Многоэтажки упирались в серое небо и нависали над головой угрюмыми наблюдателями, совсем как на Ленкиных снимках. Мелкий дождик разогнал детей с площадки и бабушек с лавочек. На новеньких тоненьких фонарных столбах трепыхались уже размокшие от дождей бумажки: «Пропал ребёнок. Михаил Попов, 16 лет. 6-го сентября днём вышел из дома и не вернулся. Если вы располагаете какой-то информацией»… – дальше список телефонов. Листы были распечатаны на древнем чёрно-белом принтере. В зернистом изображении можно было разглядеть только белый силуэт головы и плеч, будто выжженный или обведённый по трафарету распыляющейся серой краской. Совсем как на тех снимках, что ребята видели на заброшке. Ещё и смеялись тогда: «Вон как расправлялись с плохими работниками!»

– А ведь когда это развешивали, его уже не было. – Серёга, навьюченный рюкзаком, шёл впереди, рассеянно поглядывая на столбы. Они окружали двор хороводом, и на каждом – это объявление.

– У него старенькая бабушка. – Ленка шла за ним и на объявления старалась не смотреть. – Может, она и не видела, что расклеивает. А эти, кто распечатывал… Да совести у них нет! Хотя, наверное, поначалу удивились.

– Да чему удивляться! – Ваня. – Ты когда такое изображение в последний раз видела? У моей бабушки принтер лучше! Вот и решили, небось: «Лучше не сделаешь, так сойдёт».

Все четверо знали, что дело не в принтере.

– А как ты нас тогда нашёл? – Ленка догадывалась, что Ваня ответит, но отчаянно хотелось разрядить обстановку.

– Известно как, по воплям… – он даже хмыкнул, но получилось неубедительно. Наверное, каждый из ребят думал: «А если бы Ваня не успел, не открыл бы дверь…»

Страшно, чего уж там. Вроде белый день, а всё равно. Страшно вспоминать, страшно думать и говорить… Чего там говорить, когда все всё видели, и каждый не мог поверить даже своим глазам, своей памяти. И все понимали, что им тоже никто не поверит, остаётся действовать самим…

Заброшка из красного кирпича маячила в дождевой пелене и приближалась с каждым шагом.

– Ты уверена, что это сработает? – Настя спросила, наверное, в десятый раз. Ленка пожала плечами:

– У нас нет выбора. Либо мы его, либо оно нас. А потом и весь район по кусочку. Видела, сколько там… – она хотела сказать: «Окровавленной одежды», – и запнулась. Не хотелось говорить. Суеверно не хотелось говорить о чудовище, будто это может его призвать. Хотя им того и надо.

– А почему не серебряные пули, например? – Серёга все эти дни делал самострел. И сейчас потащил его с собой, хоть Ленка и отговаривала.

– А ты видел, сколько там серебряных украшений? – Сказала, и самой стало нехорошо. Ту сережку, что она нашла у самого забора, Настя таскала в кармане несколько дней, пока нечаянно не наткнулась. Забыла, забудешь тут! И когда наткнулась, не поняла сразу. Вытащила, глянула, и еще рассматривала, соображая, откуда это, ни она, ни мать такого не носят. Память щадит хозяев. Подчищает лишнее, иногда слишком быстро. Подчищает, затирает, чтобы ты не думала о плохом, чтобы не сошла с ума раньше времени. Серёжку Настя спустила в мусоропровод. Ещё прислушивалась изо всех сил, как она там мелко стучит, падая, бесшумно приземляется туда, где никто не найдёт, слишком маленькая в огромном баке.

Серёга притих, вспомнив печатку Анзура. Ребята прошли сквозь дыру в заборе, по коленям тут же зашлепала мокрая высокая трава. Все шли молча, не сговариваясь, к тому корпусу, где первый и последний раз видели это, хотя, наверное, оно могло быть где угодно.

– Само приползёт, – буркнул Серёга, идущий впереди. Хотя никто ему ничего не говорил. – Учует и приползёт. Держитесь кучнее.

