, я сумею хотя бы отчасти от нее избавиться. Случившееся выбило меня из колеи куда сильнее, чем любое другое событие в моей жизни, и мир вокруг представляется мне почти таким же невероятным и кошмарным, как и тот, куда я столь внезапно проник.
2 августа. Я много размышлял в эти дни – и чем больше я думаю и гадаю, тем таинственней эта история. Допустим, в пространстве существует некая брешь, которая должна представлять собой абсолютный вакуум, не проницаемый ни для воздуха, ни для эфира, ни для света, ни для материи. Как же тогда я мог в нее провалиться? И как, провалившись, я мог выпасть из нее наружу – тем более в пространство, по всей видимости, никак не связанное с нашим?.. Впрочем, теоретически, если возможно первое, возможно и второе. Основное возражение: как же можно перемещаться в вакууме, будь то вверх, вниз, назад или вперед? Все это поставило бы в тупик и Эйнштейна; я не уверен, что сумел хотя бы приблизиться к разгадке.
Кроме того, несколько дней я борюсь с искушением вернуться туда, хотя бы затем, чтобы убедиться, что это случилось на самом деле. Но в конце концов, почему бы мне и не вернуться? Мне ведь представилась возможность, какой не открывалось еще ни одному человеку; невозможно даже представить, какие чудеса я увижу, какие тайны постигну! В подобных обстоятельствах весь этот мой мандраж – сущее ребячество.
3 августа. Сегодня утром я вернулся туда, вооружась револьвером. Почему-то, даже не подумав, что это может на что-то повлиять, я шагнул не в самую середину пространства между валунами. Несомненно, именно поэтому мое падение вышло дольше и беспорядочней, чем в прошлый раз, и, казалось, состояло из серии кувырков по спирали. Мне потребовалось несколько минут, чтобы оправиться от головокружения; придя в себя, я обнаружил, что лежу в фиолетовой траве.
На этот раз я отважно зашагал вниз по склону; и, стараясь по возможности скрываться в тени странной, пурпурно-желтой растительности, принялся пробираться в сторону громадного города. Вокруг было тихо-тихо; ни ветерка не слышалось среди этих экзотических деревьев, чьи высокие прямые стволы и горизонтальные кроны, казалось, воспроизводили суровые архитектурные формы циклопических зданий.
Я ушел не так уж далеко, когда наткнулся на дорогу в лесу – дорогу, вымощенную каменными плитами немыслимых размеров, по меньшей мере футов двадцати в ширину. Дорога вела к городу. Я подумал было, что она пустынна, может, даже заброшена, и осмелился по ней пойти, но вскоре услышал позади какой-то шум и, обернувшись, увидел, как ко мне приближаются несколько странных существ. Я с ужасом шарахнулся в лес и спрятался в кустах, откуда и наблюдал, как существа меня миновали, в страхе гадая, заметили меня или нет. По всей видимости, страхи мои были беспочвенны: в сторону моего укрытия они и не взглянули.
Мне сложно их описать; сейчас мне сложно их даже вообразить – они были решительно непохожи на то, какими мы представляем себе людей или животных. Ростом, наверное, футов в десять, они передвигались гигантскими шагами, так что в несколько секунд исчезли за поворотом дороги. Тела их выглядели яркими и блестящими, как будто бы одетыми в некие доспехи; на головах же у них красовались высокие, изогнутые отростки, которые переливались всеми цветами радуги и колыхались, точно фантастические плюмажи, – однако, возможно, то были какие-то усы или другие органы чувств неизвестной мне разновидности.
Трепеща от возбуждения и изумления, я пробирался дальше сквозь красочный подлесок. По пути я впервые обратил внимание, что в этом лесу нет теней. С янтарных небес, лишенных солнца, струилось ровное сияние, озарявшее все вокруг мягким, равномерным светом. Все было недвижно и безмолвно, как я уже говорил ранее; никаких следов птиц, насекомых или иных животных не было заметно в этом необычайном пейзаже. Однако, подойдя к городу на расстояние около мили (насколько я вообще мог судить о расстояниях в этом мире, где самые пропорции предметов были незнакомыми), я заметил то, что поначалу воспринималось скорее как вибрация, нежели звук. Мои нервы ощутили странную дрожь, тревожащее чувство, будто сквозь мое тело струится некая неведомая сила или эманация. Вскоре после этого я услышал музыку – однако, обнаружив эти звуки, мои слуховые нервы тотчас идентифицировали их с вибрацией.
