То ничего, то вдруг алтын.
Санкт-Петербург. Мариинский дворец
1 ноября 1880 года
ЕИВ Михаил Николаевич
– Государь, я вынужден просить вас принять мою отставку.
Валуев тверд, его сухое лицо с бакенбардами выражает угрюмую решимость. Что же, понимаю, этот шаг вынужденный для него, но сей господин весьма крепко держал в руках бюрократический аппарат министерств, что позволяло мне работать, не слишком опасаясь бойкота своих идей вездесущей гидрой чиновников самого разного ранга.
– Петр Александрович, вы хорошо подумали над сим прошением?
Даю ему последний шанс. Но что-то подсказывает мне, что ничего из этого не выйдет.
– Михаил Николаевич, простите меня, но ваш курс слишком резко расходится с тем, как я себе представлял будущее империи. Бойкотировать его мне совесть не позволяет, потому что вы каждый раз умудряетесь убедить меня в необходимости тех или иных мер… Но… я был уверен, что весь этот курс в целом ведет страну к катастрофе. Не скрою, в обществе зреет глухое недовольство предпринимаемыми мерами. И последнею каплей стал не вопрос о столице, а ваши проекты о гражданстве и о всеобщем образовании. Этого я не могу принять – никоим образом. Посему и прошу отставку.
– В высшем обществе?
– Не только в высшем, дворянство на местах тоже не в восторге. А от этого… Мы теряем поддержку у самой главной опоры трона. А я не хочу быть причастным к любым столь странным действиям. Революция сверху для меня столь же неприемлема, как и революция снизу.
Вот как запел!
– Петр Александрович, от чаю-то не откажетесь?
– Не откажусь… – устало и как-то совершенно безэмоционально соглашается уже бывший председатель Комитета министров. Потому как решение принять его отставку созрело сразу же, как только я увидел это прошение.
Но пока принесут чай, я хочу несколько слов рассказать о событиях, которые сей отставке предшествовали. 11 октября я совершил поездку в Тулу, инспектируя местные оружейные заводы. То, что Тула продолжала делать оружие, было для меня неожиданностью. На столь отсталой производственной базе! Посетил я и Мосина, который уже создал первый прототип своей трехлинейки. Тем более что имел помощь в виде серьезного финансирования и выделения ему рабочих рук, достаточных для того, чтобы опытный образец быстро оказался на рабочем столе. Винтовка была еще не обстреляна, но вид имела классической «мосинки», с которой наша армия прошла более полувека боевого пути. Правда, обратил внимание Мосина сразу на несколько деталей. Длина винтовки, рекомендовал ему сделать ее более легкой и укороченной по типу карабина. Понимая, что без штыка эту винтовку никто принимать не захочет – военная каста весьма консервативна и принцип штыкового удара еще никто не отменял, посоветовал сделать штык не отъемным, а с перекидным механизмом. Мушку следовало взять в кольцевой намушник, а затвор – удлинить рукоять и отогнуть ее книзу, дабы увеличить скорострельность. Подумать о двухрядном расположении патронов, дабы избавиться от отражателя, который представлялся мне самым ненадежным элементом конструкции, тем более что были уже готовы патроны под бездымный порох, в том числе с остроконечной пулей. Так что можно было смело экспериментировать. Но на все эти опыты я отвел конструктору не более года. В том числе и для того, чтобы составить технологические карты и выпустить первую сотню винтовок и карабинов его системы. В общем, все эти улучшения шли из одного высказывания Сандро, который напомнил мне, что красноармеец Немцев в сороковых показал метод скоростной стрельбы из мосинки, отстреляв за минуту 52 патрона и из них 49 уложив точно в мишень.
Расставшись с Мосиным, осмотрев цеха и встретившись с руководством Тульского завода, я заехал в Москву, где должна была состояться встреча с местным дворянством. Первопрестольная же кипела от слухов. Значит, все получилось так, как мы и хотели.
В Вороново как раз саперы заканчивали обследовать подземелья, используя прообразы противогазов, в них работать было сложно, но наши ребята стойко переносили сии трудности. По наущению Иоанна Кронштадтского были призваны несколько умелых лозоходцев, которые должны были показать, где в земле есть пустоты, где источники воды, где следует укреплять фундамент будущего дворца. Саперы наши посмеивались с этих двух мужичков, коим было сто лет на двоих, да вот только когда они указали на несколько заваленных тоннелей, к ним отношение изменилось. Седьмого октября один из лозоходов указал на большую пустоту неподалеку от остатков конюшен, сообщив, что там что-то есть! Саперы разобрали стены кирпичного тоннеля, идущего от дворца к конюшне, и вышли на лаз, который расширили, после чего попали в ту самую пещеру Али-Бабы, в которой нашли несметные сокровища! О том, что среди найденного были драгоценное оружие и предметы культа, стало известно весьма скоро. Прибывшие орлы из «Коловрата» весьма споро организовали охрану и перепись коллекции. Стало ясно, что найдены ценности из соборов Кремля и Патриаршей ризницы, считавшиеся похищенными Наполеоном. Ну и почти вся коллекция Оружейной палаты Кремля, а были там бесценные раритеты. Скульптуры и предметы искусства, принадлежавшие графу Ростопчину, считавшиеся также пропавшими, наличествовали в том числе. И все это надо было сохранить, учитывая начавшиеся дожди и первые ночные заморозки. Саперы стали оцеплением – внешним кольцом, внутреннее оцепление – люди Воронцова-Дашкова.