Настя очень старалась «держаться кучнее», но тряпочные кеды быстро намокли, и она то и дело спотыкалась в траве. Перед лицом, как маятник, болтался шнурок Ленкиного рюкзака. Настя шла за ним, как загипнотизированная. Шаг, шаг, шаг… А потом опять запнулась, и мокрая трава ударила в нос.

Она не упала, просто широко шагнула вперёд, но удержалась. А когда выпрямилась, ребята были уже на несколько шагов впереди.

– Я здесь! – она крикнула, чтобы её подождали, меньше всего хотелось оставаться здесь одной, даже в пяти метрах от своих было неуютно.

– Вижу. – Знакомый голос, но не ребят. До мурашек, до ужаса знакомый…

Старик в белом халате брёл рядом с ней, как будто уже давно, как будто с ними сюда и пришёл. Олимпийский мишка на майке смешно ухмылялся с каждым его шагом. Сквозь моросящий дождь от старика особенно сильно тянуло цикорием и сладостями.

– Вы…

– Настя, подожди! – он смотрел на неё не хитро, не подмигивая, как ребёнку, как в тот раз, а спокойно и грустно, как на взрослую. – Настя, не делай этого!

Ребята уходили вперёд, удалялись с огромной скоростью, огромной, как Насте показалось, она сама не поняла, что это не они, это сама Настя невольно замедляет шаги.

– Настя, ведь это всё, что у меня есть. – Старик достал фантики. Аккуратненькие, разглаженные, яркие, будто только что разрезаны давно сгнившим древним станком.

Он говорил не о фантиках. Он говорил о чудовище, Настя как-то сразу это поняла…

– Это всё, – повторил он. – Ты ведь знаешь, каково это: скрести по дну. Знать, что вот-вот ещё чуть-чуть – и ничего не останется, ничего не будет, сгинет вся жизнь…

Сырая трава растворилась перед глазами. Настя увидела плед на дедовой кровати, жёлтую, глянцевую руку, из которой тянулись хищные трубки капельницы, уходящие вверх… И ничего уже не будет как прежде. Ни леса, ни дома, ни глупо погибшего драндулета. Только запах цикория в шкафу…

– Я не смогу без него! Не лишай меня его, Настя! – Голос гремел в ушах, и от этого подступали слёзы. Старик тоже. Старик так же… У него тоже есть… Пусть и чудовище, он его любит, в тот момент Настя это знала, как знала, что идёт дождь, хотя уже давно не чувствовала ни капель на лице, ни мокроты в ногах.

– Пожалей старика, Настя!

Что-то острое ударило в плечо, и дождь, и мокрая трава, и бесконечный красный кирпич заброшки, тонувший в дождевой пелене, – всё вернулось.

– Настя! – уже нормальный голос, не тот. Серёгин? Или Ванин?

К ней подбежала Ленка и стала трясти:

– Ты чего? Ты как? Хорошо Серёга увидел, мы бы ушли!

– Стоит столбом, сама с собой разговаривает. – Серёга. – Зовём – не откликаешься…

Настя трясла головой, ещё пытаясь смахнуть наваждение. Что значит: «Сама с собой?» Они что, не видели?

– Водички попей, расскажи толком. – Ленка торопливо открывала какую-то цветную газировку. Конечно, тёплую, конечно, успела взболтать. Бурая пена вырвалась наружу, брызнула на футболку и немножко в лицо. – Извини!..

Настя молча взяла бутылку, глотнула.

– Вы правда не видели? Старик…

– Не было никого!

– Ты одна стояла! Значит, он показывается не всем? Ваня, ты видел?

Ваня покачал головой:

– Стояла одна, говорила себе под нос.

Газировка ущипнула рот и ноздри, Настя наконец-то проснулась:

– Он любит его. Это… В подвале. Он будет его защищать!

Все замерли с открытыми ртами, ожидая от Насти ещё чего-то важного, хотя что тут непонятно-то, всё равно надо идти. Первым ожил Серёга:

– Говорил, не теряйтесь, держитесь кучнее! – он поправил рюкзак и пошёл вперёд к корпусу.