Музыка была слабая, доносилась издалека и, казалось, исходила из самого сердца титанического города. Мелодия звучала пронзительно-нежно, временами напоминая чувственный женский голос. И однако, никакому человеческому голосу не подвластен этот неземной тембр, эти звонкие, бесконечно тянущиеся ноты, что отчасти были подобны свету далеких планет и звезд, преображенному в звуки.
Обычно я не слишком-то восприимчив к музыке; меня даже укоряли за то, как я к ней равнодушен. Но, пройдя совсем немного, я заметил, что эти далекие звуки мало-помалу погружают меня в особое расположение чувств и мыслей. Некие чары, подобные пению сирен, влекли меня туда, заставляя забыть о странной ситуации, в которой я находился, и о таящихся в ней опасностях. Меня медленно охватывало опьянение разума и чувств – так действуют наркотики. Не ведаю, как и зачем, но музыка эта коварно, исподволь внушала мысли об огромных, но достижимых пространствах и высотах, о сверхчеловеческой свободе и ликовании; она словно бы сулила все недостижимые восторги, которые разве что смутно снились моему воображению.
Лес подходил почти что к самому городу. Выглянув из-за крайних кущ, я увидел нависающие надо мною головокружительные зубчатые стены и обратил внимание, как безупречно подогнаны чудовищные блоки. Я находился близ широкой дороги, что входила в распахнутые ворота, достаточно просторные, чтобы впустить в город стадо левиафанов. Никакой стражи нигде не было видно; и пока я стоял и смотрел, еще несколько высоких, блистающих существ пришли по дороге и исчезли в воротах. Мне не было видно, что находится за воротами, потому что стены были колоссальной толщины. А музыка текла из этих таинственных врат разливающимся потоком, тщась завлечь меня внутрь странными соблазнами, жаждой невообразимого.
Как же трудно оказалось устоять, взять себя в руки и повернуть назад! Я пытался сосредоточиться на мысли об опасности – но мысль эта казалась мне чуточку нереальной. Наконец я заставил себя оторваться от ворот и направиться вспять по своим следам, медленно и нехотя, пока наконец я не очутился вне пределов досягаемости музыки. Однако и тут чары не развеялись, подобно эффекту наркотика, – всю дорогу до дома меня терзало искушение возвратиться и вступить в город вслед за сияющими великанами.
5 августа. Я снова посетил это новое измерение. Я думал, что сумею устоять перед манящей музыкой, – я даже запасся ватными пробками, чтобы заткнуть уши, на случай, если она подействует на меня слишком сильно. Сверхъестественную мелодию я различил там же, где и в первый раз, и вновь ощутил то же влечение. Однако теперь я вошел в открытые ворота!
Не знаю, сумею ли я описать этот город. Я чувствовал себя муравьем, ползущим по этим титаническим мостовым, среди неизмеримых вавилонских башен этих зданий, среди его улиц и колоннад. Повсюду высились столпы, обелиски, пилоны у входа в здания, подобные храмам, рядом с которыми храмы Фив и Гелиополя показались бы крохотными.
А уж обитатели города! Как описать их, какое имя им дать? Я думаю, те блистающие существа, которых я увидел поначалу, – не жители города, а лишь посетители: быть может, из какого-то иного мира или измерения, как и я сам. Настоящие его жители – тоже великаны, однако они перемещаются медленно, торжественным, величественным шагом. Тела их наги и смуглы, конечности же как у кариатид: они так массивны, что, пожалуй, смогли бы поддерживать карнизы и архитравы своих зданий. Я страшусь описывать их во всех подробностях: ведь человеческие слова могут создать образ чудовищный и неуклюжий; а эти существа не чудовищны, они просто развивались в согласии с законами иной эволюции, среди иных стихий, в условиях иного мира.
Я почему-то не испугался, когда их увидел, – быть может, музыка овладела мною до того, что я забыл страх. Группа этих существ стояла прямо в воротах, и, когда я проходил мимо, они как будто не обратили внимания. Непрозрачные, гагатово-черные шары их огромных глаз остались бесстрастны, как изваянные очи андросфинксов, массивные, плоские, лишенные мимики губы не издали ни звука. Быть может, они лишены слуха: на странных, почти прямоугольных головах не заметно ничего похожего на ушные раковины.