13 октября я, «привлеченный слухами о сокровищах», как писали газеты, точнее, имея точные данные, отправился в Вороново. После благодарственного молебна Иоанн Кронштадтский сообщил, что рядом с сокровищницей найдена комната, в которой замурованы шестьдесят восемь мужских тел, крепостных-строителей этой захоронки. Все верно – тут и концы в воду, и жертва, которая должна сохранить сокровища. Неужто дьяволу поклонялся граф Ростопчин – масон и гонитель масонов, впрочем, возможно, он давил только конкурирующие структуры? Этого мы уже не узнаем.
После чего я объявил свите, немногочисленным московским чиновникам и войскам, выстроенным для смотра, что страшные находки и преступления, что произошли на сей земле, слишком тяжелы, чтобы тут строить дворец, жилое помещение. А посему я принял решение передать эти земли под строительство монастыря, дабы монахи смогли отмолить и очистить землю от того зла, что тут имелось в избытке. Все церковные ценности будут переданы патриарху Всея Руси. После чего я сообщил о том, что обретение этих сокровищ имеет сакральный смысл. И пора столице государства вернуться в его сердце – Москву. О чем будет издан указ, после чего, не позднее лета следующего года, Москва вновь станет первой столицей России-матушки. После чего я сообщил и о том, что решил восстановить Зимний дворец – как гениальное архитектурное творение, и создать в нем музей-мемориал семьи Романовых с общедоступной галереей произведений искусства, куда войдут найденные тут картины и скульптуры. И последним штрихом – решение о строительстве в Санкт-Петербурге храма Спаса-на-Крови, в память о злодейски убиенных при взрыве в Зимнем дворце.
Скромные подсчеты показали, что только в драгоценных металлах мы получили более шестидесяти миллионов рублей, а еще в драгоценностях около тридцати, но вот эти шестьдесят можно было пустить в оборот, напечатав монет, а драгоценные каменья еще следовало продать, а сие дело не спешное. Но в Москве, куда я вернулся из Вороново, меня ждал еще один приятный сюрприз: московское купечество (в основном старообрядцы) преподнесли мне в дар три миллиона рублей как благодарность за возвращение к старине (в смысле за перенос столицы в Москву). Это было неожиданным, но весьма приятным бонусом.
Когда чай был выпит, а к печенью никто не притронулся, я сказал:
– Петр Александрович, надеюсь, ваша отставка не связана с тем заговором, который организовался вокруг господина Победоносцева и Макова? Хотя Маков – это так, ерунда, а вот остальные…
– Ваше императорское величество… – начал было опешивший совершенно Валуев, но я прервал его, жестом остановив жалкую попытку что-то внятное выдавить из себя.
Что, старый хрыч, не думал, что государь в курсе ваших закулисных тайн? Может быть, не в курсе всего, но проанализировать тенденции и выловить закономерности мы еще можем. Достаточно оценить – кто к кому и когда ездил. А зачем, это становится сразу ясно. Какой плюс в закрытии английских клубов – что вся политическая деятельность переместилась в салоны, а масонские ложи удалось взять под пристальное наблюдение. Так что да, мы в курсе…
– Еще раз, Петр Александрович, ваша отставка не вызвана тем, что вам придется в ближайшее время устранять последствия заговора, арестовывая ваших близких друзей и соратников?
– Михаил Николаевич, я о заговоре ни слухом, ни духом. Я понимаю, что недовольство растет, но составить комплот государю…
– Я верю вам, Петр Александрович, посему вашу отставку принимаю. А вот кого назначить на ваше место, сие решу в ближайшие дни. Пока прошу продолжить исполнять свои обязанности. Кстати, вам не кажется, что перенос столицы в Москву серьезно поломает планы заговорщиков? Не до переворота им сейчас будет. Как вы думаете? Ась?