Дверь была заколочена досками крест-накрест: кто-то здесь побывал после них. Почему-то Серёгу это не удивило. Он достал припасённый ломик и стал молча отрывать доски. Ваня хотел помочь и стал копаться в траве, в надежде отыскать подходящую железку, хотя догадывался, что никакой железки тут нет. Её не может быть, потому что все, кто мог, кто пытался отрывать тут железки на металлолом или так, все, кто пытался рисовать здесь граффити, они все просто не успели.

В траве шмыгнула крыса, Ваня раздвинул стебли ботинком и увидел знакомую рыжую шкурку. Совсем недавно это было шерстью, длинной, волнистой и блестящей после шампуня (хотя купаться и чесаться Скотти ненавидел, только отцу давался). Мать собирала эту шерсть, относила прясть какой-то неизвестной бабульке, у которой ещё была прялка. Назад приносила клубки и вязала им с отцом всякое. Шарф из собачьей шерсти жутко кололся, но мать заставляла носить, потому что тепло. …Теперь это были неживые грязные сосульки. Только уши почему-то ещё выглядели шёлковыми, такими, как всегда, такими, как были…

– Столько же и от тебя останется! – шепнул кто-то рядом. Ваня обернулся, но никого не увидел. В шаге от него Серёга курочил дверь, девчонки вполголоса о чём-то переговаривались, а источника странного голоса не было.

– Ты же знаешь, как оно будет, сколько от тебя останется. Ты не видел того, что они видели, иначе бы испугался. Но ведь ты и сейчас боишься!

Пальцы замёрзли. Ваня почувствовал, как их скрючивает, сводит: на руках, на ногах. Говорят, от страха цепенеют, а ему было просто холодно.

– Иди домой, как тогда хотел. Иди…

Нога дёрнулась, будто сама, Ваня обернулся и увидел выход. Дыра в заборе, такая крошечная отсюда, наполовину скрытая высокой травой, она казалась такой близкой, такой спасительной. Несколько шагов, несколько шагов, и всё будет хорошо. Опять всё будет хорошо!

– Я думаю, он там! – это надо было сказать, чтобы смотаться. Ваня побежал к забору.

Уже через несколько шагов он услышал топот за спиной, прибавил ходу, потому что надо, очень надо было бежать. Голоса как из-под воды окликали его, он не обращал внимания, он бежал, пока что-то не дёрнуло его за шиворот.

Дождик закапал на лицо, серые тучи как будто опустились еще ниже. Трава колется.

– Ты чего, Вань? – Ленка. – Его там нет, отсюда видно.

– Ты его видел, да? – Настя.

Ваня сел на траву, и сразу стало мокро. За спиной колотили железом по дереву, кажется, Серёга решил не мелочиться, а просто выломать эту дверь. Правильно: путей к отступлению будет больше. Ваня встал и пошёл обратно.

В дневном свете, падающем из пустого дверного проёма, подвал выглядел не таким жутким. Ржавые следы на полу казались обычной грязюкой, тряпки – бывшая чья-то одежда – распиханы по углам, если не высматривать специально, то и не увидишь. Даже крыс нет, и это плохо. Там где тварь, там и крысы, значит, и её тут нет.

– Прибежит, – опять буркнул Серёга будто сам себе. Он, конечно, включил фонарь: еще несколько шагов – и опять наступит темнота. В луче блестели разнокалиберные трубы, из стен сочилась влага. Серёга шёл первым.

– Ну и где мы ходим? – Эхо уносило его голос в глубину подвала, туда, в темноту, куда не достаёт луч даже его Серёгиного дальнобойного фонаря. Долго выбирал, чтобы луч на много метров в любой темноте, чтобы всю нечисть видать. Ещё дольше ждал, пока придёт заказ, хватал телефон на каждое сообщение, да они из-за него столько дней тянули, не приходили сюда, из-за этого чёртова фонаря… В луче блеснула жёлтая табличка на форме охранника.

– Стой! – Голос был громким и властным. Серёга замер, как по команде, разжал пальцы. Дальнобойный фонарь шмякнулся на пол и укатился куда-то в глубину, под низкие трубы, где не достать. Темно. За спиной вроде ещё должен быть маленький дневной свет от снятой двери, а всё равно темно.