Я пошел на звуки музыки – она по-прежнему слышалась откуда-то издалека и почти не становилась громче. Вскоре меня нагнали несколько таких же существ, как те, кого я прежде видел на дороге за стенами; они стремительно миновали меня и исчезли в лабиринте зданий. Вслед за ними появились другие существа, менее гигантские и без тех ярких надкрылий или доспехов, что у первых. Потом у меня над головой бок о бок пролетело два существа с длинными, прозрачными, кроваво-алыми крыльями, изузоренными замысловатым сплетением прожилок. Крылатые скрылись вслед за остальными. Лица их, наделенные органами неочевидного предназначения, явно не были мордами животных. Я был почти уверен, что это существа некоего высшего порядка.
Видел я и сотни медлительных, величественных созданий, которых счел за настоящих хозяев города. Однако никто из них, казалось, меня не замечал. Несомненно, они привыкли к куда более странным и необычным существам, чем мы, люди. Я все шел и шел, и меня обгоняли десятки самых невероятных созданий. Все они двигались туда же, куда и я, словно их влекло то же пение сирен.
Все глубже и глубже уходил я в дебри колоссальных зданий, влекомый этой отдаленной, эфирной, пьянящей мелодией. Вскоре я заметил, что звук то убывает, то нарастает, чередуясь интервалами по десять или более минут; однако при этом он постепенно, почти неприметно, становился все нежнее и ближе. Я дивился, как такое может быть, что музыка не теряется в этом замысловатом каменном лабиринте и слышна даже за стенами.
Должно быть, я прошел несколько миль в вечном сумраке квадратных сооружений, что громоздились надо мной ярус за ярусом и терялись в невероятной высоте янтарных небес. И вот наконец я вышел к сердцу города и тайне, что в нем скрывалась. Сопровождаемый и опережаемый множеством этих химерических существ, я очутился на просторной площади, в центре которой высился какой-то храм, куда громадней всех прочих. И из его многоколонного портала лилась музыка, властная, пронзительная и громкая.
Вступая в чертоги этого здания, я ощущал тот трепет, с каким приближаешься к святилищу некоего высшего таинства. И народы, что, должно быть, явились из всевозможных миров или измерений, брели вместе со мной и впереди меня титаническими колоннадами, чьи столпы были испещрены нечитаемыми рунами и загадочными барельефами. Также и темнокожие, колоссальные обитатели города стояли или бродили там, поглощенные, как и все прочие, собственными делами. Никто не заговаривал ни друг с другом, ни со мной; и, хотя иные мельком бросали на меня взгляд, присутствие мое явно воспринималось как нечто само собой разумеющееся.
У меня нет слов, чтобы описать, как все это удивительно и непостижимо. Ну а музыка? А музыка и подавно неописуема. Как будто бы некий благословенный эликсир обратился в звуковые волны – эликсир, сулящий дар сверхчеловеческой жизни и те высокие, величественные сны, что снятся Бессмертным. Музыка заполняла мой разум подобно надмирному опьянению, по мере того как я подходил все ближе к ее источнику.
Не знаю, что за смутная осмотрительность побудила меня, прежде чем идти дальше, заткнуть уши ватой. Я по-прежнему слышал музыку, ощущал ее странные, всепроникающие вибрации, однако же звук сделался глуше и действовала она не столь могущественно. Этой простенькой, обыденной уловке я, несомненно, обязан жизнью.
Бесконечные ряды колонн потемнели, точно внутренность длинной базальтовой пещеры; а потом вдали показалось мерцание мягкого света, отражавшееся на полу и в колоннах. Вскоре свет превратился в ослепительное сияние, словно бы в сердце храма включили гигантские лампы; и вибрации потаенной музыки все сильнее отзывались в моих нервах.
Колоннада вывела меня в залу – огромную, почти бесконечную; стены и потолок лишь смутно виднелись в недвижных тенях. В центре залы, вымощенной титаническими плитами, виднелся круглый провал, над которым словно бы парил фонтан пламени, что взмывал ввысь единым, длинным, медленно вытягивающимся языком. Пламя это было единственным источником света – и от него же изливалась безумная, неземная музыка. Даже сейчас, когда я нарочно заткнул уши, пронзительная, звездная нежность этой мелодии брала за душу; я испытывал неотразимое, чувственное влечение и головокружительный, неземной восторг.