Как ни странно, но после ухода Валуева Михаил Николаевич Романов, император и надежа России, по мнению не только революционеров, а еще и зажравшейся верхушки аристократии и предпринимательства – узурпатор и деспот, находился в прекрасном настроении. На какое-то время финансовые проблемы были решены, и можно было более предметно заняться делами небесными, сиречь воздухоплаванием. И начинать следовало, как рекомендовал опытный бюрократ и администратор товарищ Огурцов из бессмертной «Карнавальной ночи», с небольшого, минут этак на сорок, доклада. Для сего я высочайше попросил генерала Милютина поручить нашим генштабистам собрать материалы об аэростатах и аэронавтике за последние лет десять. Основное внимание следовало посвятить, естественно, военной сфере, но не забыть и о гражданском применении. Кроме того, обязательно просмотреть газетные и журнальные публикации, содержащие упоминания о новинках и изобретениях, касаемых воздухоплавания, в том числе и тех, которые казались фантастическими. Особо следовало отследить все работы в направлении управляемых полетов как аппаратов легче воздуха, так и построенных на ином принципе, подобно тому, над которым работает капитан первого ранга Можайский. В общем, как я подытожил, в перечень летающих объектов должны попасть все рукотворные механизмы, за исключением помела, ступы, ковра-самолета и им подобных.
Кстати, аналогичное поручение я дал и Дмитрию Ивановичу Менделееву. Тем более что в его биографии был, а в этой реальности должен быть полет на аэростате «Русский» с целью наблюдения за солнечным затмением. К этому времени Дмитрий Иванович сделал несколько серьезных открытий – так, из самарскита и гадоленита им был получен гелий, таким образом он доказал наличие гелия на Земле, а не только в солнечном спектре. Кроме того, им был выделен из гадоленита и бериллий, металл, который химик Гадолин принял за алюминий. Находка сиих элементов, кои имели свои места в таблице Менделеева, но не были еще найдены и свойства не были изучены, серьезно укрепила научный авторитет Дмитрия Ивановича. Ну а теперь меня прежде всего интересовали два важнейших вопроса: материал для оболочки воздушного шара, обеспечивающий максимальную герметичность, и способ добывания водорода, и желательно в больших объемах. Кроме того, я подбросил ему идейку по усовершенствованию существующей конструкции монгольфьеров, путем размещения на них вместо жаровни с углями специальной горелки, позволяющей эффективно и безопасно регулировать пламя. А обосновал сей прожект неким эпизодом, свидетелем коего я якобы оказался. Речь шла о попытках запустить в полет некое подобие «небесного фонарика», но вместо свечи была размещена зажигалка.
Отпустив наконец гордость российской науки, я стал ждать прихода Сандро, дабы, используя эффект послезнания, набросать список имен, фактов и вариантов решения вышеупомянутых проблем. Ибо добывать водород с помощью серной кислоты и железа не всегда возможно, особенно в боевых условиях. Для того, чтобы запустить в небо обычный полевой шар, требуется не менее семисот пудов расходных материалов и, соответственно, целый обоз из десятков повозок и не менее восьмидесяти лошадей. Но этого мало, если поблизости от места предполагаемого запуска нет реки или пруда, то полет не состоится. И даже использование стальных баллонов со сжатым водородом, как пытаются делать британцы, не решает проблему кардинально. Да, в результате уменьшается втрое размер обоза, несколько падает стоимость водорода, ибо его изготовляют в заводских условиях, но я чувствую, что это тупиковый путь. Скорее бы пришел сынуля, ибо в моей голове вертятся обрывки знаний из научно-популярных книг, которые нашептывают, что все можно сделать проще и дешевле, если применить электролиз воды. Но вот когда реализовали сей прожект, хоть убей не помню. А нам нужно не завтра, а желательно сегодня или даже еще вчера. Ибо помимо хронического дефицита денег, нам жутко не хватает времени. В очень узком кругу особо доверенных лиц я неоднократно повторяю фразу, которую самым бессовестным образом сплагиатил у товарища Сталина, чуток адаптировав к местным реалиям: «Мы отстали от передовых стран на несколько десятков лет. Мы должны пробежать это расстояние в пять-шесть лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут».
Наконец-то в дверь сперва постучали, а потом на пороге появился мой отпрыск и показательно почтительно осведомился:
– Разрешите, папа?
И лишь только тогда, когда дверь захлопнулась, он сменил тон на деловой и, предпочитая не тратить время на политесы, плюхнулся на стул напротив меня и, достав блокнот, вперил в меня вопрошающий взгляд. Пришлось затратить пару минут, дабы поделиться проблемой с памятью. Этот старый пенек в юношеском обличье внимательно меня выслушал и, скорчив сочувственную мину, успокоил:
– Не переживайте, папа. Это возрастное, и это не лечится. – Но припомнив некие прецеденты, коими иногда заканчивались для него подобные эскапады, например, приподнимание за шиворот и встряхивание, академик примиряюще поднял обе руки и объяснил причину своей грубоватой шутки.