Охранник шагнул к нему из темноты, подошёл почти вплотную. В живот ткнулось что-то холодное. Серёга глянул и ахнул: автомат!

Блестящий, чёрный в темноте, тяжёленький на вид, как в кино про войну…

– Это оружие, – сказал охранник, как будто Серёга не заметил. – Знаешь, как плохо, как страшно быть безоружным? – От охранника пахло железом и старым автомобилем. У него были тёмные, совсем молодые глаза. И лицо. Знакомое? Серёга отстранённо подумал, что он на мушке и что у охраны такого оружия не бывает, где он взял-то?

– Ты знаешь, как страшно быть безоружным. – Теперь он не спрашивал, а утверждал. В больную руку как будто впились невидимые клещи, она дёрнулась, как чужая, мазнув охранника по лицу. Серёга не почувствовал прикосновения. Только боль в руке.

– Зачем ты хочешь лишить меня его? Оставь рюкзак. – Оставь! – он ткнул Серёгу дулом в живот. – Оставь!!!

Вспыхнул свет, Серёга зажмурился и получил по лицу. Не больно, ладонью, но всё равно щека горела, и глаза…

– Извини. – Это говорит Настя. – Ты выронил фонарь, а потом замер на месте. Это то, что я думаю?

Серёга моргал, прогоняя разноцветные пятнышки в глазах. Настя стояла напротив, опустив зажжённый фонарь (слазила, достала?), вокруг поблёскивали трубы, сочились влагой стены, а никакого охранника не было. Серёга взял у неё фонарь и пошёл дальше.

Подвал казался бесконечным. Вроде в прошлый раз покороче был, а тут… Ребята шли, шли, и никого вокруг, только крысы. Одна крыса, другая. Ленка как увидела, завопила, не от страха, от радости, что нашли! Где чудовище, там и крысы. Они всегда ходят за ним!

Их становилось больше. Каждую секунду они выползали из-под труб, пикировали сверху, сливаясь в один шерстяной поток, они текли-бежали дальше по коридору…

– Где твоя камера, Лена? Найди его… Он уже близко. И ничего не страшно, эффект экрана. Страшно, оно только в первый раз. Зато какой получится снимок! – Ленка обернулась. Говорившего видно не было. За её спиной шла Настя и опасливо поглядывала на крыс под ногами. Чего поглядывать, надо бежать!

– Идём! – Ленка не ждала ответа, ноги сами понесли её вперёд. Она бежала, ловко обгоняя ребят, только немного боялась наступить на крыс, укусят ещё, но они ловко уворачивались. Она бежала за ними, за потоком, перекрыв собой длинный луч света. За спиной кто-то бросил: «Куда?» – еле слышно, неуверенно, как будто сам не знает, зачем они здесь.

Крысы были быстрее. Ленка уже оставила своих далеко позади, бежала за серебристыми спинами, на ходу включая камеру на телефоне. С фотоаппаратом её бы не поняли, но телефон-то можно…

Что-то тяжёлое ударило в живот, Ленка охнула и посветила. Труба. Трубы. Широченные, низко, на уровне пояса. Серебристый поток крыс устремлялся туда.

– Найди его…

Ленка обернулась и зажмурилась: в глаза ударил луч фонаря. Она выронила телефон, и кто-то схватил её за руку.

Глаза слепило, даже сквозь закрытые веки. В руку, пониже локтя вцепилось как будто сразу несколько человек, каждый палец ощущался как целая кисть. Вцепилось и дёрнуло. По голове ударил глухой пустой металл, шаркнула, царапнув, краска на трубе. Руку выворачивало из плеча и тянуло-тянуло вниз! Только трубы мешали. Свободной рукой Ленка вцепилась в трубу, толстенную, не ухватить, попыталась оттолкнуться ногами и взвыла. Руку дёрнуло и будто обожгло текучей кипящей болью. С болью же пришло отрезвление, и в голову ударило простое слово: «Попалась!»