Я тотчас понял, что место это – святилище, а существа из разных измерений, что явились сюда вместе со мной, – паломники, пилигримы. Были их десятки – а возможно, и сотни, – однако же все они терялись в космической безбрежности залы. Они толпились вокруг пламени, всякий на свой лад выражая благоговение: кто склонял свою необычную голову, кто совершал загадочные жесты преклонения нечеловеческими конечностями. И среди пения фонтана слышались голоса некоторых из них, низкие, точно гром больших барабанов.
Завороженный, я выступил вперед и присоединился к ним. Зачарованный музыкой и зрелищем устремленного ввысь пламени, я обращал так же мало внимания на своих нездешних спутников, как и они на меня.
Фонтан пламени рос и рос, покуда свет его не озарил конечности и лики колоссальных статуй, восседающих на троне позади него, – не то героев, не то богов, не то демонов из древних эпох этого инопланетного времени, что глядели из камня сквозь мрак непроницаемой тайны. Пламя сделалось ярчайше-белым, чистым, как ядро звезды; оно ослепило меня, а когда я отвернулся, перед глазами воспарили вуали замысловатых цветов, молниеносно меняющиеся арабески, чьих бесчисленных, необычайных красок и узоров вовеки не видывало человеческое око. Воодушевляющая теплота до мозга костей переполнила меня более насыщенной жизнью.
Музыка крепла вместе с пламенем – теперь я понимал, почему она звучит то громче, то тише. Я смотрел и слушал, и вдруг безумная мысль зародилась в моем мозгу – мысль о том, как же прекрасно и сладостно было бы броситься вперед, ринуться вниз головой туда, в поющее пламя. Казалось, музыка твердила о том, что в этот миг уничтожающей вспышки я обрету всю радость и торжество, все величие и восторг, которые она сулила мне издали. Музыка манила; музыка молила переливами нездешней мелодии; и, невзирая на заткнутые уши, соблазн был почти неодолим.
Однако же ей не удалось лишить меня остатков рассудка. Я вдруг вздрогнул от ужаса, очнулся и попятился, в точности как человек, что испытывает искушение броситься в пропасть. Тут я увидел, что иные из моих спутников остались не чужды тому же смертоносному порыву. Двое существ с алыми крыльями, которых я уже упоминал, стояли вместе чуть поодаль от нас, остальных. И внезапно, шумно захлопав крыльями, они взмыли в воздух и понеслись в пламя, точно мотыльки на свечу. На краткий миг пламя вспыхнуло алым в их полупрозрачных перепонках, потом коротко полыхнуло – и оба исчезли, а пламя осталось пылать, как и прежде.
И тут, одно за другим, и прочие существа, представители самых разных ветвей эволюции, принялись бросаться вперед и исчезать в пламени. Были там существа с полупрозрачными телами и иные, что переливались всеми оттенками опала; и крылатые колоссы, и титаны, шагавшие стремительно, словно в семимильных сапогах; и одно существо с куцыми, бесполезными крылышками, которое скорее ползло, чем бежало, – все, все устремились навстречу той же преславной погибели. Но никого из обитателей города среди них не было: те лишь стояли и наблюдали, бесстрастные, подобные статуям.
Я увидел, что столп пламени достиг теперь максимальной высоты и начал сокращаться. Он опадал медленно, но верно и вскоре сделался вполовину ниже прежнего. В это время новых актов самопожертвования более не происходило; и иные из стоявших рядом со мной существ резко развернулись и ушли, как бы преодолев смертоносные чары. Одно из высоких существ в доспехах, уходя, обратилось ко мне с речами, подобными трубному гласу, в которых отчетливо слышалось предостережение. Могучим усилием воли, снедаемый раздирающими меня эмоциями, я последовал за ним. На каждом шагу бредовое безумие музыки боролось с моим инстинктом самосохранения. Не раз пытался я повернуть назад. Мое возвращение домой осталось в памяти смутным и неверным, точно блуждания человека в опиумном трансе; а музыка пела у меня за спиной и твердила о том восторге, которого я лишился, о пламенной кончине, чей краткий миг прекраснее, нежели века смертного бытия.
9 августа. Я попытался было сесть за новый рассказ, но так ничего и не написал. Все, что я способен вообразить или облечь в слова, – все кажется таким плоским и ребяческим по сравнению с миром непостижимых тайн, который мне открылся! Искушение вернуться туда преследует меня неотступно, зов этой музыки, что запала мне в душу, милее голоса возлюбленной. Меня постоянно терзают вопросы без ответа, травит душу то, как мало я постиг и понял. Что это за силы такие, чье существование и действие я едва осознал? Кто обитатели этого города? Кто те существа, что приходят к священному огню? Что за слухи, что за легенды призывают их из чуждых царств, с дальних планет сюда, навстречу неописуемой опасности и уничтожению? И что такое сам этот фонтан пламени, в чем секрет его влекущего, смертоносного пения? Размышлять над этим можно бесконечно, но ответов нет и не будет.
