Годы молодые с забубенной славой,

Отравил я сам вас горькою отравой.

Я не знаю: мой конец близок ли, далек ли,

Были синие глаза, да теперь поблекли.

Где ты, радость? Темь и жуть, грустно

                                               и обидно.

В поле, что ли? В кабаке? Ничего не видно.

Руки вытяну — и вот слушаю на ощупь:

Едем… кони… сани… снег… проезжаем

                                                    рощу.

«Эй, ямщик, неси вовсю! Чай, рожден

                                             не слабым!

Душу вытрясти не жаль по таким

                                                ухабам».

А ямщик в ответ одно:

                                  «По такой метели

Очень страшно, чтоб в пути лошади

                                              вспотели».

«Ты, ямщик, я вижу, трус.

                               Это не с руки нам!»

Взял я кнут и ну стегать

                            по лошажьим спинам.

Бью, а кони, как метель,

                           снег разносят в хлопья.

Вдруг толчок… и из саней прямо

                                           на сугроб я.

Встал и вижу: что за черт —

                         вместо бойкой тройки…

Забинтованный лежу

                             на больничной койке.

И заместо лошадей по дороге тряской

Бью я жесткую кровать

                                  мокрою повязкой.

На лице часов в усы закрутились

                                                стрелки.

Наклонились надо мной сонные сиделки.

Наклонились и хрипят:

                               «Эх ты, златоглавый,

Отравил ты сам себя горькою отравой.

Мы не знаем, твой конец близок ли,

                                            далек ли, —

Синие твои глаза в кабаках промокли».