Беспощадный Серёгин фонарь освещал, как днём, старые трубы, Ленкину вывернутую руку и здоровенную серую пятерню этого на её руке. Она была похожа на огромного паука, вцепившегося всеми лапами в свою жертву, чтобы впрыснуть яд. Попалась!

Ленка взвыла, тихо, как ей самой показалось, и ей ответило только эхо. Облупленная краска шаркнула по лицу, что-то ударило в затылок.

Она лежала на полу лицом вверх, перед глазами блестела труба с облупленной краской. Она двигалась! Рука-паук продолжала тянуть, причиняя огромную боль, уходящую в шею, и грязный пол шаркал по спине рывками. Это она, Ленка двигалась, её тащили туда, под трубы, туда, где спряталось это…

Огромные пальцы, в несколько человеческих толщиной, перехватили её руку повыше локтя. Кожа на них была смуглой и грязноватой, будто ржавой в этом сыром подвале. На фалангах топорщились редкие чёрные волоски, толщиной, наверное, с хорошую леску, и ногти! Вроде обычные, человеческие, только огромные.

Руку опять дёрнуло, обжигая болью, и труба над головой резко ушла влево. Ленка завопила и попыталась перекатиться на полу, чтобы вырваться. Плечо рвануло с новой силой, над ухом треснула ткань, боль врезалась в голову и пульсировала там, как будто её проталкивают ступкой-рукой. Она рванулась ещё, и что-то хрустнуло в руке. Перекатилась на живот, клюнув носом грязный пол, запоздало услышала, как глухо что-то ударилось о трубы, попыталась вскочить.

В глазах забегали фонарики. Грязный подвальный пол поплыл цветными пятнами. Ленка запоздало глянула на свою руку (на месте!) и подумала, что, наверное, так и теряют сознание. Нельзя! Огромная лапа-паук высунулась из-под трубы по сустав и шарила по полу. Буроватые пальцы мелькали и переливались чёрным в луче фонаря. Ленка ещё помнила эту пасть, вроде человеческую, а увеличенную в несколько раз, будто это, играясь, показывает в лупу оскал.

Боль пронзала плечо. Раз! Ленка кувыркнулась ещё на шаг, подальше от этого. Далёкий грязный потолок расплывался в глазах: нельзя вырубаться. Оперлась здоровой рукой на грязный, отчего-то горячий, пол, ещё раз перекатилась, ещё на шаг, подальше, подальше, ещё полметра, они могут спасти.

В ушах шуршало и шумело, как будто падаешь в воду. Сквозь этот фоновый звук прорезался тонкий, разноголосый, но оглушительный писк. Крысы! Они здесь. Они ждут своего. По больной руке, по лицу, по ногам бежали маленькие лапки, царапаясь коготками. Они не кусались, нет. Отталкиваясь от Ленки как от чего-то неживого, они забирались на трубу, занимали места. Ждали.

Труба шевелилась. Из глубины глухо колотили по железу и шуршали. На пол с шелестом сыпалась облезлая краска, в луче показалась вторая рука. На запястье в Ленкину ногу толщиной напряглась мышца. Оно вылезало.

Ленка охнула: кажется, на крик уже не хватало голоса. Там, откуда, выходит звук, истерически колотилось сердце. Ленка опять попыталась вскочить, оперлась на больную руку: нет! Боль свалила на пол, шибанула в голову и глаза, серый подвальный мир поплыл, на этот раз от слёз. Пальцы вцепились в ногу.

Щиколотку сдавило, как будто перетянули стальным тросом. Новые слёзы брызнули, капнув чёрным на серый запылённый пол. Нет. Ленка помнит Мышку, помнит, как долго, как оглушительно… Нет! Надо достать оружие! Она упёрлась свободной ногой, взмахнула руками, снимая рюкзак. Рывок получился сильный, рюкзак шмякнулся на пол и брызнул стеклом. В нос ударил запах бензина… Сойдёт!