– Дело в том, ученик, что нужный человек, способный решить проблему получения водорода из воды, уже работает на тебя, правда по линии подводного плавания, и конструирует новые аккумуляторы. Это Дмитрий Александрович Лачинов. Вот и озадачь его через Менделеева, кстати, в будущем он весьма комплиментарно отзывался о его работах. А побочный продукт при получении водорода из воды, если ты не забыл школьный курс химии, кислород. Тоже пригодится, особенно для подводных пловцов, да и в мирной жизни применение найдется.
Далее разговор перешел на конструкции дирижаблей, и Сандро дал мне очень толковый совет. Еще в прошлой жизни он на протяжении нескольких десятков лет выписывал множество научно-популярных журналов. И в одном из номеров «Моделиста-конструктора» было описание аварийного движителя для дирижабля, когда, попеременно сбрасывая балласт и изменяя объем оболочки и перекладывая рули высоты, можно было перемещаться в нужном направлении. Постепенно, в процессе обсуждения и перенапряжения мозгов, листы бумаги пополнились еще десятком фактов, несколькими формулами, фамилиями и иными ценными сведениями, которые весьма пригодились на будущем совещании.
Слава богу, что окружающие вполне усвоили мой стиль работы. Поэтому докладчик, в чине подполковника генштаба, говорил только по делу. И начал он с 1849 года, когда австрийцы сбрасывали на Венецию бомбы с аэростатов, затем было описание последующих европейских войн. Были упомянуты и работы над дирижаблями Анри Жиффара, Дюпюи де Лома, Генлейна, братьев Тиссандье и других конструкторов. И опять в итоге вырисовывалась печальная картина: Германия, Англия и Франция лидировали в Европе, а наша держава отставала. И даже созданная в 1869 году Комиссия для обсуждения вопросов применения воздухоплавания к военным целям не исправила положение. Поначалу была освоена техника добывания водорода и светильного газа и построены первые воздушные шары, но позже ретрограды в армии поставили на этих работах крест. Генералам времен Очакова и покоренья Крыма больше по душе были наблюдательные вышки – подъемные лестницы, чем аэростаты. И к началу 1876 года Комиссия прекратила свою работу. А то, что без необходимой разведки в очередной атаке погибнет несколько тысяч нижних чинов, так это не беда. Бабы еще нарожают. В общем, картина оказалась неприглядная, но я был к этому готов, ибо в разговорах с Сандро мы пришли к аналогичному выводу. Когда доклад был завершен, настал мой черед.
– Итак, господа, позвольте дать оценку сложившемуся положению. Плохо, очень плохо. Но у нас есть шанс исправить положение. Если провести аналогию, то в воздухоплавании сейчас сложилась примерно та же обстановка, как и на флоте перед закатом эпохи парусных кораблей и перехода к пароходам. Мы можем и обязаны сделать рывок. Тем более что благодаря уважаемому Дмитрию Ивановичу, – я вежливо кивнул Менделееву, сидевшему в окружении целой группы ученых и инженеров, – в Русском техническом обществе образован VII (воздухоплавательный) отдел и разработан пакет конкретных предложений, подкрепленных серьезными расчетами. А посему создается воздухоплавательная школа и соответствующий научно-технический центр. Будем доводить до ума существующие конструкции аэростатов и работать над перспективными проектами дирижаблей. А вы, господин капитан первого ранга, – я обратился к Можайскому, – возглавите отдел летательных аппаратов тяжелее воздуха. Но для серьезной научной работы нужно соответствующее оборудование. Господа, позвольте представить подполковника Пашкевича, создателя первой в России аэродинамической трубы, необходимой для исследования сопротивления движению снарядов.
Владимир Андреевич, одетый в новый мундир, с новыми непривычными для него подполковничьими погонами, вскочил с места и немного покраснел.
А я продолжил:
– Если вернуться к аналогии с флотом, то как невозможно строить новые корабли без испытания их моделей в опытовом бассейне, так и нельзя заниматься летательными аппаратами без серьезных расчетов и испытаний. И тут нужна аэродинамическая труба совершенно иного типа, созданием которой вы и займетесь. Вопросов много, а посему в перспективе следует создать научное подразделение, кое займется этими вопросами. Лично мне видится такое название: Центральный аэрогидродинамический институт.
После бурного и весьма обстоятельного обсуждения рабочих, технических и организационных вопросов сие длинное по времени совещание благополучно скончалось. Я отправился домой – ужинать в кругу семьи, но всю дорогу и почти весь вечер крутилась в моей голове мелодия, которую я даже пару раз пробурчал себе под нос: «Все выше, выше и выше стремим мы полет наших птиц, и в каждом пропеллере дышит спокойствие наших границ»[6].