Я планирую вернуться туда еще раз – но не в одиночку. Со мной должен быть кто-то еще – свидетель этого чуда и этой опасности. Все это чересчур необычно, на слово мне не поверят, – нет, нужно, чтобы кто-то подтвердил все, что я видел, испытал и предположил. Кроме того, другой человек, возможно, что-то поймет там, где я могу лишь теряться в догадках.
Кого же мне взять? Необходимо пригласить сюда кого-то из внешнего мира – человека высокой интеллектуальной и эстетической одаренности. Быть может, позвать Филипа Хастейна, коллегу-фантаста? Да нет, боюсь, Хастейн слишком занят. Но есть же этот художник из Калифорнии, Феликс Эббонли, который иллюстрировал мои фантастические романы. Эббонли из тех, кто способен увидеть и оценить новое измерение, если только у него получится приехать. Да, с его любовью ко всему странному и неземному эта равнина, этот город, эти вавилонские здания и колоннады, этот храм пламени – все это его просто покорит. Надо немедленно написать на его адрес в Сан-Франциско.
12 августа. Эббонли здесь: загадочные намеки в моем письме, где упоминалось о новых красочных сюжетах в его стиле, были чересчур соблазнительны, и он не устоял. Теперь я объяснил все как есть и подробно поведал ему о своих приключениях. Я вижу, что он во мне слегка сомневается, – вряд ли я могу его за это винить. Ничего, скоро он во всем убедится лично: завтра мы вместе отправляемся в Город Поющего Пламени.
13 апреля. Мне следует привести в порядок свои расстроенные чувства, собраться с мыслями и писать как можно точнее. Это будет последняя запись в моем дневнике и вообще последнее, что я напишу. Закончив, я упакую дневник и адресую его Филипу Хастейну. Пусть распорядится им, как сочтет нужным.
Сегодня я повел Эббонли в другое измерение. На него, как и на меня, произвели большое впечатление два одиноких валуна на Кратер-Ридже.
– Они выглядят как оплавленные обломки колонн, установленных богами, что явились в мир прежде людей, – заметил он. – Пожалуй, я начинаю вам верить.
Я велел ему идти первым и указал, куда следует наступить. Он повиновался без колебаний, и я имел уникальную возможность наблюдать, как человек мгновенно тает, обращаясь в ничто. Только что он был – а в следующий миг я видел лишь голую землю да лиственницы поодаль, вид на которые раньше заслоняла его фигура. Я шагнул следом и обнаружил, что он стоит в фиолетовых травах, утратив дар речи от восторга.
– Все это, – промолвил он наконец, – одна из тех вещей, коих существование я до сих пор лишь подозревал, но был не в силах намекнуть на них даже в работах, исполненных самого буйного воображения.
Меж рядов стоячих камней спускаясь на равнину, мы почти не разговаривали. Вдали, над кронами высоких, величественных деревьев с их пышной листвой, золотисто-бурые испарения слегка расступились, и перед нами открылись бледные дали бескрайнего горизонта; а над горизонтом, во глубине янтарных небес, громоздились ряды и ряды сияющих шаров и пляшущие огненные точки. Как будто отдернулся занавес иной вселенной.
Мы пересекли равнину и в конце концов достигли того места, куда доносилось пение сирен. Я предупредил Эббонли, чтобы он заткнул уши ватой, но он отказался.
– Нет, не хочу притупить никакие новые ощущения, которые могу испытать, – пояснил он.
Мы вошли в город. Рассматривая все эти огромные здания и местных обитателей, спутник мой пребывал в подлинном артистическом экстазе. Я видел, что и музыка тоже овладела им: вскоре взгляд у него мечтательно остекленел, точно у курильщика опиума. Поначалу он то и дело отпускал замечания насчет здешней архитектуры и разнообразных существ, что проходили мимо, и привлекал мое внимание к деталям, которых я не заметил прежде. Однако по мере того, как мы подходили все ближе к храму пламени, это исследовательское любопытство угасало и все более и более сменялось экстатической погруженностью в себя. Замечания Эббонли делались все реже и отрывистей; он, казалось, даже не слышал моих вопросов. Было очевидно, что мелодия полностью одурманила и околдовала его.