Внутренний голос заикнулся, что в рюкзаке блокнот для эскизов, паспорт и еще какая-то важная бумажка, о которой нелепо вспоминать здесь и сейчас. По животу мазнул бетонный пол, тварь притянула её к себе за ногу. Зажигалка! Ленка легко выдёрнула её из заднего кармана, чиркнула у самого рюкзака, пропитанного горючим… Даже искры нет. Зажигалку она потихоньку стащила у отца, проверила, конечно, но и тогда она зажглась не с первого раза. Ленка зачиркала ещё и ещё, но раздавались только тупые щелчки, говорящие, что всё.

Ленка оттолкнулась свободной ногой, попыталась уйти в кувырок. Больно шаркнула головой об пол, по ноге скользнули когти, врезаясь маленькой болью, в свете телефона мелькнуло совершенно спокойное лицо Серёги.

Они так и стояли, один за другим, с отрешёнными физиономиями, и не спешили на помощь. Замерли, как Настя тогда. Как Серёга. Они… Тварь потянула за ногу, Ленка завопила, и откуда-то взялся голос. Одна! Она теперь одна!

Нет уж! Ленка схватила первое, что попалось под руку: мягонькое, тёплое – сойдёт, – и запульнула в Серёгу. Оно летело бесконечно долго, разворачивая в воздухе маленькие лапки, руля голым хвостом. Крыса! Прекрасно. Что такое крыса, когда ты бороздишь носом грязный пол, пока чудовище утаскивает тебя к себе. Ленка схватила вторую (кажется, получила по пальцам острыми зубками, но кого это волновало!). Щиколотку пронзила настоящая боль. Ленка швырнула крысу – и попала.

Серёга вздрогнул, как будто разбудили, глянул на Ленку, моргнул и полез в рюкзак. Он копался там миллион лет. Ногу как будто дробили на тысячу маленьких осколков, Ленка отбрыкивалась вслепую, боясь обернуться. Где-то в темноте запоздало завопил Ваня.

Огонь вспыхнул перед самым лицом, промелькнул и звонко разбился где-то под трубами. На секунду ослабла хватка, Ленка бы не успела сама, но её выдёрнули рывком, подтолкнули за спину. Она влетела в Настю, повисла на ней, вцепившись в плечи одной рукой. Второй как будто не было, только боль, растущая из шеи.

– Проснись! – Ленка вопила это, наверное, чтобы проснуться самой, чтобы прийти в себя, помочь Серёге, а потом бежать! Настя моргнула и осовело глянула Ленке за спину:

– Он здесь?

– Да! – Ваня лихорадочно копался в рюкзаке, не сводя глаз с этого. Достал бутылку, чиркнул зажигалкой…

Оглушительный вой, вопль, как будто хором вопят от боли тысячи людей, мужчин, женщин, все голоса сливались в один, разносились эхом по подвалу, полыхали заревом, освещая высокие тени на стенах. Перед лицом промелькнуло пламя: Ваня кинул свою бутылку, и звон её утонул в этом вопле, и с ним крысиный писк. По ногам пробежали маленькие лапки, одни, другие, Ленка уже не смотрела, не считала, только отстранённо подумала: «Крысы спасаются».

Серёга опять толкнул её в спину:

– Бежим! – И они побежали. В воздухе воняло бензином и палёной кожей, светло было, как будто врубили сотню оранжевых ламп, и дым. Дым догонял. Крысы спасались по трубам, лезли под ноги, Ленка уже не разбирала, куда бежит.

– За что? – Голос был человеческий. Тот голос. Ленка бежала, не чуя больной руки, кашляла, видя перед глазами только крыс и лямку Серёгиного рюкзака. И всё-таки обернулась.

Далеко позади, уже очень далеко, за пеленой дыма, ревущий столб пламени среди покарёженных труб упирался в потолок. Он выл, как тысячи людей сразу, он танцевал, обжигая жаром Ленке лицо, хотя далеко же, далеко, а кажется – рядом. Старик стоял спиной к ним, прямо перед этим живым костром. Стоял и смотрел, как смотрят люди на свой горящий дом, не в силах уже ничего сделать, и оторваться тоже не в силах. Ленка не поняла, откуда она это взяла, при чём здесь дом вообще, но тоже притормозила.

– Бежим! – Настя дёрнула за больную руку. Ленка взвыла, но побежала.