Как и в прошлый мой визит, множество пилигримов тянулись в сторону святилища – и немногие оттуда возвращались. Большинство принадлежало к эволюционным типам, которые я уже видел раньше. Среди тех, что оказались новыми для меня, могу припомнить одно великолепное создание с лазорево-золотистыми крыльями, как у гигантского чешуекрылого, и переливчатыми, похожими на самоцветы глазами, будто нарочно выдуманными, дабы созерцать чудеса какого-нибудь эдемского мира.
Меня тоже, как и прежде, музыка поработила и околдовала, мало-помалу коварно извращая мысли и чувства, как будто влияла на мозг подобно тонкому алкалоиду. Поскольку я принял те же меры предосторожности, что и в прошлый раз, на меня она действовала не так сильно, как на Эббонли; однако же и этого оказалось довольно, чтобы я забыл о многом – в числе прочего, о том, как не по себе мне сделалось, когда мой спутник отказался воспользоваться тем же средством защиты, что и я. Об опасности, что грозила ему или мне самому, я более не думал – все это казалось чем-то далеким и несущественным.
Улицы тянулись, точно безвыходный лабиринт в ночном кошмаре. Но музыка надежно указывала путь; а кроме того, вместе с нами шли и другие пилигримы. Точно подхваченные могучим потоком, мы продвигались к цели своего пути.
Когда мы прошли через зал с гигантскими колоннами и приблизились к огненному фонтану, в мозгу у меня ненадолго вновь вспыхнуло ощущение опасности, и я еще раз попытался было предостеречь Эббонли. Однако все мои возражения и уговоры оказались тщетны: он был глух как машина и не желал внимать ничему, кроме смертоносной музыки. Его лицо, его движения стали как у сомнамбулы. И даже когда я схватил его и встряхнул что было сил, он словно ничего не заметил.
Толпа паломников была больше, чем в мой первый визит. Когда мы вошли, столп чистого, ослепительно-белого пламени вздымался выше и выше и пел во всесожигающем жаре и экстазе звезды, одиноко летящей в космическом пространстве. Вновь неизъяснимые звуки твердили мне о том, сколь упоительно погибнуть, подобно мотыльку, в огненном стремлении ввысь, о ликовании и триумфе мгновенного соединения с его стихийной сутью.
Пламя достигло наивысшей точки; и даже для меня его гипнотическое притяжение сделалось почти неодолимым. Многие из тех, кто был с нами, поддались зову – и первым уничтожило себя то существо, походившее на огромную бабочку. И еще четверо, принадлежавшие разным ветвям эволюции, последовали за ним с пугающей стремительностью.
Отчасти и сам подчинясь этой мелодии, в собственном усилии устоять перед смертельными чарами, я почти позабыл о присутствии Эббонли. И поздно уже было даже подумать о том, чтобы его остановить, когда он помчался вперед большими прыжками, торжественными и лихорадочными, будто начало некоего иератического танца, и головой вперед ринулся в пламя. Пламя охватило его, на миг полыхнуло белизной ослепительней прежнего – и все.
Медленно-медленно, точно нужные центры у меня в мозгу были отморожены, ужас пробрался, проник в мое сознание и помог развеять опасный месмеризм. Многие иные последовали примеру Эббонли – я же повернулся и бросился прочь из святилища и из города. Однако почему-то, чем дальше я уходил, тем слабее становился мой ужас; я обнаружил, что мало-помалу начинаю завидовать судьбе моего товарища и гадать, что за ощущения испытал он в тот миг, растворяясь в пламени…
И вот теперь я пишу это – и гадаю, для чего я вернулся назад, в мир людей. Ведь слова бессильны выразить то, что я узрел и пережил, ту перемену, что произошла во мне под воздействием неисчислимых сил в мире, коего прежде не ведал ни один из смертных. Литература – не более чем тень тени; и жизнь с ее бесконечной вереницей монотонных, однообразных дней нереальна и теперь лишена смысла в сравнении с великолепной смертью, какую я мог обрести, – величественная судьба, которая и теперь не закрыта для меня. У меня не осталось воли противиться неотвязной мелодии, что звучит в моей памяти. Да и… не вижу я причин противиться. Завтра я снова отправляюсь